The Shoebox

Ремус сразу понимает по клубящимся тучам: шторм ─ Сириусвестник. Сириусвестник ─ для тех, кто не привык к миру Ремуса ─ это как предвестник, только гораздо опаснее, громче, заметнее. Это смена погоды, изменение влажности, потемневшее или даже сверкающее небо, новое направление ветра, которое несёт с собой особый запах, неприметный для большинства носов, но такой отчётливый и знакомый для Ремуса. В своей комнате, с раскрытой книгой на согнутых коленях, непричёсанный, Ремус застывает, так и не сомкнув зубы на сэндвиче. Он разворачивается, чтобы посмотреть в окно. Где-то вне зоны видимости, совсем низко под тяжёлыми облаками, слышен раскат грома, всё ближе и ближе. Ветер расшатывает деревья. Жар последних летних дней перемежается холодом, который предвещает дожди. Ремус знает, что любой здравомыслящий молодой человек на его месте закрыл бы окна и запер ставни, но ни для кого из этих здравомыслящих молодых людей шторм не Сириусвестник. Ремус кусает, жуёт ровно двадцать два раза и проглатывает. Тучи расступаются. Он приподнимается и глубоко вдыхает запах дождя, который ему нравится, и вслушивается в рокот мотора ─ дальше, чем гром, и не так хорошо слышен, но он точно есть, только если инстинкты не подводят. Теперь это дело времени.

***

Сириус склоняется над рулём, сильный ветер откидывает пряди с лица. Они были в двадцати минутах езды от побережья, когда дождь начался: сначала тёплый и слабый, он скатывался нежными дорожками по лицу Сириуса и оставлял смешные звуки на шлеме Джеймса. Теперь стеклянный занавес вокруг них ревел, грозно вспыхивал молниями, пока они мокли до нитки. Он сплёвывает воду и переводит мотоцикл на более высокую передачу, свирепо ухмыляясь в разинутую штормовую пасть. Сидящий сзади, Джеймс издаёт приглушённый вскрик ужаса, усиливая хватку на животе Сириуса. Если бы это был кто-нибудь другой на заднем сидении, Сириус вёл бы осторожнее. Но это шторм в конце лета, это Джеймс позади, и они не виделись с Ремусом целые месяцы, а ждать ещё пять минут, чтобы, гипотетически, спасти свои шеи, было бессмысленно. Впереди, сквозь дикие полосы дождя, он почти различает кривую крошечную тень дома Ремуса, прижатую к краю маленькой деревни, как муха к стеклу, и он думает о том, как Ремус будет кричать на них, когда увидит. Ну, точнее, он не будет кричать; Ремус никогда не кричит. Однако у него будет то выражение лица, когда уголки его рта шевелятся, точно пытаются сбежать в разные стороны, такое выражение напускной серьёзности, когда он изо всех сил старается не рассмеяться. Пересилив себя, он отчитывает их очень колкими словами; и даже в этом случае ему придётся отвернуться, как и всегда, как будто специально, чтобы Сириус не увидел эту тёплую, нелепую, глупую улыбку, вспыхнувшую на его лице. Они приближаются, Сириус прищуривается и видит маленькую серую фигурку в залитом жёлтым светом окне; он кричит, машет и бросается к нему.

***

Ответ простой: Сириус Блэк пытается его убить. Но когда, задумывается Ремус, Сириус Блэк не пытался его убить? Однажды Сириус ухитрился посадить Ремуса на метлу и отправил его, совершенно одного, навстречу солнцу, он пропустил весь завтрак и половину обеда, пока Джеймс, наконец, не спас его. Однажды Сириус счёл замечательной идею запрыгнуть на Ремуса во время Целебных Зелий, как раз, когда тот добавлял ключевой ингредиент. Котёл лопнул, а брови Ремуса были сожжены дотла; он напоминал крысу-альбиноса в ожидании, когда брови всё-таки отрастут. Был один раз, о котором Ремус старается не думать, это было хуже, чем убийство, случай, что не вписывается ни в одно из его уравнений. Переменная, которую он спокойно и методично стирает из каждого перечня, который может предложить ему жизнь. И вот, на этот раз Сириус устремляется к его маленькому, несчастному, беспомощному окну спальни, забрызгивает девственно чистые шторы матери моторным маслом и почти пробивает в оконной раме дыру в форме мотоцикла: он большой, медный, с круговыми линиями на гладком корпусе, привлекательный, если вы в этом разбираетесь. Ответ простой: Блэк пытается его убить. Над этим можно долго размышлять, но главный вопрос: что по-настоящему имеет значение? Спокойствие и здоровая психика или лёгкая дрожь, от которой бурлит кровь, вспышки молний и гром в животе, боль от одной только мысли, что он может не увидеть своих друзей ещё раз. Это не воссоединение ─ Ремус жалеет, что рядом с ними нет Питера ─ каждый раз, когда ребята разъезжаются на каникулы, Сириус и Джеймс отдыхают вместе, а Ремус остаётся один, изумляясь тому, как парни смеются в унисон. Он убеждён, что не ревнует. Это зависть. Есть разница. Даже сейчас, в оконной раме, освещаемые только случайными вспышками молнии, видно, как безвозвратно они сблизились друг с другом. Эти двое ─ это тёмные вихры и озорные глаза в жизни Ремуса. Они неразделимы по-своему, так, как могут быть неразделимы только двое мальчишек, двое лучших друзей. У них всё на двоих: квиддич, мотоциклы, склонность без всякого стыда бродить голыми, невосприимчивость к зрелости. Ремус отвлекается от нерадостных мыслей, ощущая прилив тепла. Он трогает левый уголок рта большим пальцем и выдаёт: ─ Привет. Вы всё так же не читаете прогноз погоды в Пророке, как я вижу. Что-то остаётся неизменным.

***

─ Вы всё так же не читаете прогноз погоды в Пророке, как я вижу. Что-то остаётся неизменным. На мгновение Сириус, свесившись с окна Ремуса, мокрый и перепачканный, как пёс, с одной из своих широчайших улыбок, бросает взгляд на Ремуса: бледная, сдержанная серьёзность в обрамлении тёплого янтарного света прикроватной лампы, волосы торчат в разные стороны, тощие лодыжки выглядывают из-под брюк. Сириус беспечно сообщает: ─ Я как раз хотел принять душ. ─ Ага, ─ соглашается Джеймс. Его мокрая рука покоится на шее Сириуса. ─ Он не брал в руки мочалку уже полтора месяца. Мерзость. ─ Не войдёте ли вы, немытые массы, ─ с мрачным весельем говорит Ремус, делая приглашающий жест рукой, ─ если только не хотите спуститься вниз, как все нормальные люди. ─ Ой, нет, ─ бодро отвечает Сириус, ─ мы и отсюда зайдём, спасибо. Он опускает грязный, звенящий ботинок на белоснежный подоконник, просто чтобы увидеть страдальческое осуждающее выражение лица Ремуса с нахмуренным лбом, которое казалось ему замечательным. ─ Я так не думаю, ─ твёрдо заявляет Ремус и отпихивает ногу Сириуса своими тонкими пальцами. ─ Вы можете зайти с чёрного входа. Он вскидывает голову, уголок его губ дёргается, и только сейчас Сириус замечает два длинных злых шрама, пересекающих спокойное лицо. Ремус с шипящим звуком втягивает воздух и невольно отшатывается ─ не сильно, но достаточно, чтобы заметить. Джеймс выпрямляется и поражённо выдает: ─ Лунатик! Совершенно не думая, Сириус протягивает руку и дотрагивается подушечкой пальца до места, где начинается верхний шрам, прямо под беззащитным глазом. Ремус отскакивает назад, как выпущенная стрела, думает Сириус, или как зелье, после того, как вы добавили последний важный ингредиент: шипит и грозится выскочить из котла. ─ Не надо, ─ голос Ремуса странный, непривычно высокий. ─ Прости, ─ шепчет Сириус, осторожно убирая руку, ─ я просто не ожидал. Ремус смотрит на него с настороженностью маленького дикого зверька, а Сириус чувствует себя глупым и хочет всё исправить. Он выдавливает смех. ─ Они шикарные, ─ говорит он, ─ правда, Лунатик, как будто ты дрался на мечах.

***

─ Они шикарные, правда, Лунатик, как будто ты дрался на мечах. ─ Вы сейчас опять промокнете, ─ говорит Ремус. Он не смотрит на своих друзей, которые всё ещё под дождем, всё ещё без зонтика, всё ещё ждут, когда он откажется от своих запретов и позволит им испачкать комнату грязными следами. У него в животе завязывается узел чего-то тяжёлого, возможно, сожаления или истинной боли шрамов ─ чёрт, точно, шрамы ─ спрятанной глубоко внутри. Снаружи, за облаками, он почти чувствует, как убывает луна. Теперь это не совсем круг, не совсем что-то вообще; когда оно меняется в своих ежемесячных вращениях, ноет океан и ноют кости Ремуса, его больные, почти артритные суставы, все сразу. Он высматривает луну в очередной вспышке молнии, но ничего не видит за клубящимися облаками. ─ Ну, чего, ─ бормочет он, ─ снимайте обувь и залезайте. Я принесу полотенца. ─ Хороший человек, Лунатик! ─ смеётся Джеймс. Шум двух перепачканных мальчишек, карабкающихся с такого же перепачканного мотоцикла, впечатляет. Как и хлюпанье их мокрых носков по половицам, от чего Ремус вздрагивает. Он не может оставить своих друзей сидеть, как идиотов, под дождём. Он также не может оставить их стоять здесь, пока дождевая вода хлещет с них ручьём на пол. ─ Стойте там, где стоите, ─ говорит он, ─ просто, стойте, я сейчас вернусь с полотенцами и чаем. ─ А можно…, ─ начинает Сириус. ─ Мотоцикл остаётся на улице, ─ обрывает Ремус. В его взгляде есть что-то предупреждающее, твёрдое, он смотрит не в глаза, а куда-то глубже. ─ Полотенца и чай, ─ эхом отзывается Сириус. ─ Да, сэр, отлично, сэр, как прикажете, сэр, ─ Джеймс отдаёт честь, дерзко улыбаясь. ─ Вернусь через минуту, ─ говорит Ремус и ныряет в дверной проём, испытывая большое облегчение от того, что остался один. Он слушает как дождь говорит с домом, как стучит по крыше, оконному стеклу; как успокаивает стук сердца. Ремус спускается по лестнице, потирая тыльной стороной ладони переносицу, щеку и шрам. Он чувствует себя глупым, неуверенным и голым.

***

─ Вернусь через минуту, ─ пробормотал Ремус и исчез за дверью со скоростью молнии. Они проводят его взглядами и ещё мгновенье вглядываются в запертую дверь. ─ Пфуух, ─ выдыхает Джеймс и поднимает брови, глядя на Сириуса. Тот угрюмо кивает. Джеймс задумчиво чешет мокрую макушку и продолжает: ─ Это что-то, на самом деле. На фото не выглядело так плохо. Сириус всё ещё сверлит взглядом дверь, стягивая куртку. Он не пускается в глубокие размышления, когда дело касается других людей, их тиков, неожиданных выходок, странных животных потребностей: это кажется ему пустой тратой времени. Он предпочитает прямые разговоры или, по крайней мере, незамысловатые ухищрения, с целью выхода на прямой разговор. Потому его беспокоит то, что он всегда очень хорошо отслеживает присутствие Ремуса, чувствует каждой частичкой своего сознания. Были времена, когда близость друга приносила яркость и лёгкость, а были моменты, как сейчас, когда Сириус чувствовал себя огромным неуклюжим слоном, нерешительным и слепым. Сириус, которого обучали двигаться грациозно с того самого момента, как он вообще начал двигаться, не понимал: то, что с ним делает Лунатик, чудовищно или увлекательно? С другой стороны, он терпеть не может скуку: он даже не считает овец, чтобы заснуть, поскольку это дурацкое занятие воспринимается его мозгом как сложная задачка по Арифметике. Своим, порой тревожным, влиянием Ремус никогда ему не надоест. Когда-то Сириус считал Ремуса скучным занудой, который не хочет или не может развеселиться. Оглядываясь на эти мысли сейчас, Блэк чувствует себя ослом. ─ Ты ведь не думаешь, что он злится из-за нашего приезда? ─ спрашивает Джеймс приглушённым голосом, снимая промокшую футболку и осторожно развешивая её на подоконнике. ─ О, нет, ─ отвечает Сириус с большей уверенностью, чем на самом деле чувствует. ─ Он рад. Он просто ещё не понял этого. Джеймс улыбается. Уже не в первый раз Сириус испытывает огромную, потрясающую благодарность к Джеймсу, который понимает его, подшучивает над ним, и в котором он всегда уверен. Они оглядывают друг друга с головы до пят. ─ Выглядишь как натуральный болван, ─ выдаёт Джеймс, что иронично, ведь он сам весь покрыт гусиной кожей и напоминает кота, которого так и не утопили. Несколько минут он слепо озирается по сторонам в поисках сухой ткани, но в итоге протирает стёкла очков о промокший пояс своих штанов. Сириус смотрит на это почти любовно, а потом с деланным презрением говорит: ─ Отвали, Поттер. Он дёргает майку наверх и через тонкую материю замечает силуэт Ремуса в дверном проёме с чайным подносом в руках. ─ Ну, здравствуйте, ─ декламирует Сириус с максимальным достоинством, которое только может иметь человек в рубашке, обмотанной вокруг головы, смахивающий на удава. Снова он сказал ерунду, растерянный и запутанный во всём, чём только можно; странно, необъяснимо счастливый. ─ Вы помогаете по дому? ─ Ага, ─ добавляет Джеймс, ─ и вы берётесь за безнадёжные случаи? ─ Я не застрял, ─ убеждает Сириус, извиваясь и, наконец, избавляясь от футболки, после чего бросает её мокрой серой кучей на пол.

***

─ Я не застрял, ─ говорит Сириус. Он ещё мгновение вертится в своей рубашке, а затем ему удаётся высвободить свои уже не мальчишеские, но ещё и не мужские конечности: острые локти на контрасте с гладкими волнами мышц предплечий, мощные ладони. Всё складывается воедино в геометрию юности, которой, думает Ремус, можно посвятить жизнь, пытаясь вывести формулы и теоремы. Это как-то связано с квиддичем, полагает он, эта лёгкость, с которой Сириус и Джеймс могут раздеваться перед людьми. У них нет шрамов, как у Ремуса, нескладных рук, неловких угловатостей тела. Раздеваться ─ их привычка, но не Ремуса. Как всегда, Сириус может твердить чепуху о том, что это базовый инстинкт, на котором держится жизнь. Его упрямство, его самоуверенность или тот внутренний свет, который его подпитывает, заставляет всех вокруг ему верить. Он снял рубашку, и теперь пятно влаги медленно расползается по деревянному полу. Ремус прочищает горло и стирает с лица улыбку. Вместо этого он чувствует, как кожа расползается, тянет шрамы. Он задаётся вопросом, похож ли он сейчас на Арлекина, поскольку ощущения именно такие: невнятная масса, обтянутая сшитыми друг с другом кусками ткани, за дрянной маской. ─ Полотенца, ─ слово простое, лёгкое, немного суровое; уголок изогнутых губ дёргается. Он провёл много времени, оценивая себя в этом вопросе, выдавал достаточно шуток, чтобы Сириус, Джеймс и Питер навсегда поняли, что он не такой уж жёсткий, каким должен притворяться ─ ради самого себя. ─ И чай, ─ полотенца перекинуты через руку, поднос он держит в другой. ─ Свитера в шкафу, вот тут, потому что я не Джиллиан и вы не такие загорелые, какими хотели казаться. Вот это обман. Поставив поднос на крошечный столик у кровати, он не может скрыть своего беспомощного комфорта от их присутствия: полуобнаженных, всё ещё блестящих от дождя, с волосами, прилипшими ко лбу, с каплями воды на носу и ушах. ─ Хороший человек, Лунатик, ─ говорит Джеймс. Он откидывает волосы назад и пытается сфокусировать взгляд на Ремусе. Тот сначала даёт полотенце Джеймсу, а потом трясет вторым, удерживая его между большим и указательным пальцами, как что-то противное. ─ Если бы я не брался за безнадёжные случаи, Сохатый, то я выгнал бы вас в ту же секунду, как вы приехали, а весь чай оставил бы себе. Ему пришлось учиться шалостям и озорству, потому что этого не было у него в крови. Это ювелирная работа по сшиванию характеров Джеймса и Сириуса и постепенному принятию этой гремучей смеси, что тесно сплетается со второй природой Ремуса; вторая закреплена намертво, она из цемента, бетона, мрамора и камня. Ремус не был рождён с этими инстинктами, но они его, и они уж точно у него в крови. Он решительно выступает против них. Это постоянная борьба и причина, по которой он не может позволить Сириусу стряхивать на него воду, касаться влажными пальцами испорченной кожи ─ следов прошлого полнолуния.

***

─ А весь чай оставил бы себе, ─ говорит Ремус с улыбкой. Он дразняще раскачивает оставшееся полотенце в одной руке, в то время как его взгляд скользит по Сириусу, который издаёт многострадальный вздох и протягивает руку. Щеки Ремуса слегка розовые то ли от напряжения, вызванного восхождением по шаткой лестнице, то ли от чайного пара, который окутывает его лицо и завивает кончики растрёпанных волос. ─ Полотенце, ─ строго говорит Сириус. Он чувствует, как вода стекает по его шее и собирается в лужицы на полу. Ремус в ответ бросает нахальный взгляд, которым очерчивает дорожку по вытянутой руке; у Сириуса что-то дрожит в животе. Ему хочется щелкнуть пальцами, вести себя по-идиотски, чтобы показать, будто он ничего не чувствует. ─ Довольно, будь так добр. ─ Сириус, где же твои манеры? Ремус дёргает полотенцем в дюйме от руки Сириуса. Он может творить совершенно нелепые вещи, как сейчас. Словно не Сириуса учили манерам, настоящим манерам, тем самым, для которых предусмотрен огромный фолиант, чтобы держать осанку, цепкие пальцы матери и её дыхание где-то в районе затылка, пока Ремус шлёпал по саду в грязных подгузниках. Однако есть вещи, которые Ремус знал с тех пор, как он едва вырос из упомянутых подгузников. Сириус не может представить, чтобы маленький ребенок знал об этих вещах, он, вероятно, и сейчас этого не понимает. Из-за этого Ремус вырос быстрее своих костей, так что теперь, в шестнадцать лет, он кажется потерянным в своём собственном теле, передвигаясь с безмерной, тонкой осторожностью и аккуратностью, как жеребёнок, только что сделавший первые шаги. ─ Можно мне полотенце, пожалуйста, о, самый терпеливый и понимающий из хозяев, на чьей территории я только и делал, что нарушал границы и источал воду, ─ исправляется Сириус. Улыбка Ремуса вспыхивает на лице, неловкая и прекрасная, прежде, чем он обретает контроль над собой. В этот момент рассеянности Сириус бросается к нему, хватает полотенце и обматывает им свои замерзшие плечи.

***

─ Можно мне полотенце, пожалуйста, о, самый терпеливый и понимающий из хозяев, на чьей территории я только и делал, что нарушал границы и источал воду. Сириус хитрит. Ремус видит это по лукавым огонькам во взгляде, по внезапному подёргиванию плеч, по тому, как напрягаются его мышцы живота. Он понимает, как всегда, слишком поздно, что проиграл. Сириус подходит к нему, выхватывает полотенце и начинает вытирать свои несчастные волосы насухо, как это уже сделал Джеймс, внезапно изолируясь от их выходок. ─ Ну, ─ пытается Ремус, ─ раз уж ты был так вежлив. Он дёргает прядь волос возле щеки. Он больше не обременён домашними делами, не раздаёт полотенца и не подаёт чай, и его руки кажутся пустыми. У него нет занятия, и он хочет этого немужского объятия со своими друзьями, хочет сам промокнуть и сбросить рубашку с маленькой дыркой на левом запястье, где он её жевал. Вместо этого он ставит три стула полукругом вокруг потёртого столика, который до сих пор служил прикроватной тумбочкой для его книг. ─ Сириус ─ три ложки сахара и побольше сливок ─ в синей чашке; а тебе, Джеймс, ─ красная чашка, с двумя ложками сахара. Устроиться в кресле нелегко, он елозит, опирается на спинку и вглядывается в большой палец правой руки. С краю под ногтем грязь. ─ Ремус, ─ недоверчиво произносит Джеймс. ─ Ты не видел нас целых три месяца и ... ─ Ну, ─ оправдывается Ремус, ─ кто-то должен притвориться, что сейчас не полночь и вы не приехали сюда в грозу на огромном уродливом мотоцикле.

***

─ Что ж, ─ с каким-то холодом замечает Ремус, ─ кто-то должен притвориться, что сейчас не полночь и вы не приехали сюда в грозу на огромном уродливом мотоцикле. Джеймс бросает взгляд на Сириуса. ─ К чёрту это! ─ Сириус удивлён и втайне обижен полным отсутствием энтузиазма у Ремуса после того, как они летели сюда под проливным дождём четыре часа, только чтобы увидеть его. Это глупо, и странная глупость, исходящая от твоего лучшего друга, совершенно невыносима; Сириус решает покончить с этим. Он втискивается прямо между Ремусом и чайным столом, мокрый и бесстрастный. Ремус глядит на него из-под ресниц. Очень осторожно, словно обращаясь с диким неприрученным зверем, он вынимает чашку из рук Ремуса и ставит её на столик. ─ Что ты…, ─ начинает Лунатик, но его прерывают безжалостной щекоткой. ─ Что, во имя всего святого…, ─ Ремус с трудом привстаёт, Сириус как можно мягче ударяет его головой и валит на пол. ─ Я скучал по тебе, ─ жалобно говорит Сириус, уткнувшись носом в шею Ремуса, как собака. Это его способ показать свою любовь: что-то физическое, простое, домашнее. Кожа на запястье Ремуса касается его обнажённого влажного плеча. ─ Слезь, ─ визжит Ремус, ─ слезь с меня, ты весь мокрый и ─ эй! ─ это было определённо неуместное прикосновение. Убирайся оттуда ... Сириус! Помоги, Джеймс, убери его от меня! ─ он смеётся, борется, отталкивает руки Сириуса своими руками. Наконец-то он стал похож на мальчика, а не на дворецкого с плохой маггловской картины. ─ Знаешь, есть люди, которые отдали бы всё за то, чтобы оказаться сейчас на твоём месте, ─ говорит Сириус, преувеличенно оскорбившись; Ремус наконец искрится под ним, напоминая, почему они проделали весь этот долгий путь. Сириус слегка урчит, довольно и приятно, и скребёт зубами по нежной коже горла Ремуса. ─ Джеймс! ─ доносится отчаянный вопль. ─ Джеймс! ... ха-ха, помоги мне! ─ Конечно, ─ протягивает Джеймс, неторопливо подходит к ним и садится Ремусу на голову. ─ Ну, вот, ─ говорит Сириус, очень довольный собой. ─ Разве ты не рад, что мы приехали?

***

─ Разве ты не рад, что мы приехали? Это не вопрос. Ремус дёргается под тяжестью Сириуса на груди и Джеймса, сидящего у него на голове. ─ Пжшьмиств мфпм фншншхф, ─ доносится до ребят. Получилось не то, что Ремус пытался донести. ─ Что-что, Лунатик? Ремус может рассмотреть Джеймса: тот сидит, склонив голову и обхватив левую щеку ладошкой, хлопает ресницами с ангельским видом. ─ Боюсь, что ничего не слышу через свои штаны. Ремус понимает, что выбор у него невелик: либо укусить Джеймса, либо сдаться. ─ Отвратительно, ─ Ремус наигранно сплёвывает мокрых брючных микробов, в то время как Джеймс вскакивает с возмущённым воем. ─ Он меня укусил, ─ лицо Джеймса выражает ярчайшее недоумение, ─ он меня укусил, Бродяга, у него острые зубы ─ и он укусил меня ими. ─ Мне пришлось, иначе я бы задохнулся, ─ Ремус скрещивает руки на груди. Его щёки пылают, он чувствует, какие они горячие и взмокшие. Во рту стоит вкус мокрого вельвета. Это вовсе не утончённый вкус, он словно выпил моторного масла. ─ Я могу с уверенностью сказать, ─ продолжает он, облизывая губы и сморщивая нос, ─ что это было несправедливо. Мальчишеский восторг охватывает его, когда он замечает смех в глазах Сириуса и угасающее, радостное негодование Джеймса. ─ Итак. На чём мы остановились? Ах, да. Месть. Ремус всегда с легкостью отыгрывался на парнях за их проделки. Сириус больше его, как и Джеймс: выше, шире в плечах, с мускулами, проступающими через одежду и гордой осанкой. Ремус же, со своими узкими запястьями, которых не бывает у парней-подростков, и торчащими лопатками, худой и невысокий. Тем не менее, ему всегда удавалось сбить Сириуса с ног ─ что не перестаёт удивлять парней каждый раз ─ и с этим знанием он налетает на Сириуса, опрокидывая того на спину. Ремус оказывается сверху, но лишь до тех пор, пока Джеймс не присоединяется к этой куче ног, рук и вихрастых голов. Втроём они катаются по полу, локти норовят попасть в глаза, чей-то палец у кого-то в носу, а колено в опасной близости от паха; живой клубок то рассыпается, то вновь стягивается в сопровождении хохота, прерванного вдруг неловким кашлем. Ремус замирает. У него во рту прядь волос Сириуса, тот, в свою очередь, пытается отдышаться куда-то в район шеи Ремуса, рука Джеймса застряла между их животами, пока сам он пытается встать, а потом, несомненно, убить своих друзей. Ремус думает, что он, скорее всего, встал утром не с той ноги. ─ Эм, ─ протягивает он, ─ привет, пап. ─ Подвал затопило, ─ сообщает Джон Питер Люпин. ─ А мотоцикл пытается ворваться в парадную дверь. Здравствуй, Сириус. Здравствуй, Джеймс. Кто-то из вас разбирается в осушающих чарах?