Лотоса лепестки

Изнутри дома веяло почти могильным холодом и Цзян Чэн не мог ни отвести взгляд от дыры в крыше, ни заткнуть себе уши. Проклятые Вэнь Чао и Вэнь Чжулю. Первого — изувеченного, жалкого, совсем не похожего на того высокомерного ублюдка, который с явным удовольствием унижал их в Цишане — Цзян Чэну было ни капли не жаль. А вот второго хотелось стереть с лица земли, чтобы нечему было даже дойти до моста Найхэ*. Но Цзян Чэн медлил. Ждал, а Цзыдянь остро чувствовал бурю внутри него, свиваясь небольшой змейкой вокруг предплечья, готовый сражаться в любое мгновение. Ярость кипела внутри, не находя себе ни места, ни выхода. Тьма всё больше окутывала стены, оплетала каждую щепку, стремилась забраться под кожу Цзян Чэну. И он мог бы поклясться, что немного поблекли даже белые одежды Гусу Лань. Вот только до боли знакомый тонкий свист флейты не позволял уйти. Хитроумная печать не оставляла сомнений в том, кто её создал. Он здесь. Но даже появление Вэй Усяня не смогло погасить эту ярость, пусть и всколыхнуло душу Цзян Чэна. Капля облегчения обернулась чашей масла в огонь — совсем как тот, объявший Пристань Лотоса, казалось бы, только вчера. Полыхало тогда до небес — и так же горело сейчас внутри, заставляя Цзян Чэна дышать чаще, то и дело сжимая зубы. Цзыдянь тихо зашипел, касаясь уха кончиком раздвоенного языка. Ещё немного, ещё немного, совсем немного… Вэнь Чжулю, оставив призванного флейтой призрака, бросился на Вэй Усяня, и терпеть стало невыносимо. Этот вэньский пёс и так отнял у него многое и хотел отнять снова, посягнув на одного из близких, которого сам Цзян Чэн почти уже счёл потерянным. Нет, он не позволит. Оказавшись внутри дома, Цзян Чэн поймал Цзыдянь, обернувшийся крупным змеем с проблесками пурпура на чешуе, а потом вскинул руку. Послушный его воле, полный его ярости и памяти о потерянной хозяйке Цзыдянь бросился вперёд — а мгновение спустя Вэнь Чжулю бился в крепкой хватке, захлёбываясь собственной кровью. Цзыдянь впился ему в горло, разрывая его клыками, и нещадно ломал кости, обвивая кольцами сильного тела. И лишь когда ненавистный пёс замер, а потом тяжело рухнул на пол, что-то внутри Цзян Чэна взметнулось ещё раз и осело пеплом, а сжимавшие грудь тиски немного ослабли, позволяя вздохнуть свободнее. Пусть и с горечью того самого пепла на губах. Теперь он сможет достойно преклонить колени перед именами матушки и отца. Он отомстил.