The Shoebox

Колдографии сделаны Джеймсом Поттером на первом семестре шестого курса Школы Чародейства и Волшебства Хогвартс, далее коллекция именуется как «Шпионская Папка».

***

— Поттер, убери своё лицо с этого кресла, ты не знаешь, кто на нём сидел до тебя, — Сириус переворачивает страницу книги и покачивается на задних ножках стула, закинув собственные ноги на стол, — поза, которую проклинает каждый преподаватель в мире. — М-м-м-пс м-м-мф, — раздаётся приглушённый обивкой голос Джеймса. — Прости, приятель, я не говорю на придурочно-жалком. Попробуй иначе. Джеймс страдает от, очевидно, неописуемого горя и лежит в этом чёртовом кресле уже десять минут; он ворвался в комнату, одарив присутствующих печальным взглядом, и, в конце концов, упал на колени прямо на пол, теперь его лицо скрывает роскошная обивка кресла. Сириус знает Джеймса достаточно хорошо, чтобы понимать: тот ждёт, пока кто-нибудь спросит у него, что случилось, и будет сходить с ума, пока не добьётся внимания. Сириус скребёт пяткой ботинка по сверкающему дереву и слышит крошечные звуки боли, которые издаёт Ремус в соседнем кресле. — Я сказал: «Какая разница?» — Джеймс подрывается с кресла, его волосы взъерошены сильнее, чем обычно, лицо красное из-за одышки. — Я могу просто умереть здесь, какая разница. — Я так рад, что вы двое вернулись с каникул. Скучал по вашей потрясающей предсказуемости, — Ремус царапает что-то на пергаменте и грызёт перо. — Не надо всех под одну гребёнку! — возмущается Питер. В его голосе слышно некое самодовольство, которое Сириус сразу улавливает и заинтригованно прислушивается. — Мы с Сохатым в совершенно разных категориях. — О, продолжай, Хвост, они все так любят смеяться над моими горестями, — Джеймс горько фыркает. — Расскажи им, почему мы с тобой в совершенно разных категориях. Будь так добр. Я, к примеру, очень хочу услышать это снова. — Ну, — Питер скрещивает руки на груди и приподнимается на стуле как минимум на три дюйма. И почему Сириус раньше не заметил, какие у него розовые уши, какой он необычно нервный и улыбчивый? Во всём этом есть что-то подозрительное. — Ну, только одному из нас сегодня отказали в свидании на День святого Валентина. Сириус переводит взгляд с Джеймса, раскинувшегося наполовину на кресле, наполовину на полу, на Питера, который сидит, словно царь, и взрывается смехом. — Ты же несерьёзно, — беззлобно говорит он, — у тебя будет свидание, Хвост? — А у Джеймса, — подчёркивает Питер, хотя в этом нет никакой необходимости, — не будет. — Рыжие, — Джеймс всхлипывает. Прежде чем отказать себе в роскоши видеть мир цветным, он несколько мгновений печально смотрит в потолок и закрывает глаза рукой. — Ты ведь позвал не рыжую девушку на свидание, верно? Это другое. — Она блондинка, — поясняет Питер. — С голубыми глазами. И ямочками на щеках. — Весь мир перевернулся, — говорит Джеймс. — Перевернулся с ног на голову. Я всё равно ничего не понимаю. — Это из-за твоего положения, — предлагает Сириус. — Попробуй сесть как мужчина, и ты увидишь, что, вероятнее всего, мои ноги на полу, а голова тянется к потолку. — Я думаю, это отлично, Питер, — начинает Ремус. Видимо, ему равнодушны плотские удовольствия мальчиков-шестикурсников, связанные со Днём святого Валентина, так что он возвращается к своей работе, легонько покачиваясь с каждой новой строчкой на скручивающемся пергаменте. — И мне очень жаль, Джеймс. Хотя Сириус прав. Правильное положение поможет справиться с головокружением. — Бессердечные, — бормочет Джеймс, — жестокие, бесчувственные… головокружение… оно в моей душе, Лунатик. Она, кажется… она заразила меня. — Она не может заразить тебя, ведь она ни разу не согласилась на свидание, — прагматично замечает Сириус. — Ты во всём ищешь плюсы, Бродяга, вот за это я тебя люблю, — говорит Джеймс. — Может, ты просто не знаешь, как всё правильно сделать, — предполагает Ремус. — Романтично, я имею в виду. Джеймс возмущённо подскакивает, и лицо его становится ещё более красным. — К твоему сведению, я всё знаю о романтике! Я читаю книги! — «Грудастые и заколдованные» — это не книга, — Сириус считает своим личным долгом сделать это уточнение. — Ежемесячный журнал «Джентльмен», — искренне советует Питер. — А вообще, мне уже не нужна никакая литература, ведь у меня будет свидание. С девушкой. Она блондинка. — Спасибо за чрезмерную откровенность, Петтигрю, я это запомню, — ворчит Джеймс, слегка вздрагивая. — Навсегда. Послушай, Лунатик, если ты так чертовски много знаешь о романтике, почему бы тебе не научить меня? Ремус розовеет от кончика подбородка до линии волос, его губы дрожат, как обычно бывает, если он расстроен или сбит с толку. — Я… я не имел в виду, что знал, как это сделать, я просто имел в виду… — Вообще-то, Лунатик, — Сириус наклоняется на стуле вперёд так, что он упирается локтями в бёдра и падает со звенящим грохотом. — После того, что ты сказал, я вдруг понял, что если кто и может свести этого идиота с Эванс — это только ты. Я имею в виду, Эванс тебя обожает. И знаешь, что делают друзья? Они помогают друг другу. Это по-гриффиндорски. — Нет, — отвечает Ремус, потому что прекрасно представляет, что его ждёт. — Нет, нет, нет, тысячу раз нет и нет. — Видишь ли, его разум говорит «нет», но его тело говорит «да», — с ухмылкой переводит Сириус для Джеймса. — Да, ты ведь так хорошо в этом разбираешься, — огрызается Ремус. Если бы люди могли протискиваться в книгу через переплёт и прятаться там, среди ниток и клея, Ремус совершил бы такой побег прямо сейчас. В реальности ему удаётся сжаться на добрых полтора фута и прикрыться книгой, словно щитом. — Я не знаю, чего вы от меня хотите, но у меня слишком много догадок, тем не менее, моим ответом, как и всегда, будет «нет». — Но только взгляни на него, — говорит Сириус, затем одной рукой опрокидывает книгу, а другой подвигает ближе к Ремусу лицо Джеймса. — Посмотри, какой он поникший. Посмотри, как он чахнет. Посмотри, как он исхудал. — Я видел его во время обеда, — отвечает Ремус. — Он съел три дополнительные порции пудинга и, я думаю, стащил часть твоего пирога, так что мы ещё очень далеки от опасности потерять Джеймса, большое спасибо. — Ты стащил мой пирог? — спрашивает Сириус. — Мне показалось, что я доел его и забыл об этом. — Это был последний кусочек, — объясняется Джеймс. — Ремус, я заплачу тебе. — Это смехотворно, — сопит Ремус. — Я не хочу, чтобы мои друзья платили мне за то, чего я даже не могу сделать. Я ничего не знаю о... об... ухаживании за кем-либо. — Это уж точно, — соглашается Питер. — Никто больше не говорит «ухаживание», Лунатик. — Ну вот, — Ремус краснеет, — как видите, я совершенно неквалифицирован. Могу предложить Шелли или Китса, если тебе нужно стихотворение о любви без осложнений, или даже Байрона, если считаешь, что она в настроении для чего-то красочного и выматывающего, но я не буду… не могу… отказываюсь… ну, делать то, о чём ты меня сейчас попросишь. — Помоги мне, — говорит Джеймс. Он становится на колени и сцепляет руки на столе. — Я даже не знаю, что такое Шелли или Китс. Венка у Ремуса на виске подрагивает. — Такие виды мороженого, — говорит Сириус и наслаждается резким, гневным взглядом Лунатика. — Шоколадные. Вкуснятина. — Это поэты, Джеймс. — Вот видишь! Я жалок. Просто научи меня. Я сделаю всё, что угодно. — Знаешь, тебе следует принять его предложение, — многозначительно выдаёт Сириус и делает при этом очень вульгарный жест с ещё более вульгарным выражением лица. — Талантище. Джеймс показывает ему два пальца и всё внимание сосредоточивает на Ремусе, гипнотизируя его своими огромными карими глазами. — Клянусь тебе, Луни, я сделаю всё, что ты хочешь от меня. Эссе, задания — о, подожди, тебе нравится делать это самому — ну, ручной труд, два дня без единого слова об Эванс, что угодно, клянусь. Я примерно в десяти секундах от того, чтобы разрыдаться, как ребёнок. Пожалуйста. — Эй, ну давай, — говорит Питер, с сожалением глядя на Джеймса. — Он такой грустный. — Вы добрый человек, Питер Петтигрю. Да войдёт в историю известие о том, что Питер Петтигрю — единственный из вас, бесполезных, кто поддерживал друга в беде. Лунатик, просто… всё, что тебе нужно сделать, это… научить меня чему-нибудь, чему угодно, чтобы я мог впечатлить её. Дай мне стихотворение. Дайте мне этого Шелли. Я не прошу многого, а ещё моя душа увянет и умрёт, если ты не окажешь мне эту небольшую услугу. Ремус колеблется. Джеймс это знает. Сириус это знает. Даже Питер знает это. Они слишком хорошо его изучили. Джеймс наклоняется ближе с уверенностью, что дело в шляпе, и подбирает подходящие слова, чтобы добить Ремуса. — Это было бы так литературно, — добавляет он. — Это было бы очень по-шекспировски. Твои слова заставят мою любовь говорить через… э… через меня. Ремус опускает голову. Какой грязный, запрещённый трюк. — Хорошо, — соглашается он, наконец, сдаваясь. — Хорошо. Я помогу тебе. Но при одном условии. Джеймс бросает на него свой самый звёздный взгляд благодарности. — Что угодно, — обещает он. — Ты должен делать всё именно так, как я говорю, — приказывает Ремус. — Всё? — спрашивает Джеймс. — Всё, — подтверждает Ремус. — Скажи ему, чтобы он надел нижнее бельё на голову и спел «Я мерзавец» из окна Астрономической башни, — предлагает Сириус. — Или пусть он кудахчет, как курица на Трансфигурации. — И вот поэтому, — мрачно говорит Ремус, — ты должен радоваться, что тебе помогаю я, а не Сириус Блэк. — Восторг, — соглашается Джеймс. — Никакое нижнее бельё не будет задействовано. Да? — Посмотрим, — говорит Ремус.

***

— Мне нужно готовиться к свиданию, — шепчет Питер. Он трёт местечко под носом и отходит, наступая Ремусу на палец, чего Ремус любезно не замечает. — День святого Валентина продлится не два дня, — говорит Ремус. — Неужели тебе понадобится так много времени, чтобы подготовиться к одному свиданию? — Ему нужно всё время мира, — уверяет его Сириус. — И, вероятно, вся помощь, которую он может получить, но извини, Хвост, старый друг — Джеймс в плачевной ситуации, наше скрипучее колесо, так что тебе придётся пройти через это самому. Он хлопает Питера по плечу с добродушной улыбкой. — Но мы все тобой гордимся, очень гордимся. Возьми своё, Гиппогриф, и всё такое. — Э-э-э, — выдаёт Питер. — Благодарю. — Тс-с-с! — Ремус шипит. — Вот она. Сириус демонстрирует Джеймсу большой палец, и, хотя Поттер сам этого не осознаёт, есть некая обречённая доблесть, с которой он расправляет плечи и поднимает голову. Тень падает на его усталое, озабоченное лицо; и Лили Эванс входит через калитку сада, ёжась от порывов ветра и плотнее стягивая свой зимний плащ. Ремус думает, что она действительно красивая девушка. Лили выглядит ещё прекраснее, чем обычно: её щеки раскраснелись от холода, а рыжие волосы выглядывают из-под капюшона. Она останавливается при виде Джеймса. — Эм, здорова, Эванс, — хрипло говорит Джеймс и прячет маленький листок в карман. — И как я не догадалась, — с отвращением произносит она. — Я ожидала лучшего от Ремуса…, — Сириус пихает его локтем в солнечное сплетение, Ремус задыхается и наступает тому на ногу, — но я предполагала, что ты уговоришь его на нечто подобное. — Я не понимаю, о чём речь, — совсем не убедительно возражает Джеймс. — Я просто ... э-э ... я тут сидел, ну, и, возможно, я слышал, как Ремус упоминал, что хочет встретиться с тобой, чтобы учиться, и, возможно… — Может, ты просто пришёл преследовать меня как всегда? — огрызается Эванс. — Ладно, забудь, Поттер, я… — Стой! — В голосе Джеймса слышится нотка отчаяния. — Э-э... просто... погоди, минутку... Лили склоняет голову набок, упирается руками в бёдра и смотрит. — Я просто хотел ... я хотел кое-что сказать ... — Я не пойду с тобой к мадам Паддифут на День святого Валентина, так что ты можешь избавить себя от унижений… — Она идёт, сияя красотой, — начинает Джеймс с запинкой. Эванс останавливается, её зелёные глаза расширяются. — Она идёт, сияя красотой, как ночь в безоблачных — звёздная ночь — в безоблачных краях. Чем свет и тень пленяют нас собой, слилось всё то в лице её, в очах… Эванс смотрит на него так, будто у него только что выросла вторая голова. — В тот тихий свет, — продолжает Джеймс, довольно затаив дыхание, — с той томностью живою, что — которых — нет в блестящих дня лучах. — Поттер... — Придайте луч, одну лишь тень сильнее — волшебная затмится красота… — Поттер... — Всё… весь… блеск души передаёт живее, где… помыслов яснеет чистота… — Поттер, — Эванс кладёт обе руки ему на плечи и встряхивает. Он моргает. — Это самый серьёзный физический контакт, в который они когда-либо вступали, за исключением пощёчины! — возбуждённо шепчет Сириус Ремусу на ухо. — Ты пропустил две строчки, испортил все остальные и полностью уничтожил эту строфу, — говорит Эванс. — Как я могу пойти в Хогсмид с парнем, который уничтожает строфы? — Я больше не буду, — обещает Джеймс. Ремус через весь сад видит, как дрожат его руки. Бедный парень. — Я не знала, что ты читаешь Байрона, — она слегка склоняет голову набок с задумчивым видом. — Это… это прекрасное стихотворение, не так ли? — О, да, — с жаром соглашается Джеймс. — Одно из моих любимых. — И из моих тоже. Может, даже самое любимое… — Заткнись, — говорит Эванс. Она возвращается к молчаливому созерцанию. И затем, наконец, продолжает. — Мне так жаль ту строфу. У тебя есть скрытые глубины, Поттер, но я не пойду с тобой на свидание. Она покидает сад с крошечной озадаченной улыбкой. — Ты уверена? — кричит Джеймс спустя несколько мгновений беззвучного шевеления губами. — Абсолютно! — звук захлопывающихся ворот запечатывает крышку его гроба. — Это был Байрон, — твердит Ремус — он не понимает: что могло пойти не так? — и продолжает, будто разговаривает с самим собой, — возможно, она признаёт более современные работы… но ведь это Байрон. — Да, — говорит Сириус. — Видишь, куда тебя приведут поэты, ха? Особенно те, которые уже мертвы. — Должно быть, всё дело в неправильном выборе произведения, — настаивает Ремус, он хмурит брови в замешательстве и тихо бормочет что-то себе под нос. — Если бы я знал о ней немного больше… может, она не хочет любовной лирики… но ведь она не ударила его, верно? Это хорошее начало, как думаете? — Если Джеймс всё ещё не выбросился из окна, — соглашается Сириус, — то это фантастическое начало. Он указывает на павшего товарища, который валяется на земле, раскинув конечности в виде буквы «Х». — Никакого внутреннего стержня у этого парня, никакой настойчивости. — Это была хорошая попытка, — уверенно говорит Питер. — Я думаю, ещё чуть-чуть и она согласилась бы. — Нет, — заявляет Ремус и скидывает с себя мантию, — Джеймс! Джемс! Я, кажется, понял! — Я больше не хочу твоих стихов, — рычит Джеймс издалека. — Не хочу твоего Байрона, хочу твоего шоколада. Всё кончено! Мне конец. Я обречён. Навсегда. Он издаёт впечатляюще жуткий звук, низкий и пронзительный, усиленный для драматизма, но Ремус чувствует стыдливость в его распростёртой позе. Сцепив руки, он присаживается на корточки рядом с Джеймсом. — Она не хочет, чтобы ты цитировал ей стихи, — говорит Ремус. — Я бы хотел, чтобы мне цитировали поэзию, но с ней всё, конечно же, по-другому. Я про цитирование. — Естественно, — вставляет Сириус, — потому что ты Лунатик, а она, чёрт знает кто, рыжая ведьма. — В любом случае, — продолжает Ремус, — мне кажется, она к тебе потеплела. — Ах-х-нхн-нхн-х-х-х, — хнычет Джеймс. — Я больше так не могу. Просто похороните меня возле Ивы, когда я уйду. — Джеймс, — говорит Ремус, — ты сейчас излишне драматизируешь. — Это не ты только что процитировал стихи девушке, которая, вероятно, наложила на тебя заклятие, — другого объяснения я не нахожу. Не ты стоял перед ней, когда она раздирала твоё сердце шипами роз. Не ты пускался в излияния о «безоблачных краях» и «звёздных небесах», и не тебя обозвали странным. — Ты и правда странный, ну, совсем капельку, — говорит Сириус. — Что поделаешь, не повезло. Тебе следовало быть более уверенным. — У тебя ведь есть все её фотографии, — говорит Питер. — Для эстетического наслаждения, — ворчит Джеймс, — это просто искусство… — Даже те, что из ванной комнаты? — На ней был халат, так что заткнись. — Она тебя не побила! — говорит Сириус, по-доброму пихая голень Джеймса носком. — Сосредоточься сейчас на этом. На не-битье. И она выглядела как-то заинтересованно. И сказала, что у тебя скрытые глубины! — Скрытые глубины странности, — печально тянет Джеймс. — Нет, — говорит Сириус и бросает непроницаемый взгляд в сторону Ремуса. — Она была… она была впечатлена, Сохатый. Это отличное начало. Не думай, что она просто бросится на тебя после целых шести лет и того фиаско с кроватью — это долгий, тяжёлый путь, который тебе предстоит пройти, друг мой, но ты можешь это сделать. — Не могу. Это невозможно. — Заткнись, — требует Сириус. — Если Лунатик смог добиться этого результата, то он сможет зайти так далеко, насколько сам захочет. Но только в том случае, если ты прекратишь жаловаться. Правда, Лунатик? — Я не…, — начинает Ремус, но делает фатальную ошибку и опускает взгляд на совершенно несчастное лицо Джеймса, после чего он не в силах продолжить свою фразу. — Я не… я… ладно! Хорошо. Попробуем ещё раз. Только постарайся больше так не заикаться. — Не то что бы я делал это специально, — язвит Джеймс и вытирает нос. — И что ты предлагаешь, гений?

***

— Ты прислал мне это? — Эванс врывается в гостиную, как крошечная огненная грозовая тучка, сжимая в руках скомканный пергамент и одинокую, довольно жалкого вида розу. Она с яростным видом размахивает пергаментом перед лицом Джеймса. Ремус изо всех сил пытается не смотреть, но в итоге он незаметно подглядывает поверх газеты, которую, к сожалению, держит вверх тормашками. К счастью, всё внимание Лили Эванс обращено только на Джеймса Поттера. Скорее всего, впервые в жизни. — Ты? — снова требует она. Ремус, Сириус и Питер одновременно ныряют за выпуск Пророка. — Хм, — задумывается Джеймс и аккуратно откладывает своё перо. — Хм. Ну. Видишь ли, мой ответ зависит от одного фактора. Тебе понравилось? — Понравилось ли…, — начинает Лили с растерянным видом, затем трясёт головой из стороны в сторону. — Это не имеет значения. Я же сказала, что никуда не пойду с тобой! — Ну, — рассудительно заявляет Джеймс, — я никуда тебя не звал, не стоит быть такой самонадеянной. Хотя, — добавляет он, игриво подмигнув ей, несмотря на то, что его пальцы отбивают паническую тарантеллу на столе, — если тебе так уж не терпится… — Ты не… как ты можешь говорить, что не звал, ты ведь прислал мне это! — Думал, тебе понравится. Разве там написано «Лили Эванс, пойдём на свидание»? Нет. Это просто древняя маггловская поэзия и цветок, который я нашёл в мусорке, так что не увлекайся. — Нечестно! Как ты узнал, что мне нравится Йейтс? Это нечестно! — Догадался, — нога Джеймса легонько пихает ногу Ремуса под столом. — Я с тобой никуда не пойду, так что можешь… просто забудь об этом, — фыркает Эванс. Она густо краснеет и складывает руки на груди. Ремус замечает взгляд Джеймса и каким-то образом понимает, о чём тот думает. И он не может не согласиться: она действительно прекрасна, когда злится. — Ладно, — говорит Джеймс, — не нужно так… напористо. Ступай легко, Эванс, ведь ты топчешь мои грёзы. С потрясающим самообладанием он возвращается к книгам, беззвучно посвистывая сквозь зубы. Эванс на мгновение нависает над ним, вид у неё абсолютно неистовый. Как будто она пытается решить: надрать ему уши или столкнуть со стула. Без предупреждения она вскидывает руки в воздух и уносится прочь, однако всё ещё сжимает и розу, и стихи. Джеймс, не оборачиваясь, незаметно тычет кулаком троицу и беспомощно ухмыляется своей газете. — Откуда взялась вся эта ярость? — украдкой спрашивает Ремус, пока Джеймс катается на диване в приступе истерического хохота. — Кстати, знаешь, это тоже из Йейтса. — Мне всё равно, — задыхается Джеймс, — просто давай выучим что-нибудь ещё.

***

— Вот это называется «К юной девушке», — говорит Ремус и протягивает книгу с потрёпанной обложкой, ветхими страницами и пыльным запахом, указывает на нужное стихотворение. — Вот, здесь. Думаю, оно подходит. — Короче, чем предыдущее, — беспокоится Джеймс. — Думаешь, ничего страшного? — Ей нравится Йейтс, — уверяет его Ремус. — Не волнуйся. Это должно сработать. Он держит книгу открытой для Джеймса, переписывающего строки на кусок пергамента. Ремус старается держать ровно. Руки всё равно трясутся. Ремус не уверен, прекращали ли они вообще когда-нибудь трястись. — Если она не… ну, ты понимаешь… завтра… ну, тогда всё, тогда ничего, — Джеймс отвлекается от своего пергамента. — Что мы тогда будем делать? — Если не веришь мне, — отвечает Ремус, — поверь Йейтсу. — Но я не знаю Йейтса, — бормочет Джеймс. — Завтра будешь знать, — говорит Ремус, — а если нам повезёт — то уже сегодня.

***

— Я тут почитал немного Йейтса, — начинает Сириус. Он опирается об раковину и рассматривает профиль Питера. В туалете смешно пахнет. На самом-то деле, Питер смешно пахнет. — Ты знаешь, что парфюм должны носить девчонки? Ты пахнешь, как огромный странный цветок, и я сомневаюсь, что это привлекательно. — Думаю, мне надо постричься, — говорит Питер. — Мне надо постричься? Сириус подходит к нему и становится позади, разглядывает его отражение в зеркале, затем пожимает плечами, улыбается и взъерошивает ему волосы. — Эй! Сириус… Сириус, я только что уложил их! — Ты в любом случае испортил бы причёску во время сна, верно? Вот тебе удивительное открытие: это всего лишь девчонка! Ещё одно открытие: укладывай волосы непосредственно перед свиданием, а не за целые сутки. — Спасибо, — фыркает Питер. — Ты очень сильно помог. — Я полон полезных подсказок, — отвечает Сириус. — Короче, я тут читал Йейтса, и он вроде бы ничего, но вся эта одержимость им, как у Эванс, — просто сумасшествие. Ну, ты и сам её видел. Она сошла с ума? Йейтс сошёл с ума? И то, и другое одновременно? — Она из тех, кого не устают превозносить, — декламирует Джеймс из самой дальней кабинки. — Эм. Стоп… нет… я знаю. Знаю! Довольно этого осуждающего взгляда! Лунатик, мне правда обязательно учить все эти стихи? — Это очень грустно, — вздыхает Сириус, — на что вы готовы ради женщин. — О, да, — презрительно фыркает Джеймс. — Ведь никто больше в этом туалете не совершал ничего бредового ради того, чтобы его заметила девчонка, особенно никто по имени, которое рифмуется с «Шмириус Шмэк». — Я и не совершал, — с гордостью отмечает Сириус. — Да, я пожертвовал многим, но не совершал ничего «бредового». — Ты наколдовал в её комнате стены из собачьего шиповника, — напоминает ему Ремус, разглядывающий собственный нос со всех сторон. — Если это не «бред», то… — Как я должен был догадаться, что у неё аллергия? — мягко возражает Сириус и, приподнявшись, усаживается на раковину. — Эй, Сириус, — внезапно задаёт вопрос Питер, который поглощён укладыванием своих блондинистых прядей на лбу. — А почему ты всё ещё без птички? Остался всего день. — Не заинтересован, — с преувеличенной небрежностью Сириус откидывается назад, покачивая ногами. — Лучше я кого-нибудь уведу. Собственно, если бы я и хотел сходить на свидание, мне нет необходимости готовиться заранее. Эти слова могли бы встретить несогласием, шумным несогласием, вот только это правда, что расстраивает и раздражает ещё сильнее. «В Сириусе что-то есть», — с потрясающей красноречивостью думает Ремус. Есть что-то в его улыбке и в морщинках, залегающих в уголках глаз; в том, как он закатывает рукава до локтя, в том, как он легонько касается кончиками пальцев талии девушки, когда проходит мимо в коридоре, — и ему всё удаётся, буквально само идёт в руки. Так несправедливо и необъяснимо: совсем крошечное проявление внимания от Сириуса сравнимо с тем, словно кто-то включил солнце. Но так оно и есть, и, хотя Сириус безрассудный, легкомысленный, высокомерный, незрелый и удивительно глупый для такого образованного человека, в нём есть что-то, и, даже если он нравится не абсолютно каждой девушке, ему правда не нужно готовиться к свиданию заранее. — А что на счёт тебя, Лунатик? Ремус пожимает плечами. — Я слишком занят завоеванием прекрасной руки Лили Эванс для значительно менее прекрасного — но, по крайней мере, его ногти подстрижены — Джеймса Поттера. — Ухаживания без последствий? — спрашивает Сириус. Ремус молчит, всё ещё вглядывается в забрызганное мылом зеркало, и Сириус позволяет себе триумфальный смешок. — Я прав, верно? Ты тратишь свою жизнь, закармливая этого попугая стишками. В конце концов тебе достанется коробка шоколадных конфет и какая-нибудь книга, насквозь провонявшая библиотекой. А Джеймс будет пожинать плоды твоих трудов. — Мне не сиделось, сновал по дому вверх и вниз, — вскрикивает Джеймс. — Вот так, да? Следующая строчка? — Да, — говорит Ремус. — Вот так. На… носу. Он поправляет волосы, улыбается, когда они вновь падают ему на лицо, и отходит от раковины. — Не знаю, Сириус. Меня всё устраивает. — Ну, конечно, — фыркает Сириус. — У тебя только так и бывает. — Именно ты предложил мне помочь ему, если мне не изменяет память, — Ремус проходит мимо Питера на пути к выходу, но врезается в облако из одеколона, и морщится. — Питер, это уже слишком. — Чем больше, тем лучше? — безнадёжно спрашивает Питер. — Если ты хочешь в прямом смысле свести её с ума, то да, — отвечает Ремус. — Но я не уверен, что это твоя цель. Утончённость, не так ли? — И когда это ты успел стать таким экспертом в девушках? — кричит ему вслед Сириус. Ремус воспринимает это как обыденную несправедливость, которую следует стойко выдержать и забыть. — Я не видел, чтобы ты ходил на свидания, или мне изменяет память? — Как человек, лишь только опубликовавший книгу, — воет Джеймс, вываливаясь в коридор. — Это следующая! Всё правильно? — Удивительно, но да, — говорит Ремус. — Продолжай. Сириус на удивление угрюм весь день, и, когда Ремус спрашивает, в чём его проблема, он скрещивает руки на груди и медленно отклоняется назад, всем своим видом демонстрируя, что он готов поссориться. — У меня нет никаких проблем. — Нет, есть. Мне жаль это говорить, но уже просто невыносимо. Джеймс насилует мои любимые стихи, Питер ничего не делает, только теребит свои волосы, и по какой-то необъяснимой причине я ожидал, что ты станешь оплотом здравомыслия, но ты хандришь весь день, я очень устал от… — Отвали, Лунатик. Я ничего не сделал. И это у тебя проблемы. Сириус смотрит на него бесстыжими и пустыми глазами. Он смотрит, грозясь отвести взгляд в любую секунду, но не делает этого, пододвигается ближе на своём стуле и встаёт, отряхнув колени. — Плевать. Я думаю, нужно найти Пита и поспешить на шоу. Третий раз — на счастье, да? Он засовывает руки в карманы и неторопливо двигается к двери. Ремус наблюдает, прищурившись, но всё равно встаёт и выходит из гостиной за ним, раздумывает, будет ли неправильно столкнуть Сириуса с лестницы и притвориться, будто бы это несчастный случай. Это, безусловно, избавило бы от одной проблемы — наименее шумной и наименее нервной, но в то же время наименее объяснимой. У Джеймса и Питера есть причины быть на грани срыва. Они связались с девушками. Девушки, насколько известно Ремусу, отличаются от парней. В их изгибах хранится множество секретов, которые Ремус не понимает, не хочет понимать и никогда не поймёт. Естественно, Джеймс и Питер напуганы и беспомощны. Сириус, у которого всё очарование мира сконцентрировано в кончиках пальцев, не имеет никаких причин вести себя так отвратительно. Иногда, Ремус думает, мальчики бывают такими бестолковыми, а ещё они быстрее ввязываются в драку, словно огромные болванчики. Лили проверяет домашнее задание первокурсников по поручению МакГонагалл в кабинете Трансфигурации, куда входят Джеймс и его невидимое сопровождение. Он тихо кашляет. Она поворачивается — видит его — и молниеносно отворачивается обратно к заданиям, уделяя им чрезмерно много внимания. Джеймс не отстаёт, прогуливается по кабинету, словно в попытке запутать следы, и незаметно приближается. — Итак, — наконец говорит он, подойдя вплотную, — Йейтс. — Я не знаю, как ты это делаешь, — резко начинает Лили. — И я также не знаю, зачем. Это для тебя какая-то шутка, Поттер? Какой-то прикол? Какой-то… какой-то розыгрыш? Джеймс слегка морщится. — Нет. Это не так. — Не говори мне, что благодаря Дню святого Валентина ты прозрел и понял все ошибки прошлого, — цедит Лили. — Не совсем, — говорит Джеймс и улыбается. — Она из тех… Лили поднимает одну руку, чтобы остановить его. — Я больше не хочу поэзии. Она чудесная, я и не догадывалась, что ты на такое способен, и я не уверена, что хочу знать, какая болтливая пташка подсказала тебе идею с Йейтсом, но я думаю, что хочу услышать в твоих собственных словах, почему ты так настойчив. Ремус сглатывает. К такому он Джеймса не готовил. Он бы не знал как, в любом случае. Он смотрит на Сириуса — тот стоит со скрещенными руками рядом, облокотившись о дверной косяк. В его чертах столько самодовольства, что оно уничтожает любую тень сожаления; есть толика смущения за друга, и это смягчает жёсткие линии лица. Ремус не знает, чего Сириус желает Джеймсу. Ремус не думает, что сам Сириус знает, чего желает. — Чёрт, — шепчет Ремус. Сириус пожимает плечами. — Ты мне нравишься, — говорит Джеймс. — Не спрашивай почему. Я не могу ответить. Ты мне нравишься, и я хочу пойти с тобой в Мадам Паддифут на День святого Валентина. Лили облизывает губы. Она оглядывается, не тревожно, а задумчиво, смакуя момент. — Ты расскажешь всем своим друзьям, — говорит она. — Возможно, они следят за нами прямо сейчас. — Это ведь мои друзья, — возражает Джеймс. — То есть, если я не скажу им, они всё равно узнают. — Хм, — губы Лили сжимаются в тонкую линию. Она стучит пальцами по столу. Она поправляет распущенные волосы, заправляет выбившуюся прядь за ухо. Она с полминуты наблюдает за Джеймсом, не торопясь изучает его нервные движения. А затем принимает решение, выпрямляет спину и расслабляет челюсть. — Ты не отстанешь от меня, пока я не соглашусь, так? — Я, скорее всего, встану на колени, — говорит Джеймс. — Это будет унизительно. — Да, это разрушит момент, — соглашается Лили. — Ну ладно. Мадам Паддифут. Завтра. В восемь. Если ты опоздаешь, если ты принесёшь с собой что-либо из Зонко, если я найду таракана в своём чае, я подвешу тебя вниз головой на Астрономической башне за нижнее бельё, это понятно? Джеймс кивает. — Хорошо. — Хорошо, — отражает Джеймс. Маленькая улыбка растягивает уголки его губ, несмелая и искренняя, так разительно отличающаяся от его привычной дерзкой ухмылки. — Замечательно. — Ладно, — припечатывает Лили и вникает в стопку бумаг перед собой. Джеймс глупо улыбается её макушке ещё с полминуты, затем разворачивается и прыгает между рядами столов. Возле двери — Сириус, Питер и Ремус быстро и не слишком осторожно ретируются — он оборачивается, запустив руку в волосы. — Ты не пожалеешь! — Уже жалею, — бормочет Лили и перечёркивает что-то красными чернилами с излишней жестокостью.

***

— Поверить не могу, — Сириус говорит это в двенадцатый раз. Он улыбается и обнадёживающе, почти с энтузиазмом, массажирует Джеймсу плечи. Ремус благодарен ему за старания, если это действительно они. — Блять, я не могу в это поверить. Ты осознаёшь, что это веха в твоей личной истории, не так ли? Вся школа будет говорить об этом. Тебе нужно хорошенько постараться, чтобы всё сложилось. — Я знаю, — сипит Джеймс. Он выглядит совершенно поражённым с тех пор, как они покинули класс Трансфигурации. Вот поэтому, думает Ремус, он не цитирует девушкам стихи. Паника, которая возникает после, должна быть абсолютной, подавляющей, изнуряющей. Джеймс уже не выдерживает давления. Ремус воображает, что ему придётся коротать время, перед конечным достижением — свиданием — на коленях возле унитаза, избавляясь от всей приятной пищи, которую он когда-либо поглощал. — И всё сложится, — добавляет Джеймс. — Конечно, приятель, — говорит Сириус. — Такая чудесная птичка, как она, не станет проблемой для лихого и озорного мужчины вроде тебя. Даже со своими шелковистыми рыжими волосами и зелёными глазами, блестящими, ты же их обожаешь. Он в последний раз хлопает Джеймса по плечам и отходит. — Никакого давления, конечно. В конце концов, ты готовился к этому дню уже много лет. — Конечно, — соглашается Джеймс. — О, Мерлин. Я всё ещё обречён. Он шлёпается вперёд, храброе выражение почти испаряется с его лица. Ремус переводит взгляд на Сириуса, который увлечённо рассматривает ногти на своей левой руке. — Ну, то есть, что я знаю о свиданиях с Лили Эванс? Что я знаю о Мадам Паддифут? — Понятия не имею, — говорит Сириус. — Однако ты знаешь всё о тараканах в чае. — Сириус, — тон Ремуса предупреждающий. — Никаких тараканов, Джеймс, ты помнишь. — Никаких тараканов, — повторяет Джеймс, — никаких тараканов. Ничего из Зонко. Ничего, что издаёт звуки определённых биологических функций организма. Ничего похожего на отходы совы, комочки шерсти или маленьких мёртвых пушистых животных. Ничего, что источает запах определённых биологических функций организма. Это проще, чем стихи, Ремус. Это я могу запомнить. — Свидания — это пустяк, — фыркает Сириус. — Принеси ей цветы или шоколад, открытку или что-то подобное, девчонкам нравится. Коленки дрожать начинают. Джеймс прищуривается. — Она не какая-нибудь девчонка, знаешь ли, она Лили Эванс. Я не могу просто… заявиться с маргаритками. — Что насчёт лилий? — Питер вмешивается в разговор из-за зеркала, где он попеременно прикладывает к груди то ярко-розовую рубашку, то ещё более яркую, но уже голубую. — Это будет очень мило. — Лилии означают смерть, Хвост, — говорит Сириус с презрением. — Отличный посыл для девушки на первом свидании: счастливого Дня святого Валентина, не могу дождаться твоих похорон! — Ну, ладно. Как ты вообще узнал об этом? — Как насчёт того, что это не твоё дело? — Латентный флорист, — отзывается Джеймс чуть более радостно. — Если я когда-нибудь подарю цветы тебе, это будут анютины глазки, хе-хе. — Ты всё равно никогда не даришь мне цветы, — говорит Сириус. — А теперь эта девушка! В наших отношениях больше нет романтики. Я уже давно решил уйти от тебя, Поттер. — К кому? Кто примет тебя в таком состоянии — старого, горького и ссохшегося. Ты подумал о детях? — Свинья. — Дрочила. — Неверный ублюдок. — Плаксивая шлюха. — Дети, — укоризненно говорит Ремус. — Джеймс, я думаю, тебе надо поспать. Зомби ещё не считаются привлекательными. Сириус, тебе нужно… «Найти себе хобби» звучит предательский голосок в его голове. — …уйти куда-нибудь и не провоцировать Джеймса. — Хм, — Сириус снова занимается изучением своих ногтей, облачаясь в равнодушие, словно в костюм. — Думаю, я так и сделаю, Лунатик. Оставляю вас здесь копаться в цветах, стихах и одеколонах Питера, но когда Эванс разобьёт тебе нос, я буду в другом месте и не стану заниматься собиранием твоего разбитого эго в своих объятиях. Он шарит мрачным взглядом по комнате один раз, второй, затем разворачивается, махнув рукой, и уходит. — Кажется, у него эти дни, — говорит Питер. — Мне надеть бабочку? — Мне правда разобьют нос, Лунатик? — шепчет Джеймс, поднимает голову и глядит на Ремуса из-под тени локтя. — Нет и нет, — отвечает Ремус обоим. — Ты нравишься ей, Джеймс, в ином случае она бы не согласилась на свидание. Просто помни три золотых правила. — Первое — не играть со моими волосами вот так, — начинает Джеймс, на что Ремус кивает с энтузиазмом. — Второе — не говорить о Квиддиче или она сломает мне нос, — Ремус снова кивает. — Третье — не упоминать, не замечать и не признавать розыгрыши. Ремус похлопывает его по плечу, в его прикосновении нет мальчишеской лёгкости, как у Сириуса, только спокойствие. — Остальное, как сам захочешь, — говорит он. — Мы верим в тебя, приятель, — добавляет Питер. Джеймс гулко сглатывает. — Хорошо, — говорит он, — я вас не подведу.

***

Сириус вваливается в гостиную: снег сыпется с его ботинок, он всё ещё подрагивает от холода, однако выглядит жутко довольным. Ремус начинает беспокоиться заранее. Вопреки всему, он действительно наслаждался спокойным днём в опустевшей башне наедине с собой в непривычной тишине. Он знает, что Сириус не выносит тишину, и чувствует, что это неизбежно приведёт к конфликту. — Что ты натворил? Выглядишь как кот, перекусивший канарейкой. — О, так и есть, — говорит Сириус с хитрым взглядом. — Выдался крайне продуктивный день, на самом деле. К данному часу я разлучил две влюблённые парочки, улучшил свидания четырёх своим присутствием, одно подпортил, но это не страшно, мне нисколько не жаль Беллатрису. — Что ты делал на свидании Беллатрисы? — Наклонился к её парню и поблагодарил за прекрасно проведённое время прошлой ночью в раздевалках, — счастливо делится Сириус. — А потом я сказал, что жду повторения, когда он будет не занят, и засунул язык ему в ухо. Ты должен был видеть Беллу, она чуть не взорвалась. Кричала на весь Хогсмид. — Почему бы тебе просто не оставить людей в покое, пусть наслаждаются безвредным праздником? — вздыхает Ремус, он осторожно откладывает книгу и вытягивает ноги. — Возможно, будет полезно… не знаю… прогуляться или что-нибудь другое, а День святого Валентина пройдёт сам собой. — Жуть! — Сириус отступает, закатывает глаза к небесам и быстро крестится — или притворяется, что крестится. — Ты вообще понимаешь, что это богохульство? — Мне кажется, ты не прав, — начинает Ремус, но Сириус прерывает его. — Позволить Дню святого Валентина продолжаться самому по себе — значит допустить катастрофу! Позволить злу свободно разгуливать! Позволить корпорациям поздравительных открыток, как маггловских, так и волшебных, установить мировое господство — Лунатик, кому-то нужно позаботиться о благе мальчиков и девочек. — Другими словами, — сухо подытоживает Ремус, — я так понимаю, что ты — Санта Клаус? — Если бы Санта Клаус был в достаточной физической форме, чтобы запустить собственную валентиночную франшизу, — соглашается Сириус. — Вот… я сделал эту специально для тебя. — Сириус, — говорит Ремус, — это клочок пергамента. С заметками на обратной стороне. — Утилизируемая валентинка, — Сириус бросает её Ремусу на колени и усаживается в соседнее кресло. — Ну, давай. Прочти её. Это гениально, я знаю. Розы красные, В эклерах внутри крем. Уверен, ты вкусненький. Я тебя съем. — Как поэтично с твоей стороны, — говорит Ремус. — Просто Йейтс в становлении. — Когда я умру, я оставлю предельно чёткие инструкции: мои валентинки запрещено использовать, если вы преследуете цель забраться в трусики девушек по имени Эванс, — Сириус похлопывает карманы. — У меня их целая куча. Наверное, займусь авторскими правами и продам их в Зонко для обострения конкуренции. — Нет, — говорит Ремус. — Вот что я скажу тебе, как моему любимому клиенту, — сейчас зачитаю всё вслух, — он наугад выуживает валентинку из кармана, прочищает горло, смотрит на Ремуса и кладёт руку на сердце. Если бы я запер тебя в клетке И связал верёвкой крепкой, И был единственным другом твоим, Тебе пришлось бы стать Валентином моим! — Это ужасно, — говорит Ремус. — Я знаю! О-о, вот это моя любимая… Моя любовь к тебе сильней тысячи ярких солнечных лучей. Твой отец, случайно, не пекарь? У тебя отличные булочки, детка. Лошадки скачут очень быстро, Посчитать до десяти мне не составит труда, Милый, ты словно окунь, Могу поймать и осеменить тебя. Розы красные, фиалки синие, Если бы ты был дверью, я бы трахнул тебя посильнее. — Меня, кажется, сейчас вырвет, — говорит Ремус. — Ты определённо знаешь путь к сердцу дамы. Я шокирован, шокирован тем фактом, что в данную минуту ты не попиваешь вино рядом с первоклассной леди. — А я уж тем более шокирован, — пожимает плечами Сириус. — Но благодаря этому факту в моём графике остаётся более чем достаточно времени для наблюдения за первым свиданием уважаемого Джеймса Поттера сегодня вечером. Он лукаво посматривает на Ремуса, и тот сразу смекает, к чему ведёт данный разговор. — Что скажешь, Лунатик? Устроим весёлый вечерок? — Сириус, — сопротивляется Ремус, — если она узнает, что мы там… — Она не узнает, — уверяет Сириус, — не узнает. Мы возьмём мантию Джеймса и будем вести себя очень тихо. Мы даже сможем помочь ему, если он будет совсем жалок. — Это его свидание, — говорит Ремус. — Не твоё. Не моё. — Поправочка, — перебивает Сириус, — это твоё свидание. Твоё и твоего Йейтса, которым ты закармливал Джеймса с ложечки, а ещё остальной чепухой о том, как быть джентльменом, отодвигать девчонке стул и говорить, что её глаза похожи на звёздные вихры бесконечности. — Я такого не говорил, — бормочет Ремус. — Ну, ты точно не говорил о траханьи дверьми и осеменении окуней. И очень жаль! Так можно найти правильную девушку. — Если можешь найти хоть какую-нибудь, — Ремус открывает книгу и листает до того места, на котором остановился. — Прости, Сириус. Я читаю. Я читал. И собираюсь продолжить читать. Я не верю в День святого Валентина, и поход в Мадам Паддифут будет крайне лицемерным с моей стороны. — Но, — Сириус расплывается в улыбке, — если я пойду один без твоего присмотра, подумай сам, как пройдёт свидание Джеймса. Ремус задумывается. — Ты не сделаешь этого. — Не сделаю чего? — Ты сделаешь. — Сделаю? — Сделаешь! Я вижу по твоим глазам! — Конечно, видишь, в таких-то звёздных вихрах бесконечности, — Сириус откидывает голову назад и смеётся. — У тебя десять минут на сборы, Лунатик, иначе я устремлюсь навстречу гибели и разрушениям без тебя. — А-а-ах, — стонет Ремус, оставляет книгу на столе и поднимается в спальню за своей мантией.

***

Кафе «Мадам Паддифут» — ужасающее место. Ремус был глубоко убеждён в этом ещё с третьего курса, когда его затащила сюда Муфальда Хопкирк в попытках всучить ему прядь её собственных волос, пока над их головами резвился упитанный купидончик, поигрывающий на арфе. Хуже, чем клыкастая омела. К счастью, мантия-невидимка действует и на купидонов, поэтому Ремуса с Сириусом милостиво не замечают, когда они заходят внутрь и усаживаются в одно из мягких кресел. — На нас сейчас кто-нибудь усядется, — шипит Ремус. — На мне уже сидишь ты, — как-то задушенно отзывается Сириус. — И ты гораздо тяжелее, чем кажешься. Помилуй мои бедные лёгкие, Лунатик. Не волнуйся, здесь никто не захочет сидеть — слишком открытое место. Поверь мне, ни одна уважающая себя миледи тут не расположится, это местечко как раз для одиноких вуайеристов. Таких я здесь видал. Северусу Снейпу это кресло как раз по душе. — Он с кем-то встречается? — Уже нет, — слишком довольно отвечает Сириус. — Видишь кого-нибудь из наших объектов наблюдения? Ремус озирается всего мгновение, а затем замечает знакомую рубашку цвета фуксии и поникшую белокурую голову всего в пяти футах от своего места. — Там Питер и… как её зовут? Вот, слева… Сириус под ним мечется, случайно врезается коленом Ремусу в бедро, отчего тот издаёт приглушённый вскрик боли. — Где? — Да вот же. Ты не видишь розовое пятно? — Лучше бы не видел, — Сириус рассеянно, будто извиняясь, похлопывает Ремуса по бедру. — Ослепительно. Почему ты позволил ему это надеть? — Остальные варианты были и того хуже, — вздыхает Ремус. — Знаю, в это трудно поверить. Ну, что же. Они, кажется, хорошо проводят время. Словно по команде, они с Сириусом приникают ближе, чтобы уловить обрывки бессмысленной беседы. — Ты хорошо выглядишь, — говорит Питер. — Нет, правда, правда. Девушка отвечает звонким пустым смехом. — Как и ты. Мне нравится твоя рубашка. — Ну, — шепчет Сириус, — Питер нашёл себе двинутую подружку. — Тс-с-с, — требует Ремус, — я ничего не слышу. — Я не знал, какие ты любишь цветы, — чуть стесняясь, отважно продолжает Питер, — поэтому я взял каждого вида по одному и, ну, собрал их в букет, вот. — О, Питер…, — доносится до Ремуса и Сириуса. — О, мой живот, — стонет Сириус. — О, заткнись, — бормочет Ремус. — О, не за что! — отвечает Питер. — Дальше, — говорит Сириус, ухватившись за руку Ремуса, и тянет его между рядами крошечных, пугающих, предположительно романтических столиков. Мимо них проносится парочка с третьего или четвертого курса — ещё дети, невыносимо неловкие друг с другом — и Ремус радуется, что ему не пришлось это испытывать. Немного волнуется из-за потенциальных проблем в будущем, но всё же он скорее рад. Сириус издаёт тихие презрительные звуки глубоко в горле, бормочет «новички» или «совершенно нет опыта, вот если бы у него была моя валентинка». Ремус даже не пытается его заткнуть. Это заранее проигранная битва, на которую у Люпина нет сил. Атлас всевозможных оттенков розового и сверкающие улыбками официантки вытянули из него жизнь. — Это жуткий праздник, — шепчет он, — самое депрессивное зрелище, которое мне не повезло засвидетельствовать. — Согласен на все сто процентов, — мрачно выдаёт Сириус. — Где, чёрт возьми, Сохатый? Надеюсь, его тело не валяется в ближайшей сточной канаве. — О, боже, — говорит Ремус, поражённый способностью Сириуса придумывать новые ужасные исходы, которые ему и в голову не приходили. — Нет, Лили бы так не поступила. Слишком банально. — Вот! — взвизгивает Сириус и тащит Ремуса к одному из боковых столиков, где концентрация Купидончиков наименьшая. — … правда ненавижу это место, — говорит Эванс, когда они, затаив дыхание, приближаются к столику. Сириус прижимает их обоих к стене, пристально наблюдая за парочкой. — И я, — бормочет Джеймс. Его руки путаются в волосах, а под столом, видит Ремус, лихорадочно трясутся ноги. — Это как… как быть задушенным огромным куском пастилы. — О, боже, — Ремус сжимает руку Сириуса в приступе слепой паники. — О, боже, он сказал это вслух? — О, боже, сказал, — отвечает Сириус с ликованием. А затем, к их обоюдному шоку, Эванс внезапно и удивлённо смеётся. — Точно! О чём ты вообще думал, когда звал меня сюда? — Не знаю, — отвечает Джеймс. — Я подумал, что тебя отвлечёт весь этот блеск, и ты забудешь, что напротив сижу я. — Это не сработало, — она бросает на него странный беглый взгляд, светло-зелёные глаза лучатся золотом в Атмосфере Романтики. — Ты пытался сделать укладку? — Что она вытворяет? — шипит Сириус. — Она… она насмехается над ним, вот что она делает, я этого не потерплю! — Тихо, — пихает его локтем Ремус. — Эм…, — начинает Джеймс. — Я верю, что во всём следует прилагать максимум усилий? Я очень старался вообще-то. — Сколько «Гладкогеля» ты израсходовал? — в голосе Лили звучит сладкий и удивительный смех. — Очень много, — печально вздыхает Джеймс. — Если я согну прядь, клянусь, она сломается. Можешь попробовать постучать по чёлке — настоящий шлем. Он наклоняет голову ближе, и Лили осторожно стучит костяшками по залакированным вихрам. Она хихикает. Причёска трещит. Джеймс смеётся. — Это отвратительно, — раздражается Сириус. — Нужно что-то сделать… — Нет, не нужно, — обрывает его Ремус и хватается за воротник чужой мантии, чтобы удержать друга на месте. — Ах, ну, довольно! Позволим им уединиться. — Им нельзя уединяться, кто-то должен остановить эту катастрофу, прежде чем они влюбятся друг в друга… ну, ты понимаешь, — Ремус оттаскивает безвольно поникшего Сириуса подальше, нисколько не жалея его мантию. — Слушай, — Ремус наклоняется очень близко к Сириусу, изо всех сил старается звучать твёрдо, но не резко. — Видишь их? Как они отлично проводят время? Я учил его стихам Йейтса часами, в то время как сам Йейтс часами крутился в своей могиле. Нельзя обесценивать наш труд. Это торжество воли и упорства. Это стоит того, чтобы не вмешиваться прямо сейчас. Джеймса не бьют в нос прямо сейчас. Разве ты хоть немного не счастлив за него? — Она мне не нравится, — коротко отвечает Сириус, — она мне совсем не нравится. — Ну, а Джеймсу нравится, — говорит Ремус. — Тебе придётся привыкнуть. Сириус поворачивается, оглядывается через плечо на Сцену Прекрасной Парочки в нескольких футах позади них. Джеймс ослабляет галстук, а Лили швыряет куски салфетки в купидона, который парит слишком близко. Они выглядят счастливыми. Лили выглядит свирепо, Джеймс выглядит достаточно расслабленным, чтобы обмочиться, и они оба выглядят счастливыми. — Ненавижу это место, — ворчит Сириус. — Давай уйдём отсюда.

***

Ночью пошёл снег. В гостиной Гриффиндора царит тишина, за исключением потрескивания огня и редких фырканий, прорывающихся из гневного внутреннего монолога Сириуса. Ремус тратит полчаса на его изучение, полчаса на анализ проблемы и ещё полчаса на её диагностику. С девяти тридцати до одиннадцати часов он пытается читать — и у него ничего не выходит. — Итак, — наконец говорит он, — я не думаю, что ты захочешь шоколадку? — Захочу, — несчастно выдаёт Сириус, — давай её сюда. Это самый худший праздник на свете. Где он? Почему он ещё не вернулся? А если его переехал автобус? Никто никогда не узнает. Он ведь знает, что я волнуюсь, когда он опаздывает, и даже не отправил мне сову и не связался через камин… — Он всегда опаздывает, — напоминает Ремус. — И ты всегда будишь его на следующее утро, даёшь пять и устраиваешь Святую Инквизицию. И где он смог бы найти камин? — Он не всегда опаздывает вместе с Лили Эванс, — бормочет Сириус и прячет лицо в ладонях. — Уф-ф-ф. Лунатик, прости меня. Я не хотел так отреагировать, я клянусь, что не хотел. Мы все ждали этого. Я счастлив за него. Честное слово, я счастлив, — с этими словами он дарит Ремусу огромную ужасающую улыбку. — Это жутко, — морщится Ремус, — пожалуйста, больше так не делай. Сириус ещё сильнее съёживается на своём месте. — Я ненавижу этот праздник. Разве ты не предлагал шоколад? — Не понимаю, что тебя так сильно расстраивает, — Ремус пытается утешить его, пока роется в сумке в поисках вездесущей упаковки из «Сладкого королевства», перегнувшись через стул. — Ты тоже мог бы сходить на свидание, если бы захотел. — А я не захотел, — цедит Сириус. — Ненавижу свидания. Это романтический эквивалент светской беседы о погоде с мужчиной, который должен отдать тебе твой лотерейный выигрыш. Все знают, что произойдёт дальше, но тебе всё равно нужно совершить какой-то бесполезный ритуал с человеком, который не является твоим другом, который вообще не заботится о том, чтобы быть твоим другом — и близко нет. Это бессмысленно и унизительно. Ремус безмолвно протягивает ему плитку шоколада — тёмного, его самого любимого — которую Сириус сразу же запихивает в рот. — Надеюсь, он застрял в сугробах, — добавляет он, и кусочки шоколада попадают ему на рубашку. — Что насчёт тебя? — Что насчёт меня? — Ремус наклоняется, чтобы заглянуть под стул, и вытаскивает одной рукой большую коробку в виде сердца, полную шоколадных конфет. — Неудачные попытки, — поясняет он. — Отвергнутые партии всегда оставляют шоколадные утешительные призы. Неразделённая любовь плохо влияет на аппетит, я слышал. Будешь? — Конечно. Только ту, что с кокосом. Сириус подтягивается, чтобы лично приласкать каждую из шоколадных конфет, прежде чем выбрать ту, которая, судя по выражению его лица, должна быть с начинкой из вишни или отвратительной тающей нуги и на вкус напоминать человеческие отходы. — Что насчёт тебя, — Сириус отважно сглатывает, — я имею в виду, почему ты не на свидании? — Кто-то должен остаться здесь, чтобы убедиться, что ты не бросишься в камин в полном отчаянии, — замечает Ремус. — Ты мог бы пойти на свидание, — не умолкает Сириус. — Чего стоит найти девушку со всеми твоими стихами, руководством настоящего джентльмена и мудрыми замечательными советами? Девчонки встали бы в очередь — ну, по крайней мере, те, которые ещё не заняты. И те, которые не сбегают со мной по ночам. Почему же не пошёл? — Сириус, — отвечает Ремус, — откуда мне знать, что делать с девушкой? Разговаривать с ней? О поэзии? Всю ночь? Да она бросит вилку мне в лицо, лишь бы я заткнулся, и это в том случае, если она не уснёт от моего занудства. Или я просто сяду и буду смотреть на неё, не зная, что сказать, словно мой язык превратился в отёкшую колбасу, а тело парализовано. Ей останется только гадать: меня укусил ядовитый паук или я просто впал в припадок? — Ремус качает головой, аккуратно слизывая шоколад с пальцев. — Нет. Спасибо. Мне и так достаточно сложно разговаривать с людьми. Я не любитель острых ощущений — страдания мне не по вкусу. — Девчонки тебя обожают, — настаивает Сириус. — У них это пройдёт, — твёрдо говорит Ремус. — Ты всегда ставишь на себе крест. Это раздражает, — Сириус кривится от одного взгляда на выбранный им кусочек шоколада. — Когда-нибудь мы найдём девчонку, достойную твоего времени. Ой, это застряло у меня в зубах до конца года. — Держи, — говорит Ремус. — С кокосом. Я чувствую. Сириус с благодарностью принимает плитку. — Ты хороший друг. И всё же, — добавляет он, глянув вверх и сморщив нос, — я слишком хорошо знаю глупость утешения. — Это почти Йейтс, — смущённо произносит Ремус. — Я знаю, — говорит Сириус и еле заметно улыбается.