Серия Драбблов

- Опять вы, - раскинувшийся на софе с бокалом в руке, Гилберт подбирается в более напряженную позу и устремляет непослушно-блуждающий взгляд на вошедшего. - Пьешь в одиночестве? Да это алкоголизм, Гил-кун. Прискорбно, в столь раннем возрасте… - Мне девятнадцать. - Хах, это, бесспорно, аргумент. - Соседнее кресло не занято, - в руке юноши мелькает яростно вращаемый револьвер. - Ты как никогда наблюдателен, Гилберт. - Отсядьте от меня, пожалуйста, - оружие замедляет свои обороты, будто готовое в любой момент среагировать по своему истинному назначению. - Да брось. Вон, почти бутылку вылакал – должен же ты стать хоть чуточку счастливее. Конфетку? – незваный гость сует под нос Гилберту шарик в цветастой обертке. - Без господина… - не обращая внимания на лакомство, севшим голосом говорит Найтрей. – Я никогда не буду счастлив. Возмущенно взметаются в воздух белые рукава, Гилберт морщится от этого фарса. - Фу, избавь меня от пьяных сентиментальностей. - Тогда уйдите, и не будет сента… семинт… - О да, бутылка вина дает о себе знать, - ткань рукавов укрывает чужие плечи, но руки не касаются, запрещая ободряющее прикосновение. - И прекрати со своей стрелялкой играться, а то ненароком лапку продырявишь – бо-бо будет. - Зачем ты постоянно приходишь? Что тебе надо? - А тебе? - Покоя. Я устал, Брейк. - От чего же? - От всего. От неопределенности, интриг, ожидания. От тебя устал. Не пропускаешь ни одного дня… нельзя же так. Уйди, пожалуйста. Ждет, сам не в силах пошевелиться. По щеке с пьяным румянцем скользят рваные края челки. Ее пряди белы, лишены цвета – так, быть может, природа не решалась принять существование этого человека. Человека ли теперь? - Ну что ты, словно я каждый вечер из тебя кровь пью? Стоять! - Ау… - вспышка боли в затылке разрывает сенсорную какофонию в сознании Гилберта, но это едва ли помогает понять происходящее, и он продолжает движение вниз уже по собственной воле - Гилберт, стоять, а не лежать… - Зарксис с визгом по паркету отодвигает низкий столик – от греха подальше, тянет Найтрея за плечи вверх, – ну что за бесполезная размазня. - А сам-то. - Не понял? – руки с плеч исчезают, но Гилберт садится самостоятельно, в прочем, по-прежнему на пол. - Ты забываешься, мальчишка. - Давай, ударь, - он впервые за вечер смотрит прямо на Шляпника. - Убей. Позабавишься, и мне полегчает, - неожиданное само-дозволение толкает Гилберта вперед, заставляет говорить едва осмыслив, манит алой радужкой так близко, обещая скорое разрешение всего, что тяготит: - Тьма без осознания несравненно лучше, чем эта! В которой лишь ты бельмом маячишь. Вытягиваешь остатки сил в своем бесконечном жертвоприношении к алтарю собственных иллюзий и самооправданий!.. - Замолчи, ты жалок, - тихо, и Гилберт едва ли слышит столь желанную угрозу. - Чем тебе опостылела так преданность, что раз за разом ты не устаешь рушить мою веру? Брейк бьет наотмашь, с ленцой. Ухнувшая куда-то вниз за секунду до взрыва злоба, оставляет после себя лишь звон досады. «Вера, значит? А вот это уже не про меня. Оно и к лучшему» - Черт. Я жалок. - Есть немного, - снисходительно улыбается Шляпник. «Подобное лечится подобным? Вранье. Оно его убивает.» Незаметно для самого себя, Гилберт оказывается в невесомом кольце рук, некрасиво уткнувшимся носом в фиолетовую рубашку на груди Брейка. И он не спешит что-либо менять, лишь поворачивает удобней голову. Закрытые веки щекочут кончики бесцветных волос с едва уловимым запахом – знакомым, человеческим. Брейк упирает острый подбородок в темноволосую макушку, с большой вероятностью догадываясь, что это не очень приятно. Пожалуй, потребуется еще бутылка, чтобы на завтра Гилберт ничего не вспомнил.