The Shoebox

Часть 4 Хэллоуин, 1975

Старая коллекционная карточка из шоколадной лягушки.

***

─ Знаешь, ─ говорит Джеймс, в сотый раз дёргая белые кудри, торчащие из его ноздрей, ─ чудо, что старик Дамблдор справляется со всем этим зудом, спутыванием и застреванием. ─ Что ж, возможно, его усы держатся не на жевательной резинке, ─ предполагает Сириус. ─ Кроме того, видишь ли, он Нестареющий и Мудрейший. Он научился преодолевать эти препятствия. Быстрее, приятель, мы опоздаем на нашу собственную вечеринку. ─ Как угодно. Я пытаюсь, понимаешь. Это… ах… апчхи! ─ Джеймс громко чихает, шмыгает носом и вытирается о богато расшитый рукав своего костюма, на который смотрит с отвращением мгновение спустя. ─ Может быть, у меня аллергия… у-ууф. ─ Если тебе от этого полегчает, то ты выглядишь жутко красивым, ─ любезно говорит Сириус с улыбкой, снимая шляпу и забавно хлопая ресницами, ─ меня всегда тянуло к мужчинам постарше. ─ О мой бог, Минерва, ─ выдает Джеймс, неплохо имитируя искрящийся баритон Дамблдора. ─ Не думаю, что это уместный разговор двух преподавателей одной школы. Сириус развратно хихикает и шлёпает его по заднице, как вдруг… ─ Напротив, ─ доносится слегка удивлённый и гораздо более богатый баритон. ─ Я поощряю все формы симпатии от своих подчинённых. У Альбуса Дамблдора имеется сверхъестественная привычка появляться во время самых непристойных разговоров, он оказывается позади вас в ту же минуту, как вы упомяните его имя. За очками-половинками плещутся ярко-голубые океаны радужек. Джеймс пытается подобрать свою челюсть с пола и надеется, что это ещё один студент в костюме МакГонагалл, а не сама МакГонагалл, стоящая под руку с директором. Строгое покашливание и хорошо спрятанный проблеск веселья подтверждают худшие опасения. ─ Считается, ─ пробормотала МакГонагалл, ─ что подражание ─ самое неподдельное проявление симпатии. Джеймс бросает взгляд на Сириуса. Они знают друг друга достаточно долго, чтобы общаться без слов: подёргивания бровей, изгиб губ, демонстрация зубов, резкое оттягивание мочки уха, почёсывание носа. Для кого-то ещё они просто нервные парни. Для Джеймса и Сириуса это долгий разговор, выходящий далеко за пределы их нынешней дилеммы. Джеймс трёт местечко под носом, беспокоя серебристо-белые волоски: Только без глупостей, Сириус. Сириус чешет за ухом: Хуже уже быть не может. Джеймс закусывает нижнюю губу, борода щекотно мажет его по груди: Да, но не делай ничего глупого и ничего глупого не говори. Сириус передвигает очки на носу, оставляя их почти на самом кончике: Прости, считай, что всё уже сделано. Джеймс теребит воротник его ─ Дамблдора ─ мантии: Чёрт. Сириус проводит большим пальцем по уголку рта, приосанивается: А сколько огневиски мы припрячем на потом? Джеймс морщит нос: Ты хотел сказать «сливочного пива»? Кашель совершенно неподвижной фигуры впереди привлекает к себе внимание парней, Сириус поправляет чёлку: Приступим. ─ Профессор МакГонагал, ─ начинает он со всем теплом и учтивостью, заложенной у него в ДНК и привитой особыми методами воспитания, и старается игнорировать проступающие в голосе панические нотки. ─ Вы знаете, я и не думал, что эта ночь может стать ещё прекраснее, как вдруг вы появились из-за угла. Джеймс тихонько взрывается. МакГонагалл награждает Сириуса невозмутимым взглядом поверх очков, хотя уголок её губ дёргается. ─ Мистер Блэк, это… Мне нечего вам сказать. ─ Скажите «Я знаю», Профессор! Я ведь не сдамся, пока вы не примите мои чувства, ─ всхлипывает Сириус. Будучи совершенно убеждённым в своей драматичности, он опускается на колено и снимает с головы потрёпанную шляпу. Он всегда был хорош в этом: в театральных постановках и безумных импровизациях, вещах, которые выглядели бы глупо в исполнении любого другого, но у него ─ и это не просто самомнение ─ они очаровательны и всегда завораживают. ─ Вы единственная женщина, полностью завладевшая моим вниманием. Я не могу думать ни о чём другом, я не ем, не сплю, всё только утаскиваю ваши вещи, страдаю и чахну над ними. ─ У меня сложилось впечатление, будто я не в состоянии удержать ваше внимание хотя бы частично в течение часа, ─ парирует Минерва, слегка приподняв подбородок, при этом уголок её губ дергается. ─ Ох, нет, ─ выдыхает Сириус. Находясь на вершине своего безумства, он хватает преподавательницу за руки. МакГонагалл бросает взгляд на Дамблдора, тот лишь пожимает плечами в ответ. Как и всегда, абсолютная невинность со сладким лимонным шлейфом. ─ Профессор, если я когда-либо казался отвлечённым на ваших уроках, значит, в тот момент, я мечтал о нашем будущем. О том, как мы резвимся в океане на песках Таити, катаемся на лыжах рука об руку по могучим Альпам, кормим очаровательных сирот в трущобах Бомбея… ─ Просто изумительное сходство, ─ выдает Дамблдор, и Сириус с некоторой гордостью замечает, как трясутся плечи профессора под сверкающей мантией. ─ В самом деле, Минерва, словно бы вам делает предложение ваш же близнец. ─ Что ж, я не вижу приложенных усилий со стороны вашего двойника, ─ говорит МакГонагалл, которая теперь, к радости Сириуса, слегка покраснела. ─ В самом деле, словно бы ему всё равно. ─ Мой коллега, ─ тяжко вздыхает Джеймс, ─ уже использовал все известные поэтические обороты, которые только способны предложить книги. Как смею я, давясь собственной бородой, соревноваться с его признаниями в бесконечной любви. Дамблдор издаёт кашляющий звук. Джеймс продолжает. ─ Но! Война не окончена, пусть даже сражение проиграно. И тут он падает на колени, молясь всем известным богам шалостей, которые могли бы наслать на него мерзопака, о том, чтобы его борода ─ причина всех неприятностей ─ не слетела. Он щурится, фокусирует взгляд, полный страсти, на смеющемся лице профессора. Окружившие их студенты удивлены, в шоке ─ их реакция по истине божественна. Собирается толпа, что только подбадривает парней, делает каждое следующее их действие смешнее предыдущего. ─ Я, признаться, сконфужен, Директор. Это как смотреть на себя в зеркало… ─ Обожает делать это, знаете ли, ─ поясняет Сириус заговорщицким шепотком. ─ Постоянно у зеркала, для него это как рай, рай на земле! ─ … и впервые видеть истину! ─ Джеймс прижимает руки к груди, путается в копне седых волос, но умудряется достать их с минимальными потерями для бороды. ─ У нас не было выбора, пришлось поставить всё на кон… ─ И, не правда ли, мы привлекательны? Помните, про все формы симпатии, ─ Сириус хлопает ресницами. ─ … и надеяться, что наши старания не останутся незамеченными! Профессор МакГонагалл сдерживает смех, который угрожает разрушить ауру её спокойствия, словно треснувшая сахарная корочка на крем-брюле. Щёки Дамблдора порозовели. ─ Я и не знал, что в нашем учреждении преподают актёрское мастерство, ─ бормочет он, улыбаясь одними глазами на безмятежном лице. ─ О, нет, Профессор, ─ протестует Джеймс, ─ наши слова искренние, они исходят от сердца! ─ Прямиком из сердца! Настолько искренние, что оно даже болит, ─ активно соглашается Сириус. ─ Болезненно искренние, ─ подытоживает Джеймс, ─ на самом деле, нам бы следовало отлежаться в понедельник вместо занятий. Сириус пихает друга локтем и делает страшные глаза: Не наглей! Джеймс высовывает язык, делая это как можно более незаметно. Преподаватели переглядываются. ─ Насколько болезненна ваша искренность? ─ лукаво уточняет Дамблдор. ─ Я интересуюсь, чтобы определиться, стоит отпустить вас без наказаний или всё же запереть для вашего же блага. ─ Достаточно болезненна, чтобы заслужить эвтаназию? ─ МакГонагалл бормочет, и директор спокойно наступает ей на ногу. Зеваки хихикают, и Сириус тратит секунду, чтобы пожелать им смерти, прежде чем парировать. ─ О, ужасно больно, ─ говорит он со всей душой. ─ Как… как если бы ногу отгрыз флоббер-червь. Но, конечно, никакая физическая боль, никакое описание, которое я мог бы придумать, не могут сравниться с муками любви, которые я познал, ничто не может быть… Он вскакивает на ноги, всё ещё сжимая руку МакГонагалл, надеясь, что резкое движение простимулирует его вдохновение. ─ Хотя… как бы ни было больно просить об одолжении женщины, которая никогда не соизволит любить меня взамен, лучше любить и терять, ну и так далее, ─ неловко останавливается он, открывает рот и тут же закрывает. Джеймс наблюдает за всем с медленно нарастающей паникой: Давай, Бродяга, сделай же что-нибудь ─ к чёрту. Сириус стремительно сокращает расстояние и целует в губы декана своего факультета. МакГонагалл издает приглушённый вскрик и колотит студента по спине. Их шляпы сталкиваются. Как и очки. Сириус после короткой панической паузы решает, что высказал более чем достаточно. Он отпрыгивает и горячо смотрит на преподавательницу. Она выглядит, думает он, просто великолепно: ярко-красная, беспомощная, в замешательстве и, вероятно, ярости, но в то же время сохраняет своё величие. ─ Извините, профессор! Я просто… не мог больше сдерживаться! Я люблю вас! И это разрывает меня изнутри! Посчитав шалость удавшейся, Сириус хватает запястье Джеймса и несётся по коридору, преследуемый дружным хохотом и криком. ─ МИСТЕР БЛЭК! ДВЕНАДЦАТЬ МИЛЛИОНОВ ОЧКОВ С ГРИФИНДОРА!

***

─ Слышал, ты и профессор МакГонагалл разделили самые страстные объятия. Ремус одет в полотенце. Нет. В кусок ткани? У него в волосах листья. Или что-то такое. ─ Я слышал о ваших похождениях ─ их вся школа обсуждает, знаете; предложение руки и сердца, исторические и сумасшедшие дела и тому подобное ─ что ты вцепился в неё, как минога, и чуть не высосал её лицо ─ то есть, высосал её лицо её лицом. Ремус приглаживает волосы, и листья, свернувшиеся около ушей, опадают. ─ А ты встал на колено перед Дамблдором, Джеймс, ─ замечает Питер. Его голос приглушён белой простынёй, накинутой на голову, а через вырезанные щели виднеются восхищённые глаза с хлопающими ресницами. ─ Как это случилось? Как ты это сделал? ─ Зачем ты это сделал? ─ поправляет Ремус. На ногах у него причудливые плетёные сандалии коричневого цвета. ─ Элементарно, мой дорогой Лунатик, ─ отвечает Джеймс, приглаживая усы привычным движением. ─ Да ты обожаешь так делать, не правда ли? ─ качает головой Сириус. ─ Грязный любитель усов. Не привыкай к этому, они тебе не идут. ─ Он так говорит, потому что моё чудное лицо скрыто, ─ громко шепчет Джеймс. ─ Ты такой идиот. В общем, ─ Сириус обращается к Питеру и Ремусу, лица которых сейчас выражают смесь восхищения и страха: страха, по большей части. ─ Конечно же, есть исчерпывающее объяснение нашему поступку, которое не включает алкогольное опьянение. Не смотрите на меня так! Она ведь и правда жутко привлекательна, ну, для своего возраста! ─ Я так испугался, что должен буду вытворить это же с Дамблдором, чтобы поддержать общее настроение, ─ говорит Джеймс. ─ Ты тупой дрочила. ─ Ну, сработало же! Мы не получили наказание, так? ─ Нет, всего лишь потеряли двенадцать миллионов очков! ─ Это смехотворно, у нас даже не было двенадцати миллионов очков. Она блефует. Чтобы скрыть свою любовь. Лунатик, ты купидон? ─ Не глупи, Лунатик ─ лесной эльф, ─ вклинивается Джеймс и понимающе улыбается Ремусу. ─ Верно? ─ Эм, ─ выдает Ремус. Джеймс замирает. ─ Я полагаю, это значит «нет»? ─ Нет. ─ Купидон? ─ с надеждой спрашивает Сириус. ─ Нет. ─ Я уже спрашивал, ─ говорит Питер. ─ Не купидон. И не Зевс тоже. И не человек-одеяло ─ такой вариант довольно неочевиден. Где-то под простыней Питер задумчиво кусает губу. ─ И он не Юлий Цезарь. И даже не спрашивайте, кто он ─ он не расскажет. ─ Конечно, не расскажет, ─ улыбается Сириус, ─ он же Лунатик. ─ Дабы спасти вас всех от сердечного приступа, открываю тайну… ─ Нет, нет, тебе запрещено рассказывать, ─ настаивает Сириус, ─ я не разрешаю. ─ Я вижу, что это бесполезно, ─ Ремус скрещивает расцарапанные руки на груди. Один шрам начинается на локте, проходит через всё предплечье и кончается на мизинце. Три короткие горизонтальные линии, старые, венчают запястье. ─ Лучше бы я был Приведением Номер 2. ─ Хм, погоди, а как звали того чувака? ─ Идём, ─ Джеймс толкает Сириуса в бок локтем. ─ Или от ужина ничего не останется. И это не я задержался, подвергая опасности репутацию МакГонагалл. ─ Это не означает, что я сдался! ─ Сириус цепляется за руку Ремуса и кусок простыни Питера. ─ Я думаю! ─ Мг, ─ бормочет Ремус.

***

─ Я понял! ─ восклицает Сириус после глотка сливочного пива. Ремус уклоняется как раз вовремя. ─ Это я на прошлой неделе, когда у меня кончились полотенца! ─ Нет, ─ говорит Ремус. ─ Хорошая попытка, кстати, ─ подбадривает Питер, ─ не сдавайся!

***

─ Нет, правда, Луни, вот сейчас я понял. Сириус надувает пузырь размером с его голову, зелёный, как спинка Сатурнии луны. Когда тот лопается и забрызгивает его начищенные, аккуратно сидящие очки, он выдаёт: ─ Тот чувак, который сказал «Эврика!». ─ Это был Эвклид, ─ Сириусу кажется, будто единственная причина, по которой Ремус не придушил его, заключается в том, что парня успокаивает шоколад. ─ Эвклид не носил мантию. ─ Чёрт возьми, ─ говорит Сириус.

***

─ Я, когда пьяный? Я делал кое-что довольно… ─ Нет.

***

─ Готов поклясться, что я выглядел именно так в тот раз, когда… ─ Нет.

***

─ Я не сдаюсь, ─ Сириус пытается натянуть безразличную маску, глядя в окно. Джеймс где-то сражается со своей бородой, Питера тошнит в туалете, ещё чуть-чуть и им пора выходить из замка в хижину ─ ежегодный ритуал, почти святой. Облака окрашены в цвета Хэллоуина: оранжевый, серый, серебристый, переходящий во тьму ночи. ─ Нет, нет, конечно же, ─ Ремус тянется к своей причёске, вновь поправляет листья за ушами. ─ Оно вертится у меня на кончике языка, ─ настаивает Сириус. ─ Как и кусочек жвачки, ─ Ремус показывает большим пальцем, и Сириус быстро втягивает её в рот. ─ Ты же мне не скажешь? ─ У тебя есть время до утра, ─ Ремус натягивает мрачную ухмылку. ─ Вот чёрт.  

***

В Визжащей Хижине всегда холодно, но в эту спокойную октябрьскую ночь Питер, закутанный в одно одеяло и одетый в простыню, отчего-то чувствует себя согретым. И это только частично связано с гигантским количеством конфет и сливочного пива, которое они вчетвером поглотили. У него был отличный день, за который он признателен друзьям. Наполненные шоколадом и многочисленными его разновидностями, ребята с трудом сохраняют мрачную атмосферу Дня Всех Неупокоенных Душ, но они стараются изо всех сил, и Питер отчаянно старается помочь в благодарность за дружбу.

***

─ О-о-о, я знаю хорошую! ─ Она про Почти Безголовое Приведение? Если да, то она нехорошая, Хвост. ─ Заткнись. Это хорошая. Она про… ─ Не говори, про что она! Просто рассказывай. ─ Точно-точно. Итак, одной, эм, тёмной и страшной ночью, одному маленькому ребёнку, по имени, эм, Марк, сказала мама: «Марк, сходи к мясникам, купи печень шпротвы для нашего, хм, нашего праздничного ужина сегодня!» ─ Фу-у-у, печень шпротвы? Что это за мать такая? ─ Мне нравится печень шпротвы. ─ Ну, да, ты же Тёмное Нечеловеческое Создание. Кто знает, что вам всем нравится? ─ Представляешь, я, кажется, начинаю чувствовать странную жажду человеческой плоти. ─ Заткнитесь и слушайте историю! Вы никого не уважаете. Честное слово, эти псы. ─ И, вот, вот она и пошла. Он пошёл. Он пришёл к мяснику, там была печень. Ой, стойте, его мама дала ему только семь сиклей! Я забыл сказать. Вот он подходит и спрашивает: «Сколько стоит печень шпротвы?». А мясник отвечает: «Семь сиклей, ещё у нас есть тыквенные пирожки на скидке, тоже всего за семь сиклей!» ─ Почему мясник продает тыквенные пирожки? ─ Его жена заставила. Короче, Марк соглашается, ясно? Потому что он любит пирожки. Он покупает эти пирожки, тратит на них все деньги и идёт домой. И когда он уже уходит, то вспоминает, что мама просила его купить печень! ─ Ну, он ведь знал об этом, правда? Я имею в виду, он же спросил, сколько стоит печень, а значит, очевидно, он знал, что должен был купить печень. ─ Он был забывчивый, Сириус, заткнись. ─ Да, заткнитесь. В общем, ему повезло, потому что он шёл мимо похоронного бюро. И там, эм, снаружи стоял открытый гроб со старой ведьмой. ─ Бр-р-р… ─ Просто так, посреди бела дня? ─ Там вывеска висела, что ли? «Трупы внутри», типа того? ─ Нет! Нет, это, эм, это просто был образец. ─ Образец? Образец трупа? ─ Это маггловское похоронное бюро. Я не знаю. Ну, неважно, Марку пришла в голову замечательная идея. Он достал палочку и вырезал у старой ведьмы печень. ─ Фу-у-у…! ─ Хвост, это отвратительная история. ─ Но захватывающая! ... В таком, каннибалистическом смысле. Прекратите на меня так смотреть! ─ Короче, эм, он вырезает печень, забирает, мама готовит её на ужин. И это самое вкусное, что они когда-либо ели! ─ И они даже не подозревают, что это печень не шпротвы? ─ Он знает, что печень не шпротвы, идиот, он же сам её и украл. ─ Ты говорил, что он забывчивый! ─ Вы все ─ самая худшая публика. Они доели, солнце зашло. ─ Потому что они доели печень? ─ Нет! Потому что наступила ночь. Солнце зашло, Марк и его мама легли спать. А потом они проснулись. Он проснулся. И услышал стук. Тук-тук-тук. Ой, нет, стоп! Не слышал он стук, он услышал голос с улицы: «Марк. Ма-а-а-а-а-а-арк! Я снаружи. Я хочу свою печень обра-а-а-а-а-атно!» ─ Это говорящая шпротва! ─ Сириус, отныне тебе запрещено разговаривать. ─ Ну, пожалуйста, вы двое… ─ … в общем! В общем, Марк перепугался, очевидно, он убежал и спрятался в своём шкафу, звал маму, но никто не отвечал. И, значит, сидит он, прячется в темноте… кто это так дышит? ─ Муа-ха-ха-ха-ха-ха-ха. ─ Отъебись, Сириус! Это совсем не смешно. Короче говоря, он там прячется и слышит «скри-и-и-и-ип», а потом тот же голос: «Марк, Ма-а-а-а-арк! Я внутри. Верни мне мою пе-е-е-ечень!». Он замирает. Даже не дышит. Совсем не двигается. А потом опять слышит «Тук. Тук. Тук». ─ А голос продолжается: «Марк, Ма-а-а-арк! Я тебя вижу! Верни мне печень!». И дверь в буфет распахивается настежь. ─ Господи Иисусе, а-а-а…! ─ Что? Что?! Джеймс?? ─ Клянусь, я только что почувствовал что-то… когти… ─ Муа-ха-ха-ха-ха. ─ Да отвали ты, Сириус! Боже. У меня чуть инфаркт не случился. ─ И что потом, что с буфетом? ─ Ну, никто не знает, но когда на следующий день к ним пришли соседи, то они обнаружили тела Марка и его мамы, их животы были вывернуты, и у них не было печёнок. ─ О-о-ох. ─ Чудесно. ─ Это хорошая история, Хвост. ─ Постойте-ка, на самом деле мы знаем, что случилось, верно? Я имею в виду, та пожилая леди. ─ Блэк, да ты настроен всё испортить! ─ Я думаю, его следует побить. ─ Совершенно верно. Подушки, Господин Сохатый? ─ Благодарю вас, Господин Хвост. ─ Нет, нет! Только не костюм! Мои чулки слезут…о-о-о, не-ет… ─ Муа-ха-ха-ха-ха-ха.

***

На складках белой ткани, сбившейся у колен Ремуса, лежит книга ─ его неизменная опора и поддержка. Название стёрлось из-за старости, и переплёт потрескался. Указательный палец зажат в середине книге, чтобы не потерять необходимую страницу. Чуть ниже того места, на которое указывает палец, едва можно разобрать буквы. По. Это одно из самых иррациональных и давних мечтаний Ремуса: читать друзьям Эдгара По, когда они действительно слушают.

***

─ А-ахгр, слезьте с меня, вы меня избили, довольны? Вы победили. Ауч. Ну ладно, Ремус. Твоя очередь. ─ У тебя опять одна из этих маггловских историй? ─ Они совсем не страшные, маггловские истории не могут быть такими страшными, как волшебные. ─ Я не обязан читать её вам, знаете ли. ─ Ну, я просто сказал. ─ Давай уже, Лунатик, читай. ─ Только если вы уверены, что вам не будет скучно. ─ Да ладно, Ремус, ты понял, что я хотел сказать. ─ Ну что же. Хорошо. «Сердце-обличитель», Эдгар Аллан По. ─ Это не он написал ту поэму про ворона? Больше ничего, всё такое. ─ Ш-ш-ш. ─ Точно, простите. ─ Да! я был, ─ как и теперь я, ─ нервозен, очень, очень, страшно нервозен; но зачем вы хотите называть меня сумасшедшим? Болезнь изощрила мои чувства, а не испортила, не притупила их. В особенности тонко было у меня чувство слуха. Я слышал всё на небе и на земле. Я слышал многое в аду. Так я сумасшедший? Слушайте же и наблюдайте, как здраво, как спокойно я могу рассказать вам всю историю. ─ Не очень спокойно, как по мне. ─ Засунь себе в рот носок, Сириус. ─ Носок. Засунь. Внутрь. Продолжай, Лунатик. ─ Я не в состоянии припомнить, каким образом первая мысль запала мне в голову; но, запавши раз, она преследовала меня день и ночь. Цели здесь не было никакой, страсти ─ никакой. Я любил этого старика. Он никогда не делал мне зла. Он ничем не оскорбил меня. Я вовсе не желал его денег. Мне кажется, причиною всему был его глаз… да, именно так! один глаз его был похож на глаз ястреба ─ бледно-голубой, с бельмом. Когда взгляд его падал на меня, вся кровь моя застывала в жилах. И вот, постепенно, мало-помалу, я задумал убить старика, чтобы избавиться навсегда от его глаза. ─ Звучит как тот… ты точно помнишь, Сохатый… этот Грозный Глаз Грюм… м-мпф. ─ Какой замечательный носок. ─ Итак, вот в чём состояло дело. Вы воображаете, что я сумасшедший. Сумасшедшие ничего не понимают, но посмотрели бы на меня! Вы увидели бы, как благоразумно я действовал, с какою осторожностью, с какою прозорливостью, с каким притворством я шёл к своей цели! Я никогда не был так ласков к старику, как в последнюю неделю пред его смертью. И каждую ночь около полуночи я поворачивал ручку его двери и отворял её, ─ как тихо отворял! Отворив несколько, чтоб просунуть голову, я продвигал туда потайной фонарь, закрытый наглухо, так что из него не выходило ни малейшего света; потом просовывал голову. О! вы засмеялись бы, если бы увидели, как хитро я делал это, как медленно-медленно поворачивал голову, чтобы не разбудить старика. Мне нужен был целый час для того, чтобы просунуть всю голову в приотворённую дверь и увидеть, наконец, как он лежит на своей кровати. Разве сумасшедший мог быть так рассудителен? Затем я осторожно открывал фонарь ─ как осторожно! Я открывал его как раз настолько, чтобы на ястребиный глаз упал одинокий, тонкий луч света. И я делал это целые семь ночей сряду ─ ровно в полночь ─ но глаз всегда был закрыт, и мне невозможно было приступить к делу, потому что меня беспокоил не сам старик, а злой глаз его. И каждое утро я смело входил в его комнату и спокойно говорил с ним и тоном задушевной привязанности называл его по имени и спрашивал, как он провёл ночь. Вы видите из этого, что он был бы необыкновенно проницателен, если бы подозревал, что в эту самую ночь, ровно в двенадцать часов, я наблюдал его сон. ─ А что потом? ─ Ну, он рассказывает нам, Питер, не так ли? ─ Он рассказывает нам о сумасшедшем преследователе, вот что он нам рассказывает. ─ Пытается нам рассказать. ─ В восьмую ночь я отворил дверь ещё осторожнее, чем прежде. Минутная стрелка на часах двигалась скорее, чем моя рука. Никогда до этой ночи я не чувствовал всего объёма моих сил, моей хитрости. Я едва мог сдерживать чувство торжества при мысли, что вот я отворяю дверь, а он даже и во сне не видит моих тайных дел и помыслов. ─ Понимаете, о чём он, да? Ауч! Это было больно! ─ У меня вырвался смех; может быть, старик услыхал его, потому что он задвигался на кровати, как будто в испуге. Вы думаете, что я отступил? ─ ошибаетесь. В комнате его царствовала непроницаемая тьма (ставни были заперты от воров), он не мог видеть, что дверь отворена, ─ и я всё больше и больше открывал её. Я уже просунул голову внутрь комнаты и хотел открыть фонарь, но мой большой палец соскользнул с жестяной застёжки. Старик вскочил и закричал: «Кто там?». Я не двигался с места и не отвечал. В продолжение целого часа ни один из моих мускулов не шевельнулся, и однако же не слышно было, чтобы старик лёг опять. Он всё сидел на своей кровати и слушал; так, как это делал я, ночь за ночью, прислушивался к часам смерти в стене. ─ Что ещё за часы смерти в стене? ─ Ш-ш-ш! ─ И это от тебя, Сириус? ─ Ну, теперь мне интересно. ─ Вдруг я услыхал тихий стон и понял, что это стон смертельного страха. Это не был стон боли или горя ─ о, нет! Это был подавленный звук, который вырывается из глубины души, переполненной ужасом. Он был мне коротко знаком. Много ночей, ровно в двенадцать часов, он выходил из моей собственной груди, усиливая овладевавший мною ужас страшным своим отголоском … Да, этот звук был хорошо мне знаком. ─ Он тронутый. ─ Можешь снова сказать это. ─ Я знал, что чувствовал старик в эту минуту, и жалел его, хотя смеялся в душе. Я знал, что он не спит с той минуты, как услыхал первый лёгкий шум и повернулся на своей постели. Я знал, что страх его всё усиливается; он старается вообразить, что этот страх неоснователен ─ и не может. Он говорит себе: «это скрипнул пол» или ─ «это крикнул сверчок». ─ Я знаю это чувство… эй! Хватит бросаться этим! ─ Всё напрасно, потому что приближающаяся к нему смерть накинула на жертву свою мрачную тень. Тяжёлое влияние этой невидимой тени заставляло его чувствовать присутствие моей головы в комнате, хотя он не видел и не слышал меня. ─ О-о-х. ─ После долгих и очень терпеливых ожиданий, не слыша, чтобы он лёг опять, я решился чуть-чуть приотворить фонарь. Вы не можете представить себе, как медленно и осторожно я это сделал. Наконец тусклый луч света, тонкий как нить паутины, вырвался из отверстия и упал на ястребиный глаз. Он был раскрыт, широко раскрыт ─ и я закипел бешенством. Я видел совершенно явственно этот глаз ─ безжизненно-голубой, с отвратительною плевою, взгляд, леденивший мозг в костях моих. Но я не мог рассмотреть ни остальных частей лица, ни фигуры старика, потому что, как будто по инстинкту, я направил луч света именно на проклятое место. Вдруг… (не говорил ли я вам, что все, что вы считаете сумасшествием во мне, есть не более как необыкновенная острота чувств?) вдруг мне послышался глухой, неясный, быстрый звук, подобный тому, какой производят часы, завёрнутые в хлопчатую бумагу. Мне хорошо был знаком и этот звук. Это было биение сердца старика. Оно усилило моё бешенство, как звук барабана возбуждает мужество в солдате. ─ Определённо, Грюм. Этот чувак, По, должно быть, знал его. ─ Но я всё-таки удерживался и не шевелился. Я испытывал, до какой степени неподвижно я могу держать свет над ястребиным глазом. Между тем, адский стук сердца усиливался. Он становился всё быстрей и быстрей, громче и громче с каждым мгновением. Должно быть, ужас старика дошёл до последней степени! Я говорил вам, что я нервозен ─ это правда. И теперь, в первый час ночи, среди страшного безмолвия старого дома, этот странный стук возбудил во мне непреодолимый ужас. Однако же несколько минут я удерживался и не шевелился. Но биение сердца становилось всё громче и громче! Мне казалось, что оно лопнет. И мною овладело теперь новое беспокойство: этот звук может быть услышан соседом. Час старика настал! С громким воплем я раскрыл фонарь и вскочил в комнату. Он вскрикнул ─ вскрикнул только один раз. В одно мгновение я стащил его на пол и закрыл тяжёлой периной. Потом я весело засмеялся, радуясь, что дело так подвинулось вперёд. Но ещё много минут сердце старика билось с глухим шумом. Впрочем, это не беспокоило меня: его нельзя было слышать через стену. Наконец оно замолкло. Старик умер. Я отвалил перину и начал рассматривать труп. Да, он был мёртв, мёртв как камень. Я положил руку ему на сердце и долго держал её так: ─ ни малейшего трепета. Старик мёртв. С этих пор глаз его уже не будет беспокоить меня! ─ С Грюмом так не сделаешь, да уж. ─ Если вы всё-таки считаете меня сумасшедшим, то оставите своё мнение, когда я опишу благоразумные предосторожности, принятые мною для того, чтобы спрятать тело. Ночь проходила, и я работал молча, но скоро. Прежде всего, я разделил труп на части. Я отрезал голову, руки и ноги. Затем я поднял три половицы и уложил всё это между балками. Потом пригнал доски опять на прежнее место так искусно, что никакой человеческий глаз ничего не мог бы заметить. Мыть было нечего: ни одного пятна, ни одного брызга крови! Я был слишком осторожен для этого. Могила вместила в себе всё ─ ха! ха! ха! В четыре часа утра я кончил работу. Темнота была такая же, как в полночь. Когда колокол прозвонил четыре, то послышался стук в дверь, выходившую на улицу. Я пошёл отворить её. На сердце у меня было легко: чего мне было теперь бояться? Вошли три человека, объявившие, что они полицейские чиновники. Сосед слышал ночью крик, у него родилось подозрение чего-то недоброго; он сообщил об этом полиции, которая и поручила этим людям сделать обыск на месте. Я улыбнулся; чего мне было бояться? Я ласково принял джентльменов. Что касается до крика, сказал я, то это я сам кричал во сне. Старик уехал за город. Я водил моих посетителей по всему дому; я заставлял их искать, хорошенько искать. Наконец я привел их в его комнату. Я показал им его богатства, целые и нетронутые. В энтузиазме моей уверенности, я принёс в комнату стулья и просил их отдохнуть здесь, между тем как сам, в дикой дерзости полного торжества, поставил свой стул на самом том месте, где лежало тело жертвы. ─ Полицейские были удовлетворены. Моя непринуждённая манера убедила их. Я был необыкновенно спокоен. Они сели, и между тем как я весело отвечал на их вопросы, они болтали об обыкновенных предметах. Но скоро я почувствовал, что бледнею, и стал желать, чтобы они ушли. Голова моя разболелась, и мне показалось, что у меня звенит в ушах. А они всё сидели и разговаривали. Звон становился все явственнее; я начал больше говорить, чтобы избавиться от этого ощущения, но оно продолжалось и приобретало какую-то определённость. Наконец я заметил, что этот звон раздается не в ушах моих. Без сомнения, я тогда очень побледнел. Я возвысил голос и заговорил скорее. Что мне оставалось делать? Это был тихий, глухой, быстрый звук, очень похожий на тот, который производят часы, завёрнутые в хлопчатую бумагу. Я задыхался, а полицейские всё ещё ничего не слышали. Я заговорил скорее, с большим жаром, но шум постоянно усиливался. Я встал и начал рассуждать о пустяках, возвышая голос и сильно жестикулируя, ─ но стук всё усиливался. Неужели они не думают уйти? Я тяжело шагал по комнате, как будто бы доведенный до бешенства замечаниями моих собеседников; но стук постоянно усиливался. О Боже! Что мне делать? Я был вне себя, я говорил вздор, я произносил проклятия! Я поворачивал стул, на котором прежде сидел, и двигал им по полу, ─ но стук всё-таки был слышен и всё усиливался. Он становился всё громче, громче и громче! А полицейские всё ещё шутливо болтали и смеялись. Неужели они не слыхали? Всемогущий Боже! Нет, нет, они слышали, они подозревали, они узнали, и издевались над моим ужасом! Я так думал тогда, так думаю и теперь. Хуже этой агонии ничто не может быть. Всякую пытку было легче вытерпеть, чем такую насмешку. Я не мог более выносить эти лицемерные улыбки! Я почувствовал, что должен закричать или умереть! И вот ─ опять! ─ громче! громче! громче! ─ Негодяи! ─ вскричал я, ─ перестаньте притворяться. Я сознаюсь! подымите доски! вот здесь ─ здесь! Это бьётся его гнусное сердце! ─ Вау. ─ Ага. ─ Лучше, чем поэма про ворона. ─ О, да.

***

Сириус счастливо дрожит и беззаботно откидывается, широко расставляет ноги, позабыв о том, что он в юбке. Наверное, это его любимый праздник без омелы. Они с Джеймсом неплохо повеселились сегодня, и если есть способ, чтобы закончить это с шиком, он приложит все усилия. Веет прохладой, их крошечные фонарики мерцают, а ветер скользит по клавишам пианино. Широко улыбаясь, он потирает руки от холода и наклоняется к костру, чтобы языки пламени зловеще отражались во впадинах его лица.

***

─ Ну, что, теперь я. Муа-ха-ха… ─ Хватит уже. ─ … Прости. ─ Ох, я полагаю, ты можешь начинать, если это необходимо. ─ Вы об этом не пожалеете… Была, значит, одна охренительная девчонка, да. И она жила со своими родителями в, ох, ну, допустим, я не знаю, допустим, в графстве Суррей. ─ Эванс живёт в Суррей! ─ Я знаю, идиот. Так вот, эта девочка, эта чудная рыжая девушка, она живёт в графстве Суррей с родителями, гадкой маленькой сестричкой и большим чёрным псом ─ её лучшим другом и любимым компаньоном, с которым она обнимается перед сном каждую ночь, прижимается к нему в своей лёгкой пижамке и гладит по большой пушистой голове. ─ Пошел ты, Блэк. ─ Что? Не будь занудой, Поттер, это всего лишь история. Что случилось, тебе страшно? ─ Нет, а вот тебе должно бы. ─ Ого! Кому-то здесь явно не хватает духа Хэллоуина! ─ А кое-кому не хватает кое-чего, напоминающего синяк. ─ Честно, вы двое. Я хочу послушать историю. Сириус? ─ Прошу прощения. ─ Большое спасибо, Господин Лунатик, приятно осознавать, что кто-то ещё имеет толику уважения к древнему искусству фольклора. О чем это я? Верно, эта девчушка и её собака… ─ Об этом мы уже слышали где-то двенадцать раз. ─ …итак, одним вечером её родители решили сходить поужинать вдвоем, понятно, и они оставили свою прекрасную беспомощную дочурку, шестнадцати лет от роду, наедине с её жуткого вида сестрицей. Они подумали, мол, ничего страшного, ведь её чертовски крутой пёс сможет защитить её от любой угрозы, так что они просто напомнили дочери, чтобы она закрыла все двери, перед тем как лечь спать. Родители ушли. Девочка обошла дом, заперла все двери и окна, кроме одного, что было в подвале и почему-то не закрывалось. Но она не сильно беспокоилась: окно ведь в подвале и всё такое. ─ Почему она просто его не заколдовала? ─ У тебя такая обязанность: задавать глупые вопросы? Ей запрещено колдовать вне стен школы! Она староста! Это может быть очень опасно! Суть в том, что она поднимается наверх, ужинает, переодевается в свою пижаму, очень короткую и ужасно милую, сворачивается клубочком на кровати, её тонкие пальчики легонько гладят пса в его любимом местечке между ушами. ─ Даже не смей говорить так об Эванс! ─ Джеймс, ты не мог бы проявить каплю достоинства? Спрячь эту штуку, ты сейчас выколешь кому-нибудь глаз. Это не про Эванс. Это Фольклор! ─ Сохатый, ты портишь всю историю! ─ Это правда, Джеймс. Но, Сириус, я не думаю, что ты можешь называть это «фольклором»; признай, что это несколько неуместно. ─ Ради всего святого, Лунатик, кто-нибудь позволит мне продолжить рассказ? ─ Я ничего не говорил! ─ За что я глубочайше благодарен, Хвост. Когда наступит революция, тебя не съедят. Я могу продолжать? ─ Отлично, не дай себя остановить, ты, большой извращенец из псовых. ─ Благодарю. Итак. Она отходит ко сну, верно. И через пару часов она просыпается из-за странных звуков в ванной: «Кап. Кап. Кап». ─ Я знаю, что это! ─ Ты больной человек, Питер Петтигрю. ─ Я имел в виду кран! ─ Может, вы заткнётесь? Значит, она слышит эти звуки, вот. Но кругом темно, примерно два часа ночи, она не хочет вставать, и ей немного страшно. В любом случае, она догадывается, как и наш умница Питер, что это, скорее всего, протекает кран. А он действительно протекает, поскольку наша воображаемая рыженькая девчонка не так уж хороша в Бытовых Чарах, как в остальных предметах. Она просто хочет проверить наверняка, так что она спускает одну руку с кровати, чтобы погладить пёсика, который хорошенько и успокаивающе лижет ей руку, потому что он Хороший Пёс. ─ Бродяга, ты грязный и отвратительный. ─ Да это не про меня, Джеймс Поттер, сколько раз нужно объяснять? Честное слово, Лунатик, мы можем похоронить его под половицами? ─ Нет. ─ Почему нельзя вести себя тихо? Мы так никогда не доберёмся до моей истории. ─ Крыса права. Почему же вы не можете замолчать? Кроме Лунатика, который любезно воздержался от внесения грамматических поправок в, по крайней мере, тридцать процентов моей истории, и, повторюсь, моя благодарность безгранична. ─ Я о твоей грамматике не сказал ни слова. ─ Ты сказал, что я «несколько неуместен». ─ Это не связано с грамматикой! Ты вообще понимаешь, что это означает? ─ Ш-ш-ш! ─ Конечно, понимаю. Как угодно! Итак. Успокоенная своим верным питомцем, она снова засыпает. Она отключается ненадолго, просыпается от звуков «Кап. Кап. Кап». В этот раз она слышит ещё и другие звуки, напоминающие скрежет когтей по дереву. Скр-р-р-р. Ск-р-р-р-р-р-ч-ч-ч. Теперь ей чуть-чуть страшнее, она садится в кровати, но вокруг так темно, а она слишком напуганная и сонная, чтобы вылезать, поэтому она снова опускает руку. Собака её лижет обнадеживающе, с лаской, и девочка засыпает. И вдруг она снова просыпается. Теперь стук капель не прекращается, а скрежет такой громкий, словно кто-то скребётся у неё в голове. Чёрт возьми, она в ужасе. Она тянется рукой вниз, но собаки нет. «Ну ладненько, ─ думает она, ─ я всего лишь посмотрю, это просто протекающий кран». ─ Это не просто протекающий кран, да. ─ Ш-ш-ш. ─ Тише, Питер… ─ И она заходит в ванную комнату. Слишком темно, ничего не видно. Трясущейся рукой она тянется к выключателю, несколько раз промахивается, и, наконец, попадает. Первое, что она видит ─ её собака, связанная, в шкафчике для полотенец, неистово скребётся по дверце. Скр-р-р-р. Скр-р-ч-ч. ─ Как собака скребётся, если она связана? ─ Поттер, я тебя убью. Просто скребётся. Боги. В общем, собака страдает и скребётся, девочка паникует. Она разворачивается. Медленно. На карнизе подвешено изуродованное тело её сестры, с которого на пол душевой капает кровь. Кап. Кап. Кап. А на стенке надпись кровью «Люди тоже могут лизать, милая». ─ Уф-ф. ─ Пф-вау, потрясающе! ─ Спасибо, Пит! ─ Мерзость, чёрт. ─ Извращенец. ─ Неудивительно, что ты так думаешь, Сохатый, ведь история про то, как кто-то лижет Эванс… фу, это ужасно. ─ Не будь таким извращенцем, Хвост, и помни: история не про Эванс. ─ Знаешь, Бродяга, сначала я подумал, что пёс ─ это твой двойник в истории, но теперь я думаю, возможно, ты ─ убийца. ─ Нет! Боже милостивый, Лунатик, что ты такое говоришь? ─ Просто, ты… тоже необычайно любишь лизать людей. Это правда, ты сам знаешь! ─ Но не беспомощных шестнадцатилетних девчонок! Хотя, постойте-ка… Но не притворяясь собакой! Хотя, постойте-ка… ─ Знаешь, в версии, которую я слышал, убийца прикончил собаку. Снял шкуру заживо, вообще-то. Отсюда и капли. И никакой сестры не было. ─ Послушай, Сохатый, есть такая маленькая штука, которую я люблю называть «художественная лицензия». Не нравится ─ расскажи свою чёртову историю. ─ Ладно! Может и расскажу. ─ Вперёд.

***

Джеймс играет с кончиком длинной белой бороды и пытается устроиться в своей огромной фиолетовой мантии. Шаткая кровать позади него скрипит, двигается взад-вперёд, подчиняясь порывам хэллоуинского ветра. Они с Сириусом взорвали семнадцать навозных бомб только за завтраком, и тринадцать из них – удачно неудачное число – в носках Снейпа. Последнее задание на сегодня – рассказать свою историю ребятам, наполненным тыквенным пирогом и чрезвычайным количеством конфет, пока их фонарики не погасли, а сон не разделил.

***

─ Да, что ты нам подготовил, Джеймс? ─ Ещё бьющиеся сердца, глаза Грюма и тронутые люди из историй По? ─ «Сердце-обличитель» ─ это классика, Сириус. ─ Пф-ф-ф-ф. Ауч. ─ Ты фыркаешь только потому, что чуть не обмочился на свою же ногу. Я всё видел. ─ Неправда! ─ Правда. ─ Ты такой же сумасшедший, как этот По. ─ Это классика! ─ Знаешь, что ещё классика? «Клаббертова лапка». ─ О-ох. ─ Как-то раз… ─ Нет, так не пойдёт. Нельзя начинать историю про привидения с «Как-то раз». ─ Ну, хорошо, одной жуткой, дождливой ночью, теперь лучше? ─ Гораздо лучше. ─ Одной жуткой, дождливой ночью, боже, храни Сириуса, когда одна семья уже собиралась ужинать, к ним в дверь постучали. «Откроешь, мать?» ─ спросил отец семейства у своей жены. «Я открою», ─ сказал их единственный сын ─ свет их сердец, радость их дома и так далее. Он открыл дверь, напротив него стоял уставший, седой старый солдат, промокший до нитки, изнемогающий от всех военных передвижений, ну, он же солдат, это понятно. ─ Совсем не страшно. ─ Пока не страшно, так что умолкните ─ и я продолжу. ─ Но ты неправильно рассказываешь. ─ Ты свою историю уже рассказал. ─ Хорошо, хорошо, загуби идеальную «Клаббертову лапку». ─ Итак, семья пригласила бедного усталого солдата к столу отужинать и выпить вместе с ними. Солдат с большим трепетом относился к огневиски, прямо как ты, Сириус, ха, после третьей рюмки его глаза потеплели, а после четвёртой он достал из своего кармана что-то, обёрнутое в носовой платок. «Видите это?» ─ спросил он, поднося свёрток к горящей свече. «Что это?» ─ спросил сын. Солдат развернул платок, и на стол упала грязновато-серая старая лапка клабберта, изуродованная в том месте, где её отрубили много-много лет назад, хотя кровь всё ещё выглядела свежей. Старая женщина ахнула, а сын живо заинтересовался, потому что это было охренеть как круто, отец не мог игнорировать блеск опасных когтей и наклонился ближе, будто его манили скрюченные страшные пальцы. ─ Давай, так её, клаббертова лапка, уродская, проклятая! ─ Итак, старый солдат поведал, что это совсем не обычная лапка клабберта, а волшебная, очень давно её заколдовали так, чтобы она исполняла три желания. «Это была проверка: какова природа судьбы? ─ говорил солдат, ─ узнать, может ли человек изменить свою судьбу, не сворачивая на тропинку разрушения». «Но откуда вы всё это знаете?» ─ спросила женщина, придя в себя. «Видите ли, мадам, ─ отозвался солдат, ─ я второй человек, которому попались три желания». «Лапка разрушила вашу жизнь, сэр?», ─ спросил отец. «Я скажу вам честно, ─ ответил солдат, ─ лучше бы я никогда в жизни не повстречал эту уродливую, проклятую клаббертову лапку». ─ Ну, вот опять, «уродливая лапка» … Эй! ─ Итак, перед своим уходом той ночью, старый солдат сказал хозяину дома: «Спасибо за ваше гостеприимство, добрый господин. Я заметил, что лапка привлекла ваше внимание. Это значит, что вопреки вашей доброте, я должен передать её вместе с последними тремя желаниями вам». Хозяин удивился, занервничал, но в глубине души он был очень доволен таким исходом: целых три желания могли хорошенько помочь его старой лачуге и неудачному бизнесу с мётлами, он не станет жертвой судьбы, как двое других волшебников. И кроме того, думал он, ведь солдат всё ещё жив, не так ли? И он был в хорошей форме, худой, как тарелки для фрисби. Тем не менее, он спросил жену и сына, как они относятся к использованию желаний. «Можно загадать что-то незначительное, ─ предложил сын, ─ освободиться от долгов ─ этого достаточно, чтобы мы были счастливы ─ это не слишком большое желание». Отец был рад тому, какой умный у него сын… ─ Почему же такой прекрасный, крепкий молодой чемодан живёт с родителями? ─ …рад тому, какой умный у него сын, поэтому, он так и поступил. «Я хочу триста галлеонов, чтобы избавиться от своих долгов», ─ обратился он к клаббертовой лапке. Но ничего не произошло. ─ Так и должно быть, если ты разговариваешь с клаббертовой лапкой. ─ На следующее утро деньги так и не появились. Хозяин лишь пожал плечами, возможно, старый солдат что-то перепутал, и лапка уже исполнила желания трёх волшебников. Он положил лапку на полочку в прикроватном шкафчике и пошёл завтракать. ─ Что было на завтрак? ─ Каша. ─ Отвратительно. Ему следовало бы пожелать яичницу с беконом. ─ Позже в тот день на пороге дома появился серьёзного вида волшебник в тёмной мантии. Женщина пустила его внутрь, ощущая необъяснимую тяжесть в животе. «Ваш сын, ─ начал серьёзный волшебник, ─ несчастный случай, никто не несёт за это ответственности, но, пожалуйста, примите эту скромную сумму в триста галлеонов и наши соболезнования, не станем поднимать шумиху». ─ Ого, а вот это жутко. ─ Итак, отец и мать погрузились в долгий траур, потратив все деньги на грандиозные похороны своего сына, что действительно смешно, потому что он всё равно мёртв, не так ли, зачем им блестящий гроб, если его закопают в земле? ─ В тебе заговорил разум, Сохатый. ─ Дни становились неделями, а недели ─ месяцами, как это обычно и бывает с неделями, и однажды ночью, проплакав несколько часов подряд на подушке, старуха села в постели. «Муж, ─ сказала она, ─ муж, у меня есть идея!». Она открыла ящик прикроватной тумбочки и вытащила лапку клабберта ─ уродливую, грязную и кривую, как никогда. «Я хочу, чтобы наш сын вернулся, ─ сказала она, ─ я хочу, чтобы наш сын вернулся к нам!». Старик был в ужасе. Он сразу понял, что в своём горе его жена была неопределённой и сразу подумала об их сыне ─ сгнившем, разваливающемся на куски, со свисающими на нём осколками блестящего гроба ─ который идёт по переулку и входит дверь. Однако, ничего не происходило, и они ничего не слышали, кроме звука собственного дыхания в полной темноте. Когда старик, наконец, расслабился, ветер переменился и облака побежали над луной, и когда сова начала плакать на дереве за окном, они услышали это: звук шагов, шаркающих по дороге в тишине ночи. Старуха выскочила из постели и побежала к двери, борясь с замками и засовом. Старик ничего не мог делать, кроме как сидеть в своей постели, хвататься за одеяло и вздрагивать, и он увидел прямо в окне изуродованную фигуру, которая спотыкалась на дороге, падала, тянулась, спотыкалась, хваталась костлявыми пальцами и приближалась всё ближе и ближе, и ближе… ─ И ближе, и ближе, и ближе. ─ Итак, старуха закричала с первого этажа: «Муж, помоги мне с засовом! Я едва могу дотянуться до него». Но старик не сдвинулся с места, до боли сжимая в руках клаббертову лапку. Что он мог сделать? Сгнившее существо, которое когда-то было его сыном, сейчас окажется в их доме, его жена из всех сил старается впустить его, а он беспомощно сидит в постели, окоченевший от ужаса и так далее, как вдруг он осознал: осталось ещё одно, последнее желание. Высоко подняв лапку над головой он закричал: «Хочу, чтобы мой сын вернулся в могилу!». В ту же секунду засов открылся, старуха распахнула двери, и… ─ И? ─ И? ─ …и снаружи не было ничего, кроме опадающих листьев, которые бились о дверь.

***

Сириус лежит совершенно неподвижно, слепо уставившись в тёмную, мрачную вершину потолка хижины. Он не может пошевелиться. И дело не в удобстве, дело в Существах, Подстерегающих его в укромных углах; ужасающие неуклюжие и мёртвые Существа, они в буквальном смысле давятся слюной в ожидании, когда он высунет ногу или палец, чтобы они смогли сорвать плоть с его костей и… Тук. Сириус резко садится, сжимая в руках простынь. Ветер свистит сквозь щели в деревянной стене. За всё время существования мира ещё ни разу нигде не было так темно, думает он. Тук. ─ Сохатый, ─ Сириус шепчет так тихо, насколько это возможно, тыкая пальцем в кучу ткани, которая, надеется он – о боже о боже ─ является Джеймсом. ─ Эй, Сохатый! Соха-а-а-атый. Ты не спишь? Джеймс издает феноменальный храп и плюхается на спину, шумно дыша через нос, что напоминает предсмертный хрип. Храпеть, да в такое время. Абсолютно не внимая Судьбе, которая теперь стучит ещё ближе. Сириус чертыхается и сворачивается в защитную позу, судорожно обкусывая ноготь большого пальца. Джеймс спит как мертвец (о боже о боже), на этой стадии его никак не разбудить. В иных случаях Сириус перепробовал бы всё, вплоть до разумного применения слюны, но это бесполезно, когда Джеймс так храпит. Тук. ─ Господи! ─ Сириус бросается в сторону своей последней надежды ─ к Ремусу, который удобно свернулся около дальней стены. ─ Лунатик! Лунатик! Ты не спишь? Лунатик? ─ М-м-п-ф, ─ невнятно раздается от него. ─ Уйди. ─ Нет, ─ говорит Сириус. ─ Что-то стучит. Просыпайся. Лунатик. Луни-Луни-Луни. Тук. Ремус низко рычит и переворачивается на другую сторону. Ранее сокрытое хищными тенями лицо теперь освещает полоска лунного света. Для Сириуса огромное облегчение видеть, что нос Ремуса, его рот, скулы, подбородок находятся на своём месте. Его никто не съел. Пока никто его не съел. Ремус сонно трёт глаза. ─ Что такое? ─ спрашивает он. ─ Время? ─ Я не знаю, ─ Сириус хватает его за плечи. ─ Послушай, Лунатик, ты просто должен… тс-с-с! Тише! ... Прислушайся. ─ Но что происх…, ─ Сириус накрывает рот Ремуса рукой. ─ Подожди, ─ одними губами произносит он. Тишина раздражающе тянется через всю комнату. Она насмехается над ним, Сириус знает, она дразнит его, продлевая агонию ожидания. Облака двигаются и заслоняют собой луну. Звуки скрипящей хижины, которая ходит взад-вперёд на неустойчивом основании с каждым порывом ветра, кажутся менее пугающими, чем абсолютная тишина, которую эти скрипы разрежают; тишина, погребённая глубже, тишина, которая с течением времени становится невыносимой. Сириус слышит биение его собственного сердца и чувствует, как ему в предплечье размеренно стучит сердце Ремуса, ускоряясь лишь от скуки. Тук. Сириус почти подпрыгивает, половицы под ним дрожат. ─ Вот, ─ шипит он. ─ Ты слышал? Оно уже ближе. Лунатик, оно приближается. Он думает, что сейчас Ремус рассмеётся ему в лицо, но вместо этого глаза Ремуса суживаются и загораются, зрачки расширяются. Он выглядит диким и сомневающимся, на грани, хищный и полагающийся на инстинкты. Это ночной Лунатик, его ощущения немного размыты, а интуиция спутана. Это принюхивающийся Лунатик, напоминающий Сириусу, что рядом с ними не всегда их друг-мальчишка, до тошнотворного уравновешенный и чересчур умный, чтобы на что-то сгодиться. Это сосредоточенный Лунатик, его карие глаза охвачены золотом, острая линия скулы и челюсти выдвинуты вперёд, выраженная бледность в разгар Ведьминого Часа. ─ Я слышу, ─ говорит Ремус. Тук. Сейчас оно где-то возле левой ноги Сириуса, как будто понимает: разделяй и властвуй ─ вот он, путь к победе. Оно обойдёт сзади, догадывается Сириус, проскользнёт между его ногой и ногой Ремуса, таким образом, захватив их обоих, прежде чем они смогут предупредить друг друга. Снаружи воет волк. Нос Ремуса дёргается. Тук. ─ Мне не страшно, ─ громко, даже грубо, настаивает Сириус. ─ А тебе? Тук. ─ Ремус, скажи что-нибудь. Ему не помогает вид Ремуса, насторожившегося в своём стойком положении, с тонким порезом на шее от подбородка до уха. Сириус думает, боится ли Ремус чего-то, кроме луны, и решает, что, скорее всего, нет. Тук. ─ Это печень шпротвы? Печень может стучать? ─ Я так не думаю. Тук. ─ Это точно не клаббертова лапка, у неё могут быть только три волшебника и три желания. ─ Точно. Тук. ─ Ремус. Ремус, это сердце-обличитель. Это твоё чёртово сердце-обличитель, поэтому сделай что-нибудь! Сириус сжимает плечо Ремуса, почти ощущая невесомое касание чего-то бестелесного, притаившегося у него за спиной. Тук. Мгновение спустя нечто с тонкими пальцами хватает его за мантию сзади. Сириус открывает рот в беззвучном вопле, пытаясь вырваться, но рука сильная ─ крепко удерживает его на полу. На какую-то долю секунды Сириус забывает, что у сердец не бывает рук. ─ Оно меня схватило! ─ стонет он. ─ О Боже, оно схватило меня своими пальцами… секундочку. ─ Тук, ─ говорит Ремус. Сириус рассуждает над этим где-то семь секунд ─ ровно столько времени нужно, чтобы его сердце снова стало биться ─ а затем невозмутимо произносит: ─ Люпин, ты сейчас узнаешь, что такое настоящий стук. Ремус выдаёт истерический смешок и пытается отползти на локтях, что трагически неэффективно для того, кто пытается избежать Блэка в гневе. Сириус обхватывает его лодыжки, и бросается на Ремуса, молниеносно нанося удар в висок, заставляя хижину скрипеть и дрожать под ними. ─ Ах-хн, ─ говорит Ремус, ─ идиот, ты всех разбудишь. ─ Отлично, тогда они смогут увидеть твою смерть, ─ говорит Сириус. ─ Я тебя укушу. И он кусает. Ремус взвывает от негодования, с трудом приподнимается и врезается ладошкой в щёку Сириуса. Утром на этом месте будет потрясающий синяк. С немыслимыми усилиями Ремус переворачивает Сириуса вверх тормашками и отталкивает в сторону шаткой двери. Она распахивается настежь, раскачиваясь на древних петлях, парни выкатываются вслед за ней и оказываются на верхней площадке лестницы. Коленом Сириус утыкается в перила, а Ремус дёргает его за волосы. Сириус взвизгивает и отстраняется, после чего резко вспоминает, что они на лестнице. Наступает момент ужаса. Они переглядываются, а затем гравитация, как это неизбежно произошло бы, заявляет о себе. Тук тук тук тук тук. Уже снизу Ремус стонет от яркой вспышки боли в затылке. Сириус, неуклюже распластанный под ним, выпускает весь воздух из легких одним длинным «уф-ф-ф». Целую минуту они лежат в том месте, где упали, пересчитывая каждую растянутую мышцу, выбитый сустав, треснутую кость, содранные полоски кожи на ногах, царапинки на костяшках пальцев и занозы в заднице. Медленно Визжащая хижина успокаивается, погружаясь в свой почти мелодичный ритм ─ колыбельную древнего заклинания. ─ Я настолько тяжелый, как мне сейчас кажется? – Ремус морщится. ─ Ещё тяжелее, ─ подмечает Сириус. ─ Тебе случайно не попала заноза в… ─ Чертовски огромная именно там, ─ говорит Сириус. Он ёрзает, пытаясь освободить свою руку из-под груди Ремуса, прижимающей её к нижней ступеньке. ─ Уф-ф, ─ снова говорит он. ─ Фу-у-у-у-уф. Ремус обнаруживает, что катится; он вытаскивает трясущуюся руку, чтобы успокоить себя, вертикально растянутого сверху на Сириусе. В воздухе витает запах дерева, конфет и крови. ─ Э-эм, ─ рискует Сириус через некоторое время, убедившись, что у него всё ещё присутствует большая часть его конечностей, хотя некоторые из них либо онемели, либо должны были онеметь. ─ Как узнать, если ты парализован? ─ Ну, во-первых, ты не сможешь двигаться, ─ голос Ремуса, кажется, раздается на расстоянии нескольких дюймов и нескольких миль одновременно. Сириус заставляет себя делать глубокие вдохи, подавляя дрожь в диафрагме, и снова пытается сдвинуться, как вдруг гигантская заноза радостно впивается ему в бедро. ─ А-а-а-а-уч! ─ с чувством вскрикивает он и тянется, чтобы выдернуть занозу. От сквозняка, шуршащего листьями по грубой половице, мёрзнут кончики ушей, но его накрывает Ремус, тёплый, неподвижный, прижимающийся, что неожиданно тяжело и непривычно уютно одновременно. Он поднимает взгляд и осознаёт, что смотрит Ремусу прямо в глаза, и по неизвестной причине его живот скручивает, ему приходиться моргнуть и перевести дыхание. ─ Думаю, это не заноза. Думаю, это моя палочка, ─ хрипло говорит он, стараясь выровнять голос, насколько это возможно. ─ Ты не мог бы… эм, слезть? Ремус делает паузу, обдумывая. ─ Могу ли я слезть? ─ бормочет он, словно мыслит вслух. ─ Думаю, да, ─ наконец решает он и перекатывается в сторону, шлепаясь об пол на выдохе и поднимая облачко пыли. Его лицо исчезает в этом облачке. Сириус слышит его хриплое, низкое дыхание, помнит, как беспорядочно вместе поднимались и опускались их грудные клетки. ─ На дюйм влево, ─ шепчет Сириус. Его смех такой же вялый, как и сама шутка. Не над чем смеяться, когда парень едва может двигаться ниже живота, говорит он себе. Поэтому и не смешно, от ноющей боли и от другой боли, нематериальной, неуловимой и безымянной. Он сжимает пальцы вокруг своей палочки, боль растекается по венам руки. ─ Сломал что-нибудь? ─ Запястье вывихнул, кажется. ─ Давай посмотрим, ─ Сириус подтягивает себя вперёд в головокружительной тишине, адаптируясь к новому углу обзора. Рука Ремуса прижата к груди, он всё ещё ровно лежит на спине, его профиль резко выделяется бледностью на фоне мрачных теней. Пальцы неловко свисают с локтя другой руки. У него вид раненого животного, неподвижного и терпеливого, но готового превратиться в дикого и огрызающегося. Сириус протягивает руку, медленно-медленно касается тыльной стороны ладони Ремуса. Ладонь Ремуса выглядит совсем не как его запястье, которое уже начало опухать, захватывая всё больше кожи вокруг костей. ─ Я в порядке, ─ говорит Ремус. ─ Я в порядке. ─ Дерьмо, ─ резко говорит Сириус. ─ Ты вообще можешь пальцами двигать? Ремусу удаётся выдавить смешок. ─ Эм. Если честно, я не очень хочу пробовать. Возможно? Сириус сочувствующе шипит, кусая нижнюю губу. Он мягко касается пальцами тонкой, бумажной кожи Ремуса, мелких косточек и деликатных голубых вен, прослеживающихся под ней. Ремус чувствует странное тепло подушечек его пальцев, обжигающих синяк. ─ Вывихнуто. Нам нужно вернуться… ─ Нет, ─ мягко говорит Ремус. ─ Подожди. Сириус останавливается. Удары его сердца распространяются по вытянутой руке и передаются на пульсирующее запястье Ремуса. Ремус закрывает глаза. Он чувствует это глубоко внутри, как переплетение корней деревьев: его кости двигаются и срастаются, сплетаются с треском и болью заживления. Сириус смотрит на него в недоумении. ─ Штука оборотней, ─ Ремус пытается звучать буднично, но его голос слегка ломается от боли. ─ Нас ─ ах! ─ нас не так просто сломать. И мы быстро залечиваемся. Последний приглушённый щелчок раздаётся, когда последняя крошечная кость встает на место. Ремус выдыхает прерывисто и неуверенно, сгибает покрасневшее запястье, на котором почти не осталось следов отёка. Сириус моргает и придвигается. ─ Эм, ─ говорит Ремус. ─ Готово? ─ Вау, ─ говорит Сириус. Он глядит на Ремуса с удивительной, тёплой сосредоточенностью; линии их тел сливаются, как вода. ─ Я понял. ─ Что, ─ спрашивает ослабевший Ремус. ─ Что понял? ─ Ты Аристотель, ─ объясняет Сириус. Рот Ремуса дёргается за секунду до того, как Сириус начинает смеяться своим низким, лающим и заразительным смехом, следовательно, Ремус тоже начинает смеяться, задыхаясь от нехватки воздуха, а Сириуса от хохота уже трясёт, словно рыбу, выброшенную на берег. На лестнице появляются Джеймс и Питер, протирающие глаза. Под крики Джеймса «Чем вы там, чёрт возьми, занимаетесь?», рядом с успокаивающей рукой Сириуса и взрывами смеха Ремус, наконец, рад, что не так хорошо имитирует храп, как Джеймс.  

***

Здесь был Ремус.