The Shoebox

Ночь настала!! Мародеры снова в бою!! (я сделал нам флаг)

***

Трое парней топчутся в тени низко склонившегося дерева и наблюдают за ветвями Гремучей Ивы, которые движутся согласно собственным, никому не известным закономерностям. Ветер, поднятый гигантским разумным существом, охлаждает и без того прохладный воздух. Мальчики сосредоточены, не позволяют ночи овладеть собой; не позволяют ей превратить себя в крошечные, размером с муравьёв тени, снующие из одного укрытия в другое. Они остаются собой даже в объятиях тьмы. Они не зависимы от луны. Им повезло. Самый высокий поправляет очки, отражая лунный свет стеклами. Он загорается как нежданная звезда. Самый низкий беззаботно рассматривает затейливое сплетение конечностей-побегов, бьющихся о небеса. Он часто пугается металлического запаха в воздухе. Третий расхаживает рядом, про себя считая шаги. Он нетерпелив ─ трепещущий клубок энергии. Луну временно сдерживают облака, отбрасывающие на землю тени. ─ Сейчас, ─ говорит самый высокий мальчик. Дуновения ветра эхом разносят его слова вдоль склонённой травы. ─ Сейчас, ─ он повторяет чуть резче, рассекая ветер своим голосом. Двое других смотрят на него, они переглядываются между собой; неугомонный и черноволосый резко кивает. Их тени искажаются. Они обращаются.

***

Бродяга встряхивается. Мокрая холодная дрожь охватывает его, бежит вниз по шерсти, уф, как насекомые. Резкий запах стаи и зимы. Его уши пульсируют в ожидании. Бежим, скоро, бежим, летим, свои, стая ─ скоро. Нетерпелив, нетерпелив ветер и нетерпелив вой, зудящий в горле, уши напряженно ловят любые доносящиеся от стаи звуки. (Сириус борется всего одно мгновенье: потом ныряет в собачье сознание, катается на волнах лёгкой собачьей радости). Скоро. Предвкушение. Конечности подрагивают. Бежать хочется до чесотки. Чесотка… Блохи. Чёрт. Головой тянется вниз к животу, чтобы укусить глубоко в толстую кожу под слоем густого меха, шерсть, зубы, охотиться. Зуд в носу, зуд на задних лапах, щипки и укусы вдоль позвоночника. Конечности подгибаются, встать, всё чешется, искать, кожа горит. Тело пса выгибается дугой, он встаёт на дыбы, катается по замёрзшей грязи. Когда я стану знаменитым волшебником, я избавлю мир от блох. Живот обнажён, вой на ветру, запах на ветру, волк на ветру ─ внезапный спазм, вперёд, на лапы, глубокие вдохи. Мокрый язык, тёплый на холодном воздухе, внезапно снижает температуру крови, горячей, словно лето. Не время оставлять живот беззащитным, нежным, открытым; не место оставлять живот беззащитным, нежным, открытым; волк здесь, чувствует их обращение, чувствует их сейчас, нерешительный, через корни и грязь. (Сириус любит быть собакой: ощущать всё, везде и сразу.)

***

Щебетание Хвоста напоминает о грызунах. Чистит нос, чистит усы, чувствует мелкую дрожь от нахождения рядом с крупными животными. Мелкие черви и черви побольше легонько барабанят под его лапками, бегут сквозь почву. Собака крутится неподалёку. Олень топает копытом, бороздит землю. Подпрыгивает от возбуждения членов стаи. Крошечное сердечко бьётся грызун грызун грызун так быстро, так быстро. (Питер ощущает себя большим, несмотря на маленькое тельце, к которому он прикован, он слушает себя, думает о своём задании). Туда, где ждут три корня. Деревянный узел. Цель. Усы шевелятся на ветру. Усы шевелятся от травы, шевелящейся на ветру. Усы тащатся по знакомым дорожкам. Пути через траву. Дорожки. Пути. Насекомые сворачивают. Миниатюрные крысиные коготки. Сжаться и легко прыгнуть вперёд, под копыта, щипнуть собачий хвост осторожными лезвиями; почистить нос и усы от грязи. А где-то сова ─ ух ух ух у-у-у. Тёмные крысиные глазки под лунным светом наблюдают за деревом. Вспоминает: Пасть. Когти. Кровь. Глаза врага. Инстинкты вмешиваются в задачу. Инстинкты заставляют его прижиматься низко-низко к траве. В траве безопасно. Олень нетерпеливо брыкается. Инстинкты отодвигаются. Эти большие животные ─ безопасность. (Питер ничего не может поделать с тем, что он маленький, и он дрожит в ритм со своей маленькой жизнью.)

***

Сохатый огромен, он чувствует себя титаном. Величественно передвигается. Большие копыта, под которыми мир словно бы уменьшается. Крыса прыгает, едва достигая средней части его стройных конечностей, а ему самому хочется прыгать, резвиться, гнаться за оленями с мягкими носами в чаще леса. Листва деревьев качается, качаются ветви. Ночные пташки ныряют с ветки на ветку. (Джеймс сидит где-то между собственными рогами и наблюдает за тем, как мир ходит взад-вперёд в монохромной геометрии.) Собака рядом с ним скачет, полная энергии, жаркое тело, пульсирующая нетерпеливость. Он склоняет длинную шею вниз и мажет по животу пса кончиком носа прямиком в жар. (Джеймс понимает, что Хвоста нужно подтолкнуть, и он направляет свои копыта вперёд, качая головой, бросая вызов ночным совам, невидимым, но хищным. У них есть определённые задачи, причины предавать один за другим собственные инстинкты.) Сквозь туннель, спрятанный под землей, цепляющий рога; тёмные грязные стены; туда, где волк рвёт себя на куски, в ожидании.

***

Он не хочет помнить обращение. Оно сопровождается бешенством, паникой, неясной болью в напряжённых мускулах. Боль вводит его в бешенство. Он крошит уже сломанные ножки стульев и рвёт покрывало на кровати в углу в клочки, стягивает балдахин, выбивает стружки дерева с пола. Хижина не стоит на месте, лунные блики то там, то здесь, то там, то здесь, то там. Он жмётся к стене под окном, наблюдая, как лунный свет проливается над полом. Каждый луч ─ это косая рана, каждая рана пытается его отыскать. Он видит то же, что видит лунный свет. Он не хочет помнить обращение, когда чувствует его. Маленькие пальцы облаков бегут по луне. Он чувствует каждое их прикосновение к меху. Его глаза нервно осматривают помещение, иногда отвлекаясь на луну прямо за окном. Голод наполняет его, как охота, как проливающаяся кровь, как заходящее солнце. Он не хочет помнить обращение. Он разбивает стекло, скулёж застревает глубоко в горле, он бросается всем телом о дверь. Замки держатся намертво, хотя петли скрипят. Он кидается на дверь снова, и снова, и снова, пока его широкие плечи не затекают и он не забывается. (Сухожилия растягиваются, щёлкают, сжимаются, растягиваются. Его мышцы находятся в постоянном жалком движении. Луна всаживает когти-лучи глубоко в кровь. Органы толкаются, вены извиваются, перекручиваются, кровь течёт через переставленные клапаны, кости его челюсти трескаются, формируют морду, большую рыжую морду.) Он не хочет помнить обращение. Вскоре он помнит только луну.

***

Хвост резво перебирает лапками, бежит, натыкается на сухие палочки, останавливается для проверки. Вверх, вниз, вперёд, проверкапроверкапроверка, ждёт, прислушиваясь к трепету, дрожи, исходящей от большого дерева. (Питер иногда становится неспокойным из-за крысиного страха: может быть, потому, что он слишком похож на человеческий страх, только за ним стоят тысячелетние инстинкты, вместо инстинктов шестнадцатилетнего подростка.) Он дёргается и стремительно бросается вперёд, бежит зигзагом; тела собаки и оленя, словно стена позади него, на его усиках и в ноздрях. Хвост аккуратно кладёт лапку на секретный узел. Вихревые движения воздуха, тяжелого воздуха, который ощутимо лежал на его носу, вмиг замедляются и совсем успокаиваются. Когда ветви перестают двигаться, что-то успокаивается на коже Сохатого, и он знает. Сверху, над головой, чувствует, как дерево притихает, чувствует сон его ветвей. Он движется ─ иногда рывками, чтобы заставить олений разум примкнуть к хищной стае, ─ и собака приближается нетерпеливо, волны готовности от суетливых лап и огромной блестящей пасти. Вниз по туннелю бежит Бродяга, бежит стая. Туда, где ожидает запах.

***

Волк небрежно раскинулся и тяжело дышит от усталости. Он тяжело дышит внутри себя. Он присел на задние лапы у двери, прислушиваясь к скрипу древесины, чувствуя скрип древесины, ожидая, когда раздастся сигнал. Время от времени он испытывает сильные дрожащие, раздирающие импульсы в животе. Иногда так бывает, когда луна исчезает из виду. Иногда так бывает, когда луна обнажена: глаз, которому он бросает вызов, тело, в котором он хочет скрутиться в клубок, или существо, которое он хочет разорвать. Волк издаёт шумные чавкающие звуки, чёрные губы прижаты к неровным зубам. Он рычит иногда. Скулит. Грызёт сухожилия лап под шерстью, чтобы впиться клыками хотя бы во что-то. Сквозь половицы до него доносятся звуки бегущих под землей оленя, крысы и собаки. Шаги спутанные, бегут пугливо, кружатся, выгрызают блох за спиной, скребут рогами по крыше туннеля. Уши волка напрягаются. Дёргаются. Отгоняют невидимую муху. Его мускулы напряжены, плечи сведены, лунный свет танцует на сложенных передних лапах. Он поднимается, наклоняется вперёд и стоит в дверном проёме, рыча, пока отчётливый запах собаки и прыжки блох между лопатками не становятся почти его собственными, пока он сам не становится учащённым сердцебиением и лапами с крошечными когтями, тяжестью рогов и топотом копыт по шатким ступеням. Рычание начинается глубоко в его груди, эхом отражается в лёгких, переходя в короткий глубокий лай. Он слышит, как замки открываются, проворачиваются, ускользают, и знает, что нужно броситься в дверь ровно, когда появится собака, и белки его глаз слепо вспыхивают.

***

Бродяга крупнее, но волк всегда сильнее. Привычная бойня никого не удивляет. Они оба ─ Псовые. Сохатый и Хвост ждут, переминаясь, в полной готовности. Бродяга кидается и наносит удары, его дёсны скользят по мокрому носу, но он ─ стая, он не лидер, и волк в мгновение ока укладывает пса животом кверху, рыча и источая торжествующий запах и угрозу. Бродяга скулит, уступая, запрокидывает голову, демонстрируя беззащитное пульсирующее горло. Волк обнюхивает его, громко фыркает и поднимается на задние лапы. Золото радужки, запах победы. Сохатый вышагивает вперёд и назад, преклоняя свою корону, настороженно. Позади него нервно щебечет Хвост. Сохатый гордо качает головой, уставший от безумной игры с хищниками, уставший от неприкрытого потакания. Снаружи кружится луна, а их тянет побегать под деревьями. Бродяга нетерпеливо вскакивает, радостно лает, прыгает в сторону туннеля, но волк пресекает его, останавливается и рычит ─ Бродяга отходит ─ и движется навстречу прохладному ночному воздуху. Его стая следует за ним.

***

Три крупные фигуры передвигаются по лесу, оставаясь незамеченными. В лесу тёмные создания. Тёмное создание возглавляет их.

***

Волк бежит, мускулы в напряжении, несётся по лесному ковру. Он гоняется за мелкими зверушками, ныряет в кусты; расцарапанный шипами, кружит вокруг Бродяги, когда теряет свою добычу; вскрывает крошечные животики. На землю выплёскивается горячая кровь, смешивается со мхом. Холодные ноябрьские листья, только что опавшие, хрустят под его лапами. Он чувствует на своей морде струйки крови, стекающие в оголённые уголки его губ. Стая вежлива, ответственна, прощает ему эти жестокости и дикие порывы, каждую сбежавшую белку и каждого напуганного кролика, однако за ним приглядывают со всех сторон. Он скалится на копыта Сохатого, кусает лапу Бродяги, выражает своё недовольство, но соглашается. Через переплетение ветвей высоко над головой луна подсвечивает медлительного, невезучего барсука. Волк сворачивает в сторону, оставляя Бродягу позади, и преследует добычу, цепляясь за кусты. Крошечное существо почти у него в лапах, как вдруг сквозь кроны деревьев раздается вой, изгибающийся в ночи, достигающий луны и отражающийся обратно через тысячи лучей света. Когда стая достигает истекающего кровью барсука, волк давно пропал, оставляя свой запах в ночи.

***

─ Кошмар и ужас, ─ отчаянно говорит Питер где-то в двенадцатый раз. Он бесцельно заглядывает за дерево, будто бы каким-то образом огромный волк свернулся и спрятался там. Сириус носится туда-обратно, запускает руки в волосы, беспокойно обгрызает ноготь большого пальца зубами. Такое уже случалось раньше ─ Лунатик был в беде, они почти теряли Лунатика ─ и тогда это была вина Сириуса. Даже если теперь он ни в чём не провинился, он чувствует болезненную ответственность. Его нос кажется чистым и пустым. Олень выходит на поляну и превращается в Джеймса ─ голого и серьёзного. ─ Я его не чувствую. В лесу его точно нет. Это, блять, катастрофа. ─ Блять! ─ Сириус снова мечется, ожесточённо откидывая пряди волос с лица. ─ Дерьмо, блять, чёрт, блять. Почему мы не посадили его на привязь? ─ Ой, ты имеешь в виду посадить на привязь оборотня? ─ говорит Джеймс. ─ Боже, ну, не знаю, Сириус. Почему мы не привязали его? Болван. Мы просто… нет. Мы найдём его. С ним всё будет в порядке. ─ Мы не можем отследить его? ─ интересуется Питер. ─ Вы знаете такое заклинание, чтобы найти его? Джеймс качает головой. ─ Если бы знали, мы бы уже сделали это. Ничего не выйдет за ночь: для хорошего отслеживающего заклинания нужно что-то физическое, какая-то привязка. Он бросает взгляд в сторону Сириуса, который почти вяжет из себя узлы, одной рукой дёргает себя за волосы и наносит удары по стене другой. Прохладный ноябрьский воздух заставляет его оголённые руки покрываться мурашками. ─ А-а-а-гхх! ─ выдаёт он от беспомощности. ─ Ну, спасибо, Сириус, будем иметь это в виду, ─ Джеймс врезается в стену хижины, руками схватившись за голову. ─ Блять! Что нам делать? ─ Кошмар и ужас, ─ снова говорит Питер. ─ Сириус, ты к утру станешь лысым, если не прекратишь, ─ Сириус резко поворачивается с бешеным, всё ещё наполовину звериным взглядом. Ночь бледно-серая, близится рассвет, даже окраина леса становится влажной от росы. Они ещё не совсем пришли в себя после своих анимагических форм, существ, которым они отдали себя и от которых были так наскоро оторваны. Питер тяжело сглатывает. ─ Забудь, ─ бормочет он. ─ Забудь. Нам нужно подумать. ─ Я пытаюсь, ─ говорит Джеймс. Он легонько бьётся головой об стену, слишком занятый спасением дня ─ ночи ужасающей, страшной ночи ─ чтобы заметить мурашки у себя на бёдрах, пятна от травы вокруг коленок. Весь Хогсмид сейчас спит внизу высокого сгорбленного холма в тишине и безмятежности. Они могли бы найти одежду и обойти все улицы. Они могли бы пробежаться по окраинам в виде зверей, поискать запах волка среди людей, живого, дышащего, поедающего, создающего так много лишнего шума. Они могли бы сесть прямо здесь и задержать дыхание, ждать, пока их лица не посинеют, надеясь на удачу, которая до сих пор их не подводила. Но ни один из вариантов недостаточно блестящий. Ни один из них не решит проблему сразу, а проблема должна быть решена сиюминутно. Джеймс помнит другую катастрофу, тугой узел в животе, знакомое ощущение того, как он стягивается и отпускает, и простоту выхода, молниеносность решения. ─ Мы его потеряли, ─ говорит Джеймс. ─ Грёбаный Мерлин, мы потеряли его. ─ Нет, ─ отвечает Сириус. Упорство в нём выравнивает его голые бледные плечи в жёсткую линию. ─ Нет. Ещё… ещё сколько? Два-три часа до конца ночи? До того, как встанет солнце? Он проверяет небо, просматривает звёзды в поисках подтверждения. Не находит ничего, кроме непостоянного блеска на туманном небе, и встряхивает голову, чтобы избавиться от наваждения. ─ Три, наверное, ─ поправляет он себя. ─ Три часа. Он не может… то есть, всего три… чёрт. Мы не потеряли его. Он где-то здесь, скорее всего, гоняется за белками или… или кроликами, он всегда так делает, потом он устанет, и… ─ Он не простит себе, если ранит кого-то, ─ тихо предупреждает Джеймс. ─ Но это не будет его вина! ─ взрывается Сириус. Он бьёт кулаком в стену, чувствует, как дробятся костяшки, и шипит от боли; адреналин высвобождается, принося скорое облегчение. ─ Ну, она и не твоя, ─ отвечает Джеймс. ─ Так что можешь перестать издеваться над собой. Ты выглядишь, как идиот. Слушайте, мы ведь понимали, что подобное могло произойти… ─ Моя! ─ рычит Сириус. Внезапно он ─ разъярённый, напуганный, беспомощный и потерянный, комбинация, которая приводит его в ещё большее бешенство перед лицом очевидного расслабления Джеймса. Сириус снова всаживает кулак в стену так, что вся Хижина скрипит и вздрагивает вокруг его синяка. ─ А-а-а-а-а, ─ добавляет он и трясёт кулаком, пульсация от которого распространяется на всю руку. ─ Господи. ─ Прекрати, ─ совершенно спокойно говорит Джеймс. ─ Иди нахуй, ─ бросает ему Сириус. ─ О, повзрослей, ─ говорит Джеймс, и это один из его мощных и резких взрывов, которые ещё более эффективны из-за своей редкости; Сириус, поражённый, останавливается. ─ У нас нет на это времени! Нужно убедиться в том, что в деревне никто не ранен ─ это первое. Будем патрулировать. Хвост, ты скрытный, проверь, не обсуждают ли в домах волка. Бродяга, на тебе улицы. Я пойду по периметру. Если ничего не найдём, встретимся здесь же через час. ─ Никто из нас не справится с ним в одиночку, ─ тихо, осторожно говорит Питер. ─ Тогда не выводите его, ─ бросает Джеймс и превращается в оленя.

***

Улицы Хогсмида заброшенные, серые, как пепел. Ничего не осталось от выходных: суеты цвета и шума на бесконечных улочках, в закрытых магазинах, в дремлющей мрачной тишине. Там, где живут люди, шумы разные. За закрытыми дверями эхом разносится тяжёлый ритм сонного дыхания. Некоторые мужчины храпят, урчат и тем самым отвлекают. Большой чёрный пёс бесшумно шагает сквозь тени, невидимый, словно призрак, эфемерный зверь, мрачный, как Грим.

***

Почти все крепко спят. Девушка наливает себе стакан воды в ванной. Старик беспокойно ёрзает в скрипучей постели. Два брата, только что с ночной смены, делают себе бутерброды на холодной кухне. Во сне мурлычет младенец; другой ребёнок, находящийся вдали от дома, отвечает на звонок сонным хныканьем. Но в Хогсмиде нет разговоров. Нет никаких слов. Крыса надеется, что нет и кошек.

***

Границы города будут сдерживать любой лес. Животные понимают опасность человеческой цивилизации во всех её проявлениях и обходят дома стороной даже глубокой ночью. Горят лишь несколько ламп, мерцающих недосягаемо, как звезды в центре Хогсмида. Олень тревожит только листья, когда он кружит первый, второй, третий раз, тихо патрулируя деревню, позволяя тяжести ночи охладить гнев мальчика внутри.

***

─ Ничего, ─ говорит Питер. ─ Ничего, ─ вторит ему Сириус. ─ Ничего, ─ завершает Джеймс. Сириус слишком устал, чтобы метаться. Его глаза нервно сканируют кромку леса. Губы вымазаны грязью с его покусанных ногтей. Джеймс всё ещё полон энергии, но он спокоен, уравновешен, за его полу-расфокусированными глазами формируются и крушатся планы, переделываются, обновляются, конструируются и реконструируются. Питер сидит влажным клубком у дупла дерева, периодически отмахиваясь от назойливого комара. ─ Мы кое-что пропустили, ─ говорит Сириус. ─ Он не в лесу. Он не в Хогсмиде. Где ещё он, чёрт возьми, может быть? Мы не всё проверили. Мы только думаем, что это так. ─ Хогвартс, ─ говорит Джеймс. ─ Что? ─ Питер смотрит, как возбуждение охватывает его друга, стоящего на шатких ногах. ─ Он перехитрил нас, ─ объясняет Джеймс. ─ Слушайте, слушайте, это единственное возможное объяснение: мы всё время были на этой стороне леса, потому что мы знали, что он точно не в лесу, но он, скорее всего, вернулся противоположным путём. Он должен быть на территории Хогвартса. ─ О Боже, ─ говорит Сириус. ─ Гениально. ─ А что, если он там кому-то навредил? ─ спрашивает Питер. ─ Что, если кто-то видел его? ─ О Боже, ─ повторяет Сириус. ─ Я думаю, нам надо идти, ─ решительно говорит Джеймс, а Сириус уже на четырёх лапах летит со скоростью пули над высокой травой. Он не уверен, на кого он, движимый силой бесполезной ярости, сейчас злится сильнее: на Ремуса, который подчинился вою, исходящему не из стаи; на Питера, который был недостаточно большим, чтобы помочь; на Джеймса за то, что он провалил свою миссию ─ решать проблемы ещё до того, как остальным парням следует о них беспокоиться. Он знает, конечно же, что не может винить никого из них, но сейчас легче думать так, чем идти биться головой о стенку, чего ему действительно хотелось бы сейчас. А затем тело пса берёт над ним верх, и он не чувствует ничего, кроме запахов в воздухе.

***

─ Время вышло, ─ выдыхает Питер, поднимаясь, его небольшой животик дрожит. Над их головами розоватое небо, блестящее ноябрьской серостью. Влажная трава путается вокруг коленей. ─ Абсурд, ─ тихо говорит Джеймс. ─ Уже рассвет, а криков нет. ─ И запахов нет, ─ выпрямляется Сириус, поднимаясь с лап на ноги. У него только открылось второе дыхание: он готов пробегать ещё один час, пока его не накроет смертельная усталость. ─ Боже. Никаких запахов. Всё обошлось, надеюсь. Ничья кровь не пролилась, за исключением кроликов и ежей. Хорошо, что мы позволили ему поохотиться в самом начале. Но, где он, чёрт возьми? И я хочу надеть свои штаны. ─ Штаны, ─ задумчиво тянет Питер, ─ я мечтаю о штанах. Им ничего не остаётся, кроме как ждать, чем они и занимались всю ночь. Они неуверенно переглядываются, и вдруг Сириус подрывается, тянется куда-то головой, как настоящая собака. Он опускает руку на покрытое потом плечо Джеймса. ─ Сохатый… ─ Ах, ─ говорит Джеймс, когда на горизонте появляется фигурка, бледная и трясущаяся на фоне слабого света. Сила Ремуса Дж. Люпина ─ вещь неизмеримая. В прошлом были времена, когда Сириус поражался его молчаливым паузам, когда Джеймс думал, что он слишком тихий и слишком замкнутый мальчик, когда Питер совершенно не понимал его нахождения рядом с двумя сорвиголовами всея Гриффиндора. Были времена, когда он, казалось, состоит из книг и пыли библиотеки, из маленьких поношенных свитеров и вещей, которые ему не слишком подходили по размеру, из неуверенных положений и наклонов головы, когда он, нервничая, обкусывал ноготь правого большого пальца. После того, как они узнали его тайну, они стали переводить эти странности в то, что они значили на самом деле на языке Ремуса; обнаружили, какая сила в его руках: он понимает, сколько её нужно приложить и когда следует остановиться. Небо размытое, бледное в крапинку, как яйцо малиновки. Сириус делает шаг навстречу, но Джеймс хватает его запястье. ─ Луна, ─ говорит Джеймс. Она ещё здесь, но быстро угасает, её затмевают предрассветные лучи. Сириус сбрасывает его руку. ─ Мы сегодня уже достаточно рисковали, ─ настаивает Джеймс. ─ Ему нужна помощь, ─ говорит Сириус. ─ Ты что, не видишь, мы должны помочь ему. ─ Если мы на него набросимся, это никак не поможет, ─ шепчет Джеймс. ─ Веди себя спокойно, тише. Подожди, пока луна спрячется. Глаза Сириус мечутся между Ремусом и небом, небом и Ремусом так быстро, что ему начинает болеть голова. Ещё никогда в жизни он не ждал рассвета так сильно. Ещё никогда в жизни солнце не вставало так медленно. Ремус спотыкается, подходит ближе, призрачный, но, каким-то образом, стоящий на ногах, с поникшими плечами и освещаемый лишь позади; Сириус чувствует запах крови на нём. ─ Отвали, Джеймс, ─ говорит Сириус, высвобождая руку и отбегая слишком быстро, чтобы его можно было остановить. ─ Блять, Сириус, вернись! ─ задыхается Джеймс позади, но Сириус не может: сила Ремуса Дж. Люпина неизмерима, но его хрупкость заметнее и страшнее, и Сириус ─ наполовину пёс, наполовину мальчик ─ напуган до чёртиков. ─ Лунатик…! Ремус рычит, откидывается назад, каждая линия его тела дрожит. Теперь ближе и в сером свете Сириус видит рубцы и царапины по всему телу, на руках и голой груди с разорванной кожей, а его глаза ─ одичалые и полны лунного света. Запах боли наполняет его лёгкие, как дым. ─ Ремус, ─ тихо, с абсолютным спокойствием говорит Сириус на расстоянии двух шагов. Если бы он не боялся, что даже малейшее движение всё разрушит, то он поднял бы руки ладонями вверх в знак мольбы. Ремус стоит со склонённой головой, красные шрамы поблёскивают свежей кровью. Его ноздри раздуваются. ─ Привет, Ремус. Верхняя губа Ремуса приподнимается, оголяя зубы, странно белые на фоне его перемазанного грязью лица. ─ Это я, ─ Сириус заставляет успокоиться своё бешено стучащее сердце. Пульс у его горла сильный, как луна. ─ Я так рад, что с тобой всё хорошо. С тобой ведь всё хорошо? Подобравшись, Ремус медленно делает несколько шагов назад, затем обратно, не отрывая взгляда от Сириуса. Теперь он мальчик, но его тело сплошь волчье, скрученное, раненое, но всё ещё опасное, возможно, даже более опасное, и Сириус не смеет двинуться, только поднимает голову и…. Первые лучи золота обрамляют деревья. Ремус совсем замирает и бледнеет, дрожит какую-то долю мгновения и обрушивается вперёд неграциозно, так сильно и так быстро, что Сириус едва успевает его поймать. ─ Сириус, ─ говорит Ремус осевшим и ломающимся голосом, ─ Сириус, ты без штанов. Смех Сириуса дикий и ненормальный. ─ Лунатик, ─ говорит он. ─ Мы все без штанов. ─ Не можете даже нормально одеться без меня, ─ шепчет Ремус и отключается.

***

─ Оргия? ─ выдаёт Полная Дама, бросая откровенно оценивающие взгляды на парней, которые добрались до двери в гостиную, и затем быстро: ─ Я имею в виду, эм, пароль? ─ Мальва, ─ сухо говорит Питер. Он совсем не в настроении для шуточек портретов. Никто из них не в настроении. ─ Не спрашивайте, ─ добавляет Джеймс. Его рука обёрнута вокруг Ремуса, Сириус поддерживает мальчика с другой стороны, чтобы тот не упал. Ремус тяжелее, чем им казалось раньше, и выше, что никак не помогает. ─ А кто спрашивает? ─ довольно вызывающим тоном говорит Дама, но, тем не менее, открывает. Мальчики осматривают проход. Трёхфутовый подъём ещё никогда не казался такой недосягаемой высотой, как сейчас. ─ Опа, ─ говорит Сириус, ─ на раз-два просто приподнимите его, всё нормально… ─ Аккуратнее, ─ шикает Ремус. ─ И не сломайте ничего Важного, ─ говорит Джеймс, подмигивая. ─ Я бы не назвал это Важным, ─ уничижительно объявляет Питер, ─ учитывая, что наш Лунатик ведёт дикую жизнь евнуха. ─ Эй, ну-ка, ─ протестует Ремус, ─ я слишком слаб, чтобы тебя ударить, это нечестно. ─ Не злись на меня, я ведь такой Важный, ─ говорит Питер, хохоча. ─ Здесь все очень Важные, ─ успокаивающе произносит Джеймс, ─ одно из прекрасных свойств Мародёров ─ мы все… исключительно… Важные. ─ Кроме Сириуса, ─ почти рефлекторно выдаёт Питер. ─ Твоя мать вчера ночью говорила совсем другое, ─ отвечает Сириус и кивает Джеймсу. Они быстро поднимают Ремуса и, недолго церемонясь, помещают его по другую сторону двери, а затем карабкаются наверх. Дверь со скрипом захлопывается. Наконец, в безопасности гостиной они на мгновение останавливаются, чтобы рассмотреть безумные причёски друг друга, обезумевшие глаза и общую бессонницу. ─ Мне очень холодно, ─ доносится приглушённый голос Ремуса из кучи Ремуса на полу. ─ Кто-нибудь может принести мне… одежду, это было бы отлично. ─ Я схожу, ─ говорит Сириус. Он чувствует себя щенком, желающим угодить, но сомневающимся, стоит ли уходить. Джеймс рукой делает знак, обозначающий, что он и Питер вполне способны последить за Ремусом сейчас, когда он не в состоянии уйти куда-либо без хотя бы двух людей, поддерживающих его. Сириус ещё секунду смотрит на Ремуса, свернувшегося на полу. Его нужно привести к мадам Помфри, но сначала ─ добыть одежду. Его задача важна. Перепрыгивая ступеньки, он взбирается по лестнице, ведущей в спальню мальчиков. Некоторые из них ворочаются в своих постелях в предрассветные часы, храп прерывается, они близки к пробуждению. Сириус на цыпочках подходит к кровати Ремуса в дальнем углу, напротив трёх окон. Пишущие принадлежности Ремуса: перо, чернильница, чистый пергамент ─ аккуратно сложены на прикроватном столике. Что-то нацарапано на одной из страниц почерком, который неустойчиво переходит в явное отсутствие пунктуации. Он писал здесь ранее. Сириус останавливается, всматривается в слова, которые складываются в неясные строки. Это не проза. Он наклоняется ближе, видит несколько заляпанных чернилами слов-пауков, практически нечитаемых. Во всяком случае, Сириус может прочесть волнение Ремуса в строфах на более разумном английском. ─ Лунатик, ─ шепчет Сириус, замечая маленькую открытую книжку неподалёку. ─ Переписываешь стихи. Сумасшедший. Он отходит от стола и лезет под кровать Ремуса, надеясь, что никто не увидит его, стоящего задницей кверху. Не то что бы кому-то станет хуже, если они её увидят. Старый чемодан Ремуса тяжёлый и закрыт на два замка. Сириус использует палочку Ремуса, чтобы открыть его: он не может искать ключи сейчас. Носки. Бельё. Брюки. Свитера. Всё ровно уложено. Всё протёрто в области коленок, или пальцев, или локтей. Ничего достаточно тёплого на вид. Достаточно чистое ─ определённо, да. Достаточно тёплое ─ определённо, нет. Сириус закапывается глубже в чемодан. Внутри пахнет старой шерстью, шерстью постарше и кожаной обкладкой чемодана, выцветшей от старости. Сириус пробирается сквозь два слоя полосок и шотландской клетки, оставляя как можно больше хаоса в пределах того, что выдержит этот скромный чемодан, пока его пальцы не задевают что-то знакомое. Это любимый свитер Лунатика, он знает это, потому что сам крал его где-то двенадцать раз. Он не из тех, кто стал бы носить тёплый зелёный свитер на публике ─ в нём недостаточно безмятежности для этого, его мир чёрно-белый ─ но это полезная вещь в холодную ночь, и локти без заплаток. Он хватает его и пару шорт другой рукой и встаёт, чтобы вытащить свитер из глубин чемодана. Рукав застревает. Сириус тихо проклинает всех людей, которые слишком беспечны, чтобы убедиться в гладкости всех поверхностей внутри своих чемоданов. Ему случилось знать о любви Ремуса к этому свитеру; так уж вышло: он знает, что Ремус действительно заботится об этом свитере, и, если в нём появится дырка (кроме той маленькой на запястье, которая подходит идеально, чтобы просунуть туда большой палец), Ремус будет зол. Он осторожно протягивает руку, чтобы высвободить ткань, и его большой палец касается маленького расколотого места, где застрял рукав. Раздаётся тихий деревянный «щёлк!» ─ и из сундука аккуратно выдвигается ящик. Сириус втягивает воздух между зубами со свистом. Он всегда знал, что у Ремуса запрятаны несколько маленьких секретов, несмотря на то, что Сириус, Джеймс и Питер знали его по-настоящему большой, по-настоящему важный секрет. У их Лунатика аура замкнутости, интригующая и одновременно болезненная. Сириус ворвался бы в каждый закрытый аспект жизни Ремуса, если бы знал, что это верный путь, но он не может. Терпение ─ вот ключ или ключи; невообразимое терпение необходимо, чтобы понимать друг друга, и это медленный механизм. И всё же, говорит он себе, если ты случайно натыкаешься на потайную панель чемодана ─ это не считается. Он проводит пальцами по неровной поверхности, вытаскивает рукав свитера, и ему удаётся полностью выдвинуть ящик. Поднимается небольшое облако пыли. Ремус, должно быть, не открывал его уже долгое время, но там что-то есть, прячется, пытается притвориться, будто его нет. Сириус тянется дальше и проводит пальцами по гладкой коже с тиснёными буквами. Это книга, но не простая книга. Луч солнечного света падает на золотые буквы, которые складываются в простое «Дневник». ─ Дерьмо, ─ говорит Сириус. Джеймс и Питер, вероятно, думают, что его съел монстр под кроватью Ремуса, учитывая количество времени, которое он здесь провёл, но ему может больше никогда не выпасть такая возможность. Ремус охраняет свои вещи с защитной мощью бесчисленных лет уединения. Это сила, с которой нужно считаться, и Ремус сокрушит его, если когда-нибудь поймает Сириуса, крадущим очень личный дневник из очень скрытого отсека в глубине очень запертого ящика. Сириус напоминает себе, что это не его вина. Он открылся случайно. Должно быть, это судьба или одно из тех глупых кармических событий, о которых они постоянно читают на Предсказаниях. Не раздумывая, Сириус выхватывает старую, потрёпанную книгу из секретного отделения и закрывает его, забрасывает сверху кучей носков Ремуса, бельём и всем наугад. Крепко прижав свитер к испачканной груди, он останавливается у своей кровати, пристраивает книгу за коллекцией навозных бомб и Кусачих Штучек в ящике стола и вылетает на лестницу. Его пальцы буквально зудят от дилеммы. Читать или не читать. Вот это вопрос.

***

От Сириуса Блэка Ремусу Люпину; незаметно передана во время Истории Магии. Ну как раны? От Ремуса Люпину Сириусу Блэку; неуловимо балансируя на грани паранойи. Отважно держусь. Мне должны выдать медаль. От Сириуса Блэка Ремусу Люпину; крайне заметно, после чего лицо Ремуса Люпина идёт пятнами. Должны. или сэндвич, ты выглядишь как труп. От Ремуса Люпину Сириусу Блэку; восполняя неосмотрительность Сириуса. Я не труп. Трупы не едят сэндвичи. От Сириуса Блэка Ремусу Люпину; вместе с запатентованным «Лицом Зомби». может ты бы ел. Ты мог бы стать Сэндвичным Зомби! От Сириуса Блэка Ремусу Люпину; вместе со скрытым раскаянием. Мы очень волновались, знаешь ли, между прочим. Больше не сбегайте, молодой человек, или нам придётся посадить вас на цепь. От Ремуса Люпину Сириусу Блэку; переброшена через плечо в момент дерзости. Не мог ничего поделать. Прости. От Сириуса Блэка Ремусу Люпину; вместе со слабым проблеском идеи. Ну МЫ должны были что-то сделать. Не знаю, почему бы нам не изобрести какой-нибудь способ находить друг друга, если даже Онория Спраут придумала заклинание, чтобы находить свои КНИГИ каждый чертов день. От Джеймса Поттера Сириусу Блэку и Ремусу Люпину; затем последовало выражение крайнего упрёка на лице первого. Что это вы ОБСУЖДАЕТЕ? От Ремуса Люпина Джеймсу Поттеру; вместе с пожиманием плечами. Накладывание колдовских меток друг на друга. Я так думаю. Вообще-то, я не знаю. От Джеймса Поттера Ремусу Люпину; в это время Джеймс одними губами проговаривает Сириусу:«Неплохая мысль, правда». Отличная идея, если вам интересно моё мнение. Всех нужно отметить. От Ремуса Люпину Джеймсу Поттеру; обсуждение логистики вопроса. И как тогда мы сможем отслеживать всех? Это кажется интересным в теории, но на практике это гораздо сложнее, понимаешь. От Джеймса Поттера Ремусу Люпину; c ощущением вызова и его принятием. Я знаю! Хотя это не невозможно. Совсем нет. От Сириуса Блэка Джеймсу Поттеру и Ремусу Люпину; тем временем Питер просматривает внушительную коллекцию записок на столе Сириуса, а Ремус снова покрывается пятнами. Нам просто нужен универсальный ключик, верно? Какое-то место, в котором можно следить за всеми метками. Типа карты. От Ремуса Люпина Всем; всё ещё размышляя о логистике. Очень большая карта. От Сириуса Блэка Всем; закидывая нос Питера кусочками неиспользованной бумаги. огро-о-о-о-омная это будет та ещё задачка, верно? От Питера Петтигрю Всем; чуть не подавившись бумагой. Ну, её можно было бы… складывать, вроде того. От Сириуса Блэка Всем; затем последовал впечатляющий удар по спине Питера, чтобы очистить его носовые ходы от пергамента. Гениально!! Молодчина, Питер, супер. От Джеймса Поттера Всем; всего-то указывая на истину. Ты сумасшедший, Блэк? Говоришь, как СУМАСШЕДШИЙ. От Сириуса Блэка Всем; пути назад уже нет. Мы должны сделать это. От Ремуса Люпина Всем; напоминая, что нужно задуматься о логистике, ради всего святого. Нужен какой-то прецедент, с которого мы начнём работу. От Сириуса Блэка Всем; тренировка высшей степени тонкости. Зачем? Не было никакого прес прецедента о сами-понимаете-чём в 14-летнем возрасте, но у нас всё равно получилось, не так ли? От Питера Петтигрю Всем; тренировка смелого юмора, что привело к ещё большему количеству бумаги у него в носу. Слушайте, очевидно же: он хочет почитать об этом, так позвольте ему почитать об этом, это делает его счастливым. От Джеймса Поттера Всем; категорически отказываясь от логистики, поскольку это прерывает его мозговой штурм. А ещё он так хорош в этом. От Ремуса Люпина Всем; ведь обсуждение логистики может быть полезным! Ну, я говорю об этом, потому что это может быть ПОЛЕЗНЫМ. От Джеймса Поттера Ремусу Люпину; с пониманием того, что ближайшие месяцы Ремус Люпин проведёт в библиотеке, занимаясь нежной любовью с логистикой. Точно, приятель. Не стану удерживать тебя от принесения пользы. От Сириуса Блэка Всем. Обратите на меня внимание! Мы сделаем это?? Мы можем сделать это?? Правда?? Пожалуйста?? От Питера Петтигрю Всем. Ну, раз уж Джеймс говорит, что мы сможем. Конечно, сделаем. Да? От Джеймса Поттера Всем; наконец, задумываясь о логистике. Я в деле, если Лунатик в деле, он единственный толковый из вас. От Ремуса Люпина Всем; уступая ради логистики. Спасибо, Джеймс. Ладно, я в деле, но только потому, что у Бродяги сейчас будет АНЕВРИЗМА. От Сириуса Блэка Всем; сопровождается триумфальным размахиванием кулака в воздухе. Ура. ─ … кхм, эм, простите, Профессор? Э-эм, я не… нет, я просто передавал Джеймсу, эм, чистый пергамент… да, Профессор. В следующий раз на нём не будет записей, Профессор.

***

Сириус Блэк смотрит на дневник. Дневник смотрит на него. Его пальцы дёргаются на бёдрах. Как долго, задается он вопросом, один мальчик и один дневник могут соревноваться? Он смотрит на часы. Один час и обратный отсчёт. Он ёрзает. Стрелки идут медленно. Он проводит пальцами по переплёту и сглаживает пыль с обложки. Чихает. Неправильно влезать в личные мысли других людей, однако кажется, словно бы эти личные мысли пришли за ним сами. Кроме того, настаивает он, это личные мысли Лунатика. Старые личные мысли Лунатика. (Мальчик старше одиннадцати лет ведёт дневник. Узнает ли Ремус когда-нибудь, что значит быть нормальной мужской особью или он будет продолжать называть дневники «мемуарами», «автобиографиями в процессе создания» или любыми другими благозвучными, но надуманными по своей сути отговорками?) Сириус Блэк смотрит на дневник. Дневник смотрит на него. Его пальцы дёргаются на бёдрах.

***

14-ое сентября, 1970 г. У меня есть друзья. Они, кажется, нормальные, ну, то есть, просто удивительные, и смешные, и храбрые, может даже немножко сумасшедшие. Их зовут Джеймс Поттер, Питер Петтигрю и Сириус Блэк, и я не имею ни малейшего понятия, почему я им нравлюсь и почему они вообще поздоровались со мной в поезде. Хогвартс невероятен, я распределился в Гриффиндор вместе со своими тремя друзьями, тут одна большая гостиная, спальня для мальчиков (отдельная спальня для девочек, которую я никогда не видел и, следовательно, никак не могу прокомментировать). Даже еда здесь невероятная. Очень много народу, мне бывает тяжело дышать, потому что я боюсь кого-то случайно потревожить. Сириус Блэк за сегодня побил троих человек в одиночку, и ему, кажется, совершенно не нравится мой нос. Сейчас я на него смотрю ─ и правда, дурацкий какой-то нос. Не верю, что мистер Блэк так уж счастлив оказаться в Гриффиндоре с мистером Поттером, мистером Петтигрю и мной. Тут что-то связанное с его семьёй, я полагаю. Просто не могу поверить, что всё это произошло со мной за первый день. ВАУ. ─ Р. Дж. Люпин 15-ое сентября, 1970 г. Я совершенно никудышен в Зельях. В целом мире не существует человека настолько же никудышного в Зельях. 17-ое сентября, 1970 г. Как оказалось, котёл можно было спасти, я ведь растопил его только наполовину. Это настоящее облегчение. Я ужасно себя чувствую из-за мальчика, поставленного со мной в пару, ─ Северуса Снейпа, первокурсника со Слизерина, у которого, согласно Сириусу, тоже неудачный нос ─ потому что он, как мне думается, довольно талантлив, но обречён рядом со мной, растапливающим котлы. Он выглядит очень недовольным, и я его не виню. Я бы себя убил. Я, по крайней мере, хотел бы себя убить. Очень много дел и мне пора на обед! 20-ое сентября, 1970 г. Уничтоженные котлы: три (3) Ремус Люпин: безнадёжен. Думаю, Сириус считает, что у меня проблемы с головой. Наверное, я не чуть менее бесшабашный, как я раньше думал. Мне назначили дополнительные занятия по Зельям, но я туда не ходил. Это провал. К счастью, есть другие предметы, в которых я, как минимум, приличен, хотя даже вполовину не настолько превосходен, как Джеймс и Сириус. Они разбираются во всём. Я никогда не стану таким уверенным на Защите, как они, или на других занятиях, которых здесь огромное множество & как же я их люблю. Я даже ни разу не писал Маме или Папе. Время здесь течёт иначе. ─ Р. Дж. Люпин 1-ое октября, 1970 г. Сегодня Сириус сказал, что я могу на что-то сгодиться, в конце концов. Мне здесь нравится. 8-ое октября, 1970 г. Итак, если я правильно всё понял: в жизни, в жизни любого мальчишки, ты должен запомнить несколько переменных. У вас должна быть команда смелых и верных компаньонов (которые всегда будут рядом, не важно, хорошо ты поступил или плохо, с какими трудностями ты бы не столкнулся). У вас должны быть Заклятые Враги, с которыми нельзя поддерживать доброжелательные беседы НИ ПРИ КАКИХ обстоятельствах. У вас должно быть секретное рукопожатие для выявления самозванцев. Вы никогда не должны сомневаться в этих простых и ясных правилах. Это кажется немного печальным, правда, потому что я думаю, что Северус Снейп очень одарённый, но по какой-то причине Сириусу он совсем не нравится. Итак. Вот и всё, пожалуй. 31-ое октября, 1970 г. Сегодня Хэллоуин, мы работали над одним розыгрышем уже несколько недель, ─ это будет потрясающе. По крайней мере, так говорит Сириус с прошлой пятницы. Я не чувствую необходимости в этих розыгрышах, но в то же время осознаю собственную ненормальность, следовательно, моё восприятие искажено, и, следовательно, я доверяю Сириусу & Джеймсу & Питеру в этом вопросе. О чём ещё написать? У нас есть костюмы, и они сочетаются; мы мушкетёры. Это была моя идея, она им понравилась. Сириус придумал новую кличку для Северуса, которую он теперь постоянно использует. Мне не нравится думать, что она смешная, но остальных устраивает. Мой ненормальный мозг должен прекратить это. Кличка «Нюнчик». Она действительно прижилась. Если бы он и Джеймс не были такими умными, то, следует думать, Сириус нашел бы в своём утреннем чае что-нибудь крайне неприятное. Ох, чёрт, я опаздываю! Начинается пир, а затем ─ розыгрыш, мой первый розыгрыш. Я надеюсь, я не безнадёжен. 1-ое ноября 1970 г. Вау. Я не большой любитель розыгрышей, но я обожаю секретные ходы. 13-ое ноября 1970 г. Уничтоженные котлы: десять (10). Люди, которых ударил Сириус: одиннадцать (11). Количество раз, когда Северуса Снейпа бил Сириус: семь (7). Удачные розыгрыши: три (3). Неудачные розыгрыши: один (1). Наконец написал письмо Маме и Папе. Не уверен, что оно имеет хоть какой-то смысл, но всё это просто невозможно описать. 25-ое ноября 1970 г. Сириус отбывает наказание. У меня идея. Интересно, понравится ли она Джеймсу. ДОБАВЛЕНО ПОЗДНЕЕ: Джеймсу понравилось. 1-ое декабря 1970 г. Вчера шёл снег. Хогвартс ─ самое прекрасное место на земле: когда идёт снег, вокруг всё белое, все строят снеговиков, никто не думает о занятиях, даже Профессора, даже МакГонагалл; все хотят только играть в снегу. Вчера мы построили форт, а завтра построим ещё больший, и когда слизеринцы нападут ─ а Сириус говорит, что они точно нападут, ─ мы будем готовы. Это совсем не кажется игрой в снежки, скорее войной в снежки. Это уже вопрос чести. Никто здесь не знает. Они не знают и не подозревают. И недавно Сириус сказал, что мы как мушкетёры: один за всех, и все за одного. Папа в письмах говорит, что возможно, однажды, им следует узнать, но они не могут. Они не узнают. Иногда мне кажется, будто я им нравлюсь. Никто здесь не знает. Надеюсь, мне подарят новое пальто на Рождество, Сириус нечаянно порвал старое. Да оно к тому же и без того было очень старое и разваливалось.