The Shoebox

В большинстве случаев Сириус Блэк советуется с Джеймсом Поттером, прежде чем воплощать свои идеи в жизнь. В большинстве случаев трагедии не происходят из-за простого отсутствия координации, планирования или корректировок или произвольной комбинации перечисленного. В некоторых случаях, однако, Сириус Блэк пропускает этап консультации и сразу же приступает к действию. Позже он жалеет о случившемся. Весь Хогвартс позже жалеет о случившемся. Это один из именно таких случаев. — Где он, Блэк? — спрашивает Снейп. Тусклые лучи коридорных ламп проливают свет на его неопрятное лицо, вощёное и желтоватое. Он проводит тонкими жёлтыми пальцами по жирным волосам, которые разделяются на отдельные толстые пряди на лбу. Сириуса передёргивает. — У вас очередная развратная ночь? Точно, точно. Твоё дурное влияние. — Поехал трахать твою мать, Нюнчик, потому что я слишком устал от её толстой обвисшей задницы, — расслабленно выдыхает Сириус, неторопливо и задумчиво закатывая рукава. – А почему ты спрашиваешь? Надеешься, что он в душе, и ты сможешь взглянуть хоть одним глазком? — Кто бы говорил, — тянет Снейп. — Бегаешь за ним, как щенок, пытаешься контролировать, с кем он разговаривает, что делает, с кем ладит. Смотреть жалко. — В жалости ты разбираешься, как никто другой. Сириус очень надеется, что Снейп сделает всего два шага вперёд, тем самым предоставив убедительный повод ударить его прямо в нос. Снейпов нос действительно являет собой ужасно заманчивую цель — блестящий в темноте крючок. Снейп, однако, не спешит разбрасываться идиотскими оскорблениями, поэтому Сириус готов выжидать до тех пор, пока слизеринец не облегчит ему задачу. А этого, как Снейп быстро и хорошо смекает, может не произойти без дальнейших провокаций. — Что же это, я слышу нотку ревности в твоём ласковом, гармоничном нытье? Снейп хрюкает. — Не беспокойся, Блэк. Твои игрушки в безопасности. Он собирает свои вещи, его глаза бегают в поисках самого безопасного и простого пути побега. Сириус с гордостью отмечает, что его нет, если только Снейп не захочет подойти достаточно близко, чтобы оказаться в пределах досягаемости. — Не знаю, что насчёт тебя, Нюнчик, но у некоторых людей есть друзья. Друзья, понимаешь, дружба… Это такие взаимоотношения, в которых люди дружелюбны друг с другом. Очень сложно. Недоступно для тебя, не так ли? Ну, ты пытайся. Когда-нибудь разберёшься. — О, я разберусь, — мягко говорит Снейп и вскидывает свои тёмные глаза, натыкается на холодный, полный ненависти, взгляд Сириуса. — Я ещё не понял, но скоро во всём разберусь. И тогда об этом узнает вся школа, я тебе это гарантирую. — Да, студенты будут с нетерпением ждать того момента, когда ты откроешь для себя всё таинство дружбы, — Сириус выдаёт ответную реплику с лёгкостью, однако по его спине пробегает холодок. — Думаю, ты понял, о чём я, — говорит Снейп. — Думаю, ты псих, — говорит Сириус. — И тебе нужно найти какое-нибудь занятие, — он подходит ближе, хрустит костяшками пальцев. — Только не такое, когда я выбиваю из тебя всё дерьмо, потому что ты не можешь заткнуться о вещах, которые тебя не касаются. — Не касаются меня, хм-м-м, — Снейп безрадостно улыбается ему, сжимая паучьи пальцы на книгах, и вглядывается в пространство между Сириусом и стеной, как будто он может прорваться сквозь него. Сириус всё ещё пытается решить, что он сделает дальше: а) выставит ногу и позволит Снейпу упасть, или б) попробует более рискованный, но, вероятно, более полезный вариант — сделает выпад в сторону и поймает Снейпа возле стены, когда Снейп внезапно добавляет: — Я пойду за ним. Я знаю, куда он ходит, и я собираюсь выяснить, что он там делает. И тогда вы все пожалеете. Сириус коротко смеётся и закатывает глаза. — Ах, верно. Потому что ты так много знаешь. Почему бы тебе не пойти и не ткнуть головой в большой узел на стволе Гремучей Ивы, если тебе так чертовски любопытно? Сириус думает, что это было бы поистине чудесно — разделить радость от избивания Снейпа вместе с неодушевлённым объектом вроде дерева. — И что это должно означать? Сириус почти видит, как за тёмными суженными глазами крутятся шестерёнки, ведутся расчёты, возникают предположения, ведущие к нежелательному выводу. Снейп уже цепляется за крупицы информации с отчаянием утопающего. Жалко. Безнадёжно. Болезненно завораживающе. Как же удивительны абсолютно не социализированные люди: нетерпеливы и замкнуты одновременно, всегда неуверенные в том, как себя вести и не имеющие ни малейшего представления о том, что, собственно, происходит с выражениями их лиц снаружи. — Это должно означать, что ты можешь избавить меня от хлопот, — отвечает Сириус, — и побиться своей маленькой заострённой головешкой самостоятельно. — Нет, — говорит Снейп. — Гремучая Ива. Он там, верно? Прямо сейчас. Его взгляд устремляется к одному из окон с аркой в холле снаружи, где солнце уже подкрадывается к горизонту. — А что, если и так? — лукаво говорит Сириус. — Серьёзно думаешь, что ты сможешь совладать с ним в такое время? — Ты что-то замышляешь, — шипит Снейп. — Вы что-то замышляете годами. Все остальные недостаточно умны, чтобы заметить, но это вовсе не означает, что я этого не вижу. Я вижу. — Поразительно, — улыбается Сириус, — учитывая, как сложно увидеть хоть что-нибудь с таким-то носом. — Очень смешно, — цедит Снейп. — Посмотрим, кто будет смеяться последним. — О, это буду я, — деловито отвечает Сириус. — Я глубоко убеждён, что это буду я. — Ну, если ты так этого хочешь ... Риктусемпра! — кричит Снейп, внезапно вытаскивая палочку из ниоткуда. Сириус ныряет в сторону, и проклятие безвредно трескается об стену, но Снейп пользуется моментом, чтобы выскочить из коридора так быстро, как только могут передвигаться его маленькие ножки. Сириус смотрит на него с некоторым удивлением, обдумывает его прощальные слова, а затем воет вслед его удаляющимся шагам: — Осторожнее на лестницах, их только что вымыли! И с удовлетворением выслушивает череду болезненно звучащих ударов, сопровождаемых потоком крайне необычных чистокровных проклятий. Чудесный вечер, думает он и, насвистывая, выходит из коридора.

***

— Ну-ка повтори, что и кому ты сказал? — кричит Джеймс и дёргает собственные волосы. — И что он сделал? — Пни Иву, Снейпу, упал с лестницы, — говорит Сириус, глядя на друга с невинным изумлением. — И это было… неприятно. — Неприятно!? Блять… блять, Бродяга! Твою, блять, мать! — лицо Джеймса приобретает пурпурный оттенок. Сириус заинтригованно косится на него. — Ой, да ладно тебе, не пойдёт же он туда в самом деле, это просто шутка… — Как ты можешь быть таким глупым?! Ты всегда был таким? Хвост, поддержи меня…. — Ты глупый, — поддакивает Питер, обвиняюще вытаращив глаза. Его взгляд раньше казался странно очаровательным на по-детски круглом лице, но теперь был встревоженным. Конечно, Сириус имел полное право растеряться из-за подобного заявления, сделанного вкупе с таким выражением лица. Никому не понравится, когда его называет глупым человек, глаза которого выглядят, словно блюдца из чайного сервиза для полдника. — Вау, — добавляет Питер. Сириус отвешивает ему оплеуху. — Серьёзно, — бормочет он, — я не понимаю, почему ты так завёлся. Успокойся. Сядь. Милое бельё, между прочим, новое? Сириус плюхается в кресло, закидывает руки за голову и с удовлетворенным вздохом прикрывает глаза. — Расслабься. Нюнчик пойдёт туда, получит по морде от Ивы, она перекроит ему нос и все счастливо разойдутся по домам. Не вижу смысла разыгрывать трагедию. — Что, если он проберётся внутрь? — шипит Джеймс. — Ты думаешь, Нюнчик сможет пробраться внутрь? — Сириус усмехается. — Чертовски маловероятно. Ива отправит его в путешествие до воскресенья. Хорошее дерево. Знает, кого можно подпускать к стволу, а кто должен получить по своему большому гудящему носу. — Сириус! — рявкает Джеймс, размахивая руками перед лицом Сириуса. ─ Сириус, он может пройти. Ты сказал ему, как пройти. Ты дал ему указания. — Он может сделать то же, что и мы в первый раз, — добавляет Питер. — Помнишь? Возьмёт большую палку и будет тыкать по стволу, пока не попадёт. Надо просто держаться вне досягаемости ветвей, ты ведь сам говорил, что это самый элементарный взлом, который тебе когда-либо удавался. Сириус открывает один глаз, обдумывая это. — Ну, я же не сказал ему, в какой именно узел ткнуть, — оправдывается он. — Я просто сказал, что он должен ударить его головой. Явно не то предложение, которое стоит воспринимать всерьёз. — Но что, если он это сделает, — настаивает Джеймс. — Думай, Сириус, думай. — Ты действительно думаешь, что это возможно? — Сириус спускает ноги на пол и почёсывает подбородок. ─ Знаешь, мне кажется, у меня волосы на подбородке растут. Нет, серьёзно. Можешь потрогать. Джеймс выглядит так, будто он сейчас сорвётся с места и врежет Сириусу по физиономии. Сириус бледнеет от выражения его лица и отстраняется. — Да что на тебя нашло? — спрашивает Сириус, и на его щеках появляется гневный румянец. ─ Похоже, здесь все сошли с ума, кроме меня! — Это ты с ума сошёл, — огрызается Джеймс, всё ещё размахивая руками. — Ты рассказал Снейпу, где прячется Лунатик, Сириус. Это не игра, это не шутка, это не умно и не смешно — ты можешь убить Снейпа! — Эванс на тебя влияет, приятель, — бормочет Сириус. — В плохом смысле. Джеймс с очень сосредоточенным видом кладёт руки Сириусу на плечи. Он мог бы выглядеть серьёзнее, если бы на нём было не только нижнее белье, а его волосы не слиплись мокрым комом возле уха. — Бродяга, подумай секунду. Что, если у Снейпа получится? Не говоря уже о том, если он пострадает? Что будет с Лунатиком, если Северус Снейп узнает, что происходит? Две секунды. Заткнись и подумай об этом. Сириус замолкает и думает. — Я ... он не пройдёт, — говорит он неуверенно, а затем выдыхает, — дерьмо. — Ты чертовски прав, это полное дерьмо, — яростно говорит Джеймс. — Бродяга, есть пранки, а есть серьёзные вещи. — Это даже не было пранком! — Сириус слабо протестует, чувствуя легкое головокружение. — Если бы я хотел пошутить, я бы поставил ведро с водой на дверь или заколдовал дерево, чтобы оно издавало звуки пердежа или что-то в этом роде. Что-нибудь. Это даже не было ... это было просто высказывание! — А что, если они усыпят Лунатика? — вслух задаётся вопросом Питер. — Как-то раз мой старенький книзл укусил тётю Эстер прямо за руку, и нам пришлось… — Заткнись, Питер! — кричат в унисон Сириус и Джеймс. — Ну, я просто ... — начинает Питер. Сириус хватает его за макушку, аккуратно усаживает на стул и щёлкает прямо между глаз. — Эй, больно! — Заткнись, — говорит Сириус. — Заткнись, сядь и не двигайся. Нам нужно подумать, а звук твоего голоса не помогает. — Ну, в этом я не виноват, — бормочет Питер. Он скрещивает руки на груди, сердито уставившись на дальнюю стену. — Итак, — Сириус поворачивается к Джеймсу. — Думай. Думай, парень, думай! — Я не могу думать, пока ты кричишь на меня! — восклицает Джеймс. — Просто... ладно. Что конкретно ты сказал Снейпу? — Ну, — говорит Сириус. — Сначала мы говорили о матерях друг друга, а потом о сексе с Ремусом, кажется… — Эту часть можешь опустить, — поясняет Джеймс. Кончики его ушей приобрели тот же лиловый оттенок, что и нос со щеками. — Ты весь в пятнах, — бормочет Питер. Никто не обращает внимания. — Ах, да, верно, — Сириус снимает один носок и протягивает его Питеру, — для твоего рта. Он поворачивается к Джеймсу, рассеянно впуская пятерню в волосы. — Так, самое важное… Я просто… Хм-м… Нет, я понял. Хорошо, я сказал вот что: «Почему бы тебе не пойти и не ткнуть головой в большой узел на стволе Гремучей Ивы, если тебе так чертовски любопытно?». Тогда он ответил: «И что это должно означать?». А я ответил, что в таком случае он избавит меня от необходимости лупить его самому, а потом он догадался, что Ремус там, в Визжащей Хижине, стал визжать, что он раз и навсегда покончит со всеми нами. Говорил в этой своей отвратительно заумной манере. Ну, если он такой гениальный, почему же он не разберётся, как использовать шампунь по назначению, вот что меня интересует. — Только самое важное, — Джеймс крепко держит Сириуса за плечи, встряхивая того на каждом слове. — Только. Самое. Важное. Пожалуйста. — А потом он сорвался с места, упал на ступеньках, и, откуда нам знать, господи, он может быть у мадам Помфри прямо сейчас! — заканчивает Сириус. — Всецело немощный и не представляющий никакой угрозы. — Ступеньки его не остановят, — мрачно размышляет Джеймс. — Нет, — рычит Сириус. — Тупой, блять, носатый слизеринский ублюдок. — Мы должны остановить его, — Питер вскакивает со стула, затем пасует и засовывает носок обратно себе в рот, когда Сириус набрасывается на него. — Остановить его? Остановить его как? Что ты хочешь, что бы мы сделали? — Пойдём за ним, — решает Джеймс. — Вот как. — О, нет, спасибо большое, — с отвращением отзывается Сириус. — Рисковать собственной шеей ради спасения или не спасения Снейпа от гипотетически набитой морды? — Ты вообще чем слушал? Рисковать собственной шеей, чтобы Лунатик не навредил Снейпу, и ты не стал причиной самой огромной катастрофы за свою относительно короткую жизнь! Подай мне брюки, они на том стуле. Сириус автоматически выполняет просьбу, но что-то не даёт ему покоя. — Сохатый, как мы его остановим? — Я не знаю, — признаёт Джеймс. — Тебе следовало подумать об этом, прежде чем открывать рот и выдавать чужие секреты. Поверить не могу. — Я ничего ему не выдавал, — протестует Сириус. — Ты сейчас не справедлив. — Ты выдал, — рявкает Джеймс. — Ты выдал, ясно? Ты не собирался этого делать, и, да, кого не радует мысль об уничтоженном деревом Снейпе, я понимаю, как это произошло, но суть остаётся — ты открыл рот, и теперь другие люди должны за это отдуваться. Так что умолкни и смирись с этим. Наступает очень тихая пауза, а затем он добавляет. — Ебаная молния на ебаных джинсах не застёгивается. — Она не может не застегиваться, — Сириус стоит, уставившись на ширинку Джеймса, а точнее, уставившись на его пальцы, борющиеся с ширинкой, и качает головой. Джеймс, который в одну секунду предаётся своей почти болезненной склонности к героизму, в другую секунду не может застегнуть собственную ширинку. Это практически смешно. С губ Сириуса срывается смешок, который затем застревает у него в горле на несколько минут. — Блять. У Джеймса сейчас та стадия мучительного, слепого отчаяния, которая возникает только в моменты крайней нужды, лихорадочной паники и неизбежной гибели. Ему кажется, что его пальцы превратились в сосиски, не смотря на то, что они его слушаются. Молния застревает, цепляется за ткань штанов, нижнего белья, наотрез отказывается куда-либо сдвигаться, пока Джеймс наконец не вырывает её с корнем. — Сириус, — загробным тоном произносит Джеймс. — Мои штаны порвались. Дай мне свои. — Я не дам тебе свои штаны, — возражает Сириус. — Я пойду! — И сделаешь что? — не вынимая носка, спрашивает Питер. — Я сказал ему замолчать, — рявкает Сириус и обвиняюще указывает сначала на Питера, а затем и на Джеймса. — Я же сказал ему замолчать. — И что ты сделаешь? — повторяет вопрос Джеймс. Линия его челюсти заметно напряжена, уголки рта кривятся. — Да ты сам ни черта не знаешь, что делать! — Сириус наконец взрывается. — Ты просто хочешь… ты просто хочешь забрать мои штаны, чтобы выбежать в одиночку и играть в героя, улаживать проблемы, быть Джеймсом Поттером, единственным, кто может улаживать чужие проблемы. Так вот, я этого не потерплю! Надевай его штаны! — Куда? — язвит Джеймс, гнев и разочарование лишают его всякого такта. — На голову? В качестве очень маленького пончо? — Питер делается очень бледным, потом очень красным, и словно бы уменьшается в размерах на своем стуле. — Я иду к чертовой хижине, я приволоку Снейпа обратно в замок за шкирку, если потребуется, а ты можешь остаться здесь, как полный идиот, или помочь мне, потому что я иду. В порванных штанах, — посчитав эти слова достойными эпического финала речи, Джеймс круто разворачивается и устремляется к двери. Сириус провожает Джеймса с открытым ртом и неясным жестом руки, переводит взгляд на Питера, на дверь, а затем его лицо становится напряженным. — Идите вы нахуй! — и, чтобы не запутаться ещё сильнее, он бросается вслед за Джеймсом, на ходу натягивая куртку на плечи. — Чёрт возьми…, — Питер обращается к пустоте, с тревогой посматривая в окно, на свои руки и на одинокий носок. — И что теперь?

***

Луна виднеется высоко в небе, когда Джеймс выходит наружу и стаскивает, наконец, бесполезные штаны до колен. — Чёрт подери, — бормочет он себе под нос. — Чёртовы штаны, чёртов Сириус, чёртов Северус Снейп. Он останавливается на секунду и обессиленно цепляется за собственные волосы. Теперь уже голые ноги мёрзнут, обдуваемые холодным ночным воздухом. — Чёртова хижина, — добавляет он, — чёртовы полнолуния, чёртовы оборотни, чёрт подери. — Повторяешься, — Сириус загнанно дышит, подбегая сзади. — И теряешь драгоценное время. — Я не знаю, что нам делать, — шепчет Джеймс. Он вытягивает шею, внимательно изучает темноту вдалеке. — Ива двигается? Она ещё двигается? Мне не видно. — Мне тоже, — Сириус издаёт низкий отчаянный звук. — Ближе, — решает он. — Нужно подобраться ближе. — Нельзя, чтобы нас увидели, — замечает Джеймс. — Держись деревьев. Теней. — Я не идиот, — фыркает Сириус. — Сам разберусь. Джеймс отвечает приподнятой бровью, чуть обернувшись на Сириуса через плечо. — Замолчи, — припечатывает Сириус. — Просто… замолчи. Можем мы… ну. Можем? — Нет, — рассеянно говорит Джеймс. Он уже продумывает план. Сириус не знает, хороший этот план или плохой. Незнание ужасно. — Не имеет смысла без Хвоста, мы с тобой не сможем нажать на узел. — А где он? — оглядывается по сторонам Сириус. — Он не придёт? — Ты напугал его. — Это ты завел песню о том, какой он маленький и толстый. — Мы… у нас нет на это времени! — кричит Джеймс, отвешивая Сириусу подзатыльник. — Соберись! Нам надо просто… просто, блять, бежать. Сириус соображает секунду. К данному моменту план не представляет собой никаких трудностей. На самом деле, это и планом-то сложно назвать, хотя Джеймс полон сюрпризов. Сириус мог и сам додуматься до этого, но по какой-то причине он не обижается. Он благодарен. Ему не нужно думать, не нужно рассуждать о том, что следует после пункта «бежать», и, что самое важное, он уже не сможет никак навредить. Он поднимает взгляд на луну, нервно облизывает губы и кивает. — Хорошо, — говорит он. — Бежать. Это я могу. Джеймс уже сорвался с места. Его бледные ноги мелькают в ночных тенях. Сириус следует за ним в одном носке, другая его нога — босая, поэтому что-то почти сразу же врезается ему в пятку. Он сдерживает вскрик боли и забывает о ней спустя пол минуты, его чувства слишком притуплены сейчас, а ветер выдувает из головы слишком серьёзные мысли. Впереди него Джеймс, которого нужно держаться; Гремучая Ива, к которой нужно подобраться; Нюнчик, которого нужно перехватить. Трёхзвенная цепочка действий. Он чувствует себя увереннее, кровь быстрее бежит по сосудам, сердце бьётся в ускоренном ритме. Всё будет в порядке. Всё будет хорошо. Всё будет нормально. Всё разрешится само собой, без усложнений; никаких указывающих на него с обвинением пальцев; никто не будет принижать Ремуса, словно он какое-то животное. Всего-то очередной день из дикой и сумасшедшей жизни Сириуса Блэка и Джеймса Поттера, которые всё портят, а затем спасают положение. Какое облегчение. — Ахблять, — издаёт Сириус и валится на землю, ударившись об огромную, незаметную в темноте, определённо низко висящую ветвь дерева. Джеймс останавливается лишь на секунду, чтобы снять с него штаны.

***

Когда Джеймс подбегает к Иве, ему сводит горло от напряжения. Дерево дико бьётся ветвями о воздух — знак недавнего беспокойства. Джеймс взрывается потоком проклятий, отстранённо желая, чтобы Сириус был рядом и мог оценить его ловкость. Он бросается вперёд, зажмурив глаза, к тому самому узлу. За своё усердие он тут же получает удар наиболее агрессивной веткой в живот и отлетает, с безжалостным звуком стукнувшись о землю. На данный момент уже не существует проклятий, способных выразить степень его гнева. Брюки слишком плотно обтягивают бёдра — такого никогда не случалось раньше, когда он одалживал одежду Сириуса, и он кладёт её на затылок, чтобы увеличить скорость подъёма по лестнице, чтобы навестить Лили; его лучший друг — полный неосторожный дрочила, а его второй лучший друг находится примерно в пяти минутах от эвтаназии за то, что избавил мир от одного из самых заметных нарывов. Мир — жестокое и ужасное место, и Джеймс на мгновение парализован чистой несправедливой ужасностью всего происходящего. Это не сработает. Ничего не выйдет, если просто сидеть и ненавидеть всё вокруг. Джеймс это знает. Иногда из-за этого он чувствует себя идиотом, чувствует себя показушным, дурацким и слишком зрелым и мечтает, чтобы он мог просто пинать вещи, злиться, кричать и быть нормальным подростком; но он не может, потому что это просто не работает. После нескольких глубоких вдохов и попытки сосредоточиться перед следующим ударом, он снова отчаянно бросается к Иве, маневрирует между свистящими тут и там ветвями и попадает по узлу кулаком. Ива дрожит — и замирает. Его рука немеет. Он смотрит на вход в подземный туннель — тёмный, широкий, беспомощный рот. — К чёрту всё, — шепчет Джеймс. Задыхающийся, растянувшийся на боку, c жутким головокружением, слишком сильным, чтобы подняться на ноги и направиться в обступающую темноту, он внезапно осознаёт то, что, по его мнению, адреналин не должен был позволить ему осознать. Он напуган. Он, вообще-то, в абсолютном ужасе. Оборотень — это не Ремус, хотя Ремус — оборотень. Это большое существо с острыми когтями, мощными лапами и сокрушительными челюстями, зубами, сравнимыми с ножами, и укусом, который меняет всё. Он никогда не боялся Ремуса и никогда раньше не был достаточно взрослым, чтобы бояться волка, бояться последствий, бояться реальности всего этого. Это не просто животное. Это не просто друг с другой формой и другими инстинктами, как Бродяга или Хвост. Это Тёмное Существо, способное на гнев, разрушения, яд и многое другое. Джеймс вспоминает распотрошенных мёртвых белок, разбросанных по лесной подстилке после ночной вылазки в лесу, чувствуя подступающую тошноту. Он делает глубокий прерывистый вдох. Как бы плохо ему ни было сейчас, говорит он себе, Северусу Снейпу — ещё хуже. И, если этой причины было недостаточно для Ремуса Люпина, обращённого, рычащего и брошенного справляться со всем в одиночку, эта ночь страшнее всего. Джеймс прижимает ладонь к груди. Его сердце бьётся так быстро и так хаотично, что он удивляется тому, как оно ещё не выпрыгнуло прямо из его грудной клетки. "Чего ты ждёшь?" — спрашивает он самого себя вслух. Ветви над ним подрагивают. Он ныряет в туннель, брюки малы ему и сильно сдавливают бока, лицо залито грязью и потом, драгоценное время на исходе. Первое, что он делает, это врезается в стену и чуть не нокаутирует себя. Второе — чертыхается, опять же, в основном потому, что приятно слышать какой-то успокаивающий, знакомый звук. Он вытаскивает свою палочку — вернее, палочку Сириуса — из заднего кармана, чтобы зажечь свет и снова начать бежать. Свет с палочки заставляет тени на поросших корнями стенах безумно плясать. Стук его сердца отдаётся в ушах. Джеймс вспоминает, как однажды ему приснился такой кошмар, вот только там он был без штанов и за ним гналась армия кроликов. Он молча благодарит Бога за существование Сириуса, хотя бы в качестве источника брюк и охотника за кроликами, а затем вспоминает, что, если бы Сириуса не существовало, эта маленькая кошмарная экскурсия вообще не состоялась бы. Сквозь звук своего тяжелого дыхания он слышит чьи-то шаги: медленные, не слишком далеко, гулко отражающиеся от стен. А затем — вой. Джеймс бежит так, как не бегал никогда раньше. Очки норовят соскользнуть с носа из-за пота, из-за невезенья или из-за потрясающей комбинации того и другого, и остаются позади. Всё размывается, но он видит достаточно, чтобы двигаться вперёд, и отлично понимает: развернуться назад сейчас — значит опоздать. — Не поднимайся по лестнице! — он кричит в подвижную тьму перед ним. — Снейп! Стой, где стоишь! Он ступает по скрипучим половицам, освещенным лунным мерцанием, и видит небольшие следы, разметавшуюся пыль, которая сбилась здесь за месяц. Тошнота обрушивается на него одной мощной волной. Он хочет, чтобы его вырвало. — Снейп! — он кричит. — Снейп, ты где? Лестница скрипит и раскачивается — и Джеймс прыгает вперёд, он полагается исключительно на инстинкты, перепрыгивает по три ступеньки и дважды неуклюже спотыкается. Он карабкается по последним пяти ступеням на четвереньках, сворачивает на площадку и замирает. Маленькая фигура в чёрной мантии, словно остолбеневшая, колоссальная звенящая тишина заползает в его уши. Джеймс замирает в дверях; а затем, на большую удачу, раздаётся вой, нетерпеливый, первобытный, проникающий через рациональный передний мозг в чёрную, низовую яму животного страха. — Чепуха, — говорит Джеймс, заставляя её выключиться. — Снейп! Тёмная фигура разворачивается — бумажное белое лицо с тёмным порезом. Джеймс бросается к нему, хватает за шиворот мантии и утаскивает прочь. Снейп, оказывается, бегает в той же манере, в какой он делает и всё остальное: как полный придурок. Его большие идиотские ноги двигаются каждая на свой лад, он что-то рычит, сотрясается всем телом и врезается, словно пушечное ядро, в дверь с железными решётками. От удара дрожит весь дом. — Ну же! — воет Джеймс, теряя терпение, и буквально спихивает Снейпа с лестницы. Они приземляются кучей спутанных конечностей у ветхих неудобных перил. — Отвали от меня, Поттер! — вопит Самый Большой Идиот в Мире. Джеймс, наконец, делает то, о чём он мечтал с первого курса: отвешивает Снейпу звучный подзатыльник и толкает в открытый люк. Снейп с протяжным возгласом ударяется о землю, заросшую корнями. Волк воет позади них, снова и снова, ударяется о дверной косяк и пол, сотрясает хижину, норовя выдернуть её глубоко из-под земли с корнями. Джеймс морщится от этих звуков, представляя, как волчьи суставы по утрам переплавляются в суставы мальчика, наращивая всё больше ошибок, увечий, причинённых необъятным страхом. — Оборотень, — говорит Снейп, тем самым прерывает испуганную задумчивость Джеймса. — Вы послали меня, чтобы меня убил... — его голос очень тихий и дрожащий, и он замолкает, когда наконец приходит осознание. — Люпин, — выплевывает он. — Это Люпин. Джеймс роняет голову на трясущиеся руки, при этом сохраняет спокойный голос. — Заткнись, — шепчет он. — Просто заткнись. — Вы пытались убить меня, — настаивает Снейп с нотками истерики в голосе, — ты пытался убить меня этим монстром. — Да что ты, блять, знаешь? — обращается к нему Джеймс. Он двигается быстрее, чем думает, хватает Снейпа за воротник и швыряет об стену туннеля. — Что, блять, ты вообще знаешь? Что, блять, ты знаешь о сегодняшней ночи? Что, блять, ты знаешь об оборотнях? — Я знаю, что вы пытались меня убить! — Снейп скулит. — Э-этим! Джеймс всего мгновение держит его за шиворот, а затем отпускает. Отвратительно, и он смертельно устал. Снейп мешком сползает по стене. — Ты невежественный маленький ублюдок, — шипит Джеймс. — Не обольщайся. Ты нихуя не значишь. — Ты убийца, — выдыхает Снейп. — Блэк… Блэк хуже, чем все вы вместе взятые. Тебя исключат, тебя посадят в тюрьму, а этого пристрелят... — Снейп, — очень тихо говорит Джеймс. — Заткнись. Я только что спас тебе жизнь. Это, пожалуй, худшее, что он когда-либо совершал в своей жизни, больно признаваться в этом даже самому себе, но он все равно заставляет себя чеканить эти слова. — И я хочу, чтобы ты знал: я сделал это не для тебя, потому что твоя жалкая, сопливая жизнь, по моему личному мнению, не стоит даже крошечного запорного дерьма. Я сделал это для Ремуса, потому что он стоит тысячу таких, как ты, и нет ничего, что я бы для него не сделал. Включая это. Он бросает на Снейпа последний презрительный взгляд. — Теперь живи с этим, — заканчивает он так спокойно, как только может, прежде чем развернуться и направиться в туннель; его сердце всё ещё стучит набатом, дыхание Снейпа в темноте громкое и прерывистое. Он проходит уже половину туннеля, когда слышит шаги Снейпа рядом. Слизеринец молчит, сдерживается. Еще несколько шагов — и он чувствует свои очки под пальцем левой ноги. Он водружает их себе на нос: одна линза треснула, другая испачкана грязью, но даже так ему гораздо комфортнее. Палочка Сириуса отбрасывает вперёд мерцающий свет, воздух землистый, спёртый. Несколько толстых розовых червей извиваются над головой, спутанные тельца, устремлённые вверх. Как бы он ни ненавидел это признавать, им обоим страшно по разным причинам. Как бы то ни было, ему помогает осознание того, что кто-то есть рядом, так же преодолевающий тьму. Даже если это Снейп. Даже если Снейп всё равно всё испортит, вопреки всем усилиям Джеймса по спасению его неблагодарной задницы. — Я собираюсь рассказать всем, — неожиданно произносит Снейп в затянувшейся тишине. Джеймс закипает. — Ты отвратителен, — выплевывает он. — Ты омерзителен. — Он представляет угрозу для всех в школе, — рычит Снейп. — Вы, должно быть, считаете себя ужасно умными, скрывая это, подвергая жизни других опасности. Жаль, что твой друг Блэк такой имбецил — без него всё бы получилось, не так ли, Поттер? — Я уже говорил тебе заткнуться, — шепчет Джеймс. ─ Я серьёзно. Ты ничего не знаешь, Снейп. Ты ничего о нём не знаешь. — Я знаю достаточно, — неуверенно отвечает Снейп. — Я знаю, что он монстр, и сделаю всё, чтобы вас исключили. — В этом нет необходимости, — произносит Дамблдор из конца туннеля. Джеймс никогда не испытывал такого облегчения при виде кого-либо за все пятнадцать лет своей жизни. Глаза Дамблдора, осознаёт Джеймс, мерцают, как звезды. Жутко, но бесконечно добродушно. Дамблдор протягивает руку, чтобы помочь Джеймсу выбраться и подняться на ноги, через несколько мгновений он делает то же самое со Снейпом. Снейп поворачивается к нему, готовый взорваться, но Дамблдор приподнимает руку в немой просьбе. — Мистер Петтигрю рассказал мне, что случилось, — объясняет он. Питер нервно выглядывает из-за его спины, избегая взгляда Джеймса. — Всё в порядке, — говорит Джеймс. — Извини, Питер. Спасибо. — И мистер Блэк, невзирая на кровотечение и отсутствие брюк, внёс некоторые пояснения. Дамблдор доброжелательно улыбается, его глаза слегка прищурены. — Где он, сэр? — спрашивает Джеймс. Было бы таким грёбаным облегчением увидеть Сириуса прямо сейчас с его провинившимся «кто, я?» выражением на лице, которое он надевает каждый раз, когда совершает что-то глупое и попадается, а затем корчит Джеймсу рожи за спиной Дамблдора. — Мистеру Блэку в настоящее время нездоровится, — безмятежно произносит Дамблдор. Он блюёт шевелит губами Питер, высунувшись из-за спины Дамблдора. Далее следуют впечатляющая игра мимическими мышцами. Блю-ю-ю-ё-т. Джеймс зол, расстроен и невероятно одинок — комбинация случайных эмоций пробивает его синхронным залпом. Он хочет, чтобы Сириус был здесь, а не придуривался где-то сам по себе. Снейп дрожит, сжав кулаки, его желтоватое лицо распирает, как передутый воздушный шарик, и сейчас кажется, что он потеряет контроль и лопнется. — Сэр, они пытались меня убить! — Меня уверяли, что это был несчастный случай, мистер Снейп, в результате глупого действия одного человека, а не заговора, — Дамблдор снимает очки и протирает их материей рукава. — Вы хотели бы представить противоположную точку зрения? — Они отправили меня сюда, — шипит Снейп. — Они знали, что произойдёт! — Полагаю, — начинает Дамблдор, вглядываясь в небо так, будто он сильно озабочен деятельностью звёзд, — полагаю, мистер Блэк был уверен, что не дал достаточно конкретных указаний, чтобы подвергнуть вас риску чего-то более опасного, чем потасовка. — Там… была не просто потасовка, — бормочет Снейп. Джеймс впервые замечает огромный синяк, расцветающий вокруг его глаза и разорванный рукав дорогой мантии — и мрачно усмехается. — Это не оправдание, — продолжает Снейп, но Дамблдор снова останавливает его. — Я убеждён, что данный разговор лучше продолжить внутри, не так ли? Мистер Поттер, вы могли бы разыскать мистера Блэка и вернуть ему брюки, а затем встретиться с мистером Петтигрю, мистером Снейпом и мной в моём кабинете. И все вместе мы сможем обсудить произошедшее, верно? Джеймс кивает, теребя петельку для ремня. — Никто из нас не будет показывать пальцем, — добавляет Дамблдор, — мы не будем повышать голос. Возможно, мы даже что-нибудь съедим, успокоим нервы — чай ​​тоже отлично подойдёт для наших целей, что скажете? Он разворачивается на каблуках, поманив один раз быстрой старой рукой, и Джеймс следует за ним, не поднимая глаз. Он слышит вой волка позади. Даже когда Дамблдор закрывает за собой огромные двери Хогвартса, чувство вины всё ещё саднит в его горле.

***

— Итак, — Дамблдор складывает пальцы домиком прямо под носом и чуть наклоняется вперёд, вглядываясь в четырёх мальчишек, сидящих по другую сторону стола. — Сейчас никто не будет никого перебивать, грубить и оскорблять. Это серьёзный вопрос, и мы обсудим его со всей серьёзностью, которую он заслуживает. Он замолкает, чтобы передать Питеру, утопающему в кресле с огромной спинкой по правую сторону стола, сахар. — Одна ложечка или две, мистер Петтигрю? — Эм, — говорит Питер, — вообще-то, три. Снейп с отвращением смотрит на него. Питер старательно игнорирует этот взгляд. — А мистер Блэк, конечно же, я прекрасно помню… — Я не хочу чаю, — выпаливает Сириус. У него до невозможности болезненный вид. — Сэр, простите меня, но… — Я понимаю, — твёрдо и спокойно говорит Дамблдор. — И тем не менее, я сомневаюсь в том, что нам удастся добиться успеха, если мы слепо бросимся в омут с головой. На первый взгляд кажущийся бесполезным, я бы даже сказал, мучительно долгим, ритуал может стать тем, что поможет нам прояснить мысли и — ах — начать оценивать инцидент объективно. А теперь, как я прекрасно осведомлён из наших регулярных встреч в моём кабинете, вы предпочитаете чай со сливками и таким же количеством сахара... вот так. Сириус отчаянно проводит руками по волосам и съезжает в своём кресле ещё ниже. Он ловит взгляд Джеймса и дважды моргает: Лучше бы я умер. Джеймс поправляет очки на носу: Лучше бы ты умер. Проходит целая вечность, когда Дамблдор наконец откидывается на спинку и награждает каждого бесстрастным взглядом. — Итак. Для начала, я бы хотел выслушать, если позволите, мистера Блэка, который объявил себя зачинщиком сегодняшнего хаоса. — Всё верно, — говорит Сириус. — Это я. Это был я. Чуть погодя, он добавляет: — То есть, я имею в виду, он тоже, — он презрительно указывает большим пальцем на Снейпа. — Но это моя вина. Я не думал, сэр. — Я не могу подобрать слов, чтобы выразить, как это меня шокирует, — в голосе Дамблдора неприкрытый смех. — Не могли бы вы подробно изложить нам, что произошло? Конечно же, — поспешно добавляет он, как только Сириус открывает рот, — опустив все личные нападки, если позволите. — Я просто сказал ему… мы... мы немного… я немного пошутил, сэр, и сказал ему, — Сириус гулко сглатывает. — Он был настоящим уб… говорил унизительные вещи, по отношению к Ремусу, он вёл себя так, словно… он намекал, что ему известны некоторые факты… о которых он, на самом деле, не имел ни малейшего понятия. Поэтому я сказал ему пойти и ткнуть в узел на Иве. Я не уточнял, в какой узел, сэр. И был уверен, что он не пойдет. Подумает, будто я пытаюсь его подставить, и останется в стороне. — Смехотворно, — бормочет себе под нос Снейп. — Абсолютно смехотворно. Это было убийство, преднамеренное, хладнокровное и… — Не перебивайте, пожалуйста, — говорит Дамблдор. Взгляд за стеклянными половинками неизменно твёрдый, добрый, но суровый, ладони директора крепко сжаты. — Итак, мистер Блэк, исходя из вашего свидетельства, полученного до настоящего обсуждения, а также непрекращающихся признаний вины, я вынес — тише, пожалуйста, Мистер Снейп, у меня нет причин не доверять моим собственным методам распознавания истины, как и у вас, — что всё сказанное вами, ваши действия не имели под собой злого умысла отправить кого-либо на смерть или, предположительно, на расправу. Сириус опускается в кресло с писком подушек и вздохом — наполовину мучительным, наполовину облегчённым. — Однако, — продолжает Дамблдор, — нельзя не отметить безрассудство, незрелость и легкомыслие ваших действий. Да, мистер Снейп, теперь вы можете высказаться. — Он послал меня туда, — немедленно говорит Снейп, — прекрасно зная, кто… что меня подстерегает, он дал предельно чёткие указания, как мне это найти — без какого-либо предупреждения, вообще, и знал о вреде, который мог быть причинён, — Снейп делает глубокий вдох, крылья его носа раздуваются. — И я бы умер. Меня бы убил монстр… монстр, укрывающийся в этой школе, если бы не... — Мистер Поттер, — воркует Дамблдор. — Да, это я также уяснил благодаря мистеру Петтигрю, когда он пришел заручиться моей поддержкой в этом деле. Дамблдор переводит взгляд со Снейпа на Джеймса и задерживается на последнем. — Посмотрите на меня, мистер Поттер, вот так. Гораздо лучше. Я был бы премного благодарен услышать и вашу версию истории. Прошу вас, начинайте, ведь уже довольно поздно — мне придётся вынести себе наказание за то, что студенты не спят в такой вопиюще поздний час. — Хорошо, — начинает Джеймс. — Сириус пришёл ко мне и… он не подумал, директор, это было ясно… он просто, ну, рассказал мне, что произошло. Не всерьёз, будто это была какая-то шутка. Краем глаза Джеймс видит, как Сириус вздрагивает. Нет времени думать об этом сейчас. Он этого заслуживает, говорит себе Джеймс, заслуживает того, чтобы сидеть и думать о том, что он почти сделал, и о том, что он сделал, и о том, насколько два эти понятия близки. — Но было очевидно, директор, что он не имел этого в виду. Это произошло случайно. Я не знаю, о чём он думал, но это просто… должно быть… Снейп, видимо, вёл себя как настоящий… действительно ужасно. Сириус так выходит из себя, только когда Снейп не закрывает… когда Снейп что-то говорит о своих друзьях — это не оправдание, но… я не знаю, что это. Чёрт… Э-эм. Потом, я, хм-м-м, попытался надеть брюки, и они порвались. Ширинка порвалась. Молния застряла, вот почему. — Ах, — подытоживает Дамблдор. — Я так понимаю, именно из-за этого мистер Блэк оказался полуголым на опушке леса? — Я взял его брюки, — объясняет Джеймс. — Но это было позже. — Я пытался пойти с ним, — добавляет Сириус, — вот почему, но потом я ударился об дерево и… я не смог дальше идти, — довольно неуклюже заканчивает он. Снейп громко хихикает. Глаза Сириуса закатываются на полпути, и Джеймс видит, как он мысленно перебирает предметы в пределах досягаемости, пытаясь определить, какие из них достаточно незаметны и заострены, чтобы причинить необходимую степень агонии. — Понятно, — говорит Дамблдор. Сириус смотрит вниз, упираясь руками в сиденье. — Я думаю, что имею некоторое представление о… хм… событиях этого вечера. Мистер Снейп, не могли бы вы повторить, в деталях, если вы не возражаете, именно тот разговор, который состоялся у вас с мистером Блэком накануне? — Я не могу его вспомнить, — неприятно отвечает Снейп. — В деталях. Сэр. — Я предлагаю вам попытаться, — Дамблдор дарит ему очень маленькую улыбку, от которой у Джеймса что-то шевелится на спине. — Я… я сказал кое-что о том, где был Люпин. Мне было… любопытно. И Блэк, он сказал: «Почему бы тебе не ткнуть большой узел на Гремучей Иве, тогда ты узнаешь…» — Нет! — Сириус рычит, вскакивая на ноги. — Сэр, это было совсем не так! — ты мелкий трусливый лжец... — Мистер Блэк, сдерживайте себя, — резко говорит Дамблдор. Он жестом предлагает Сириусу сесть, что Сириусу каким-то образом удаётся, не смотря на негнущиеся колени. — Мистер Снейп. Крайне важно, чтобы мы разобрались с этим вопросом. Я ненавижу прибегать к использованию зелий или заклинаний, чтобы добраться до истины, но я готов опуститься до этого при необходимости. Правда ли, что вы, задумав невинное расследование о здоровье сокурсника, получили явные и чёткие инструкции о том, как получить доступ к… зоне его выздоровления? Сириус так тяжело дышит, словно его шею затянули верёвкой. — Ну… не совсем, — бормочет Снейп. — Может быть… явные — не то слово… он сказал мне, как попасть внутрь, сэр, он это признал! Я не понимаю, какой смысл допрашивать меня? — Дьявол, — говорит Дамблдор, — кроется в деталях, мистер Снейп. Взгляд Снейпа, полный леденящей кровь ненависти, вцепляется в Сириуса, тонкие губы дрожат от ярости. Когда он снова говорит, его голос почти спокоен, лишь потрескивает от гнусавости. — Я был прав, — говорит он. — Я знал, всё это время, все эти исчезновения, я знал — они что-то задумали. Каждый месяц, директор. Я каждый месяц наблюдал, как они ошиваются тут и там, будто они лучше, чем остальные, за пределами вашей юрисдикции, за пределами правил, за пределами выговора или наказания, — сжатые в кулаки руки Снейпа трясутся на подлокотниках его стула. — Оборотень. Они спрятали оборотня. — Мистер Снейп, я спрятал оборотня, — мягко поправляет его Дамблдор. — Это было мое решение, и, как вы видите, распоряжение о сохранении полной секретности было крайне необходимым, даже если судить только по вашей реакции. Улыбка директора опасна, терпелива, но с оттенком гнева. Снейп лихорадочно мечется взглядом по его лицу, потрясённый тем, что бледно-голубое разочарование Дамблдора адресовано не только Сириусу Блэку. — Он мог кого-нибудь убить, — возражает Снейп. Он приникает ближе к столу, тонкая полоска пота покрывает его лоб, плечи дрожат от усилия оставаться как можно более спокойным. — Это безответственно… это опасно… последствия… директор, это существо чуть не убило меня! — Оборотень в Визжащей Хижине не убил бы вас, если бы вы — и это мой вердикт, молодые люди, — во-первых, не вмешивались в дела, мистер Снейп, которые не являются поводом для вашего беспокойства, и во-вторых, — Дамблдор продолжает, отмечая выражение жалкого ужаса на лице Снейпа, — что, возможно, является более серьезным проступком, если бы вы, мистер Блэк, думали и тем самым предотвратили то, что могло привести к самой ужасной катастрофе. Если бы вы остановились на мгновение, чтобы учесть возможные последствия ваших слов. Казалось бы, несчастный случай, бездушный по своей натуре, которого мы бы с легкостью избежали, если бы кто-нибудь из нас осознавал суровость наказания, которое может быть обрушено на всех нас. К счастью, кризис был предотвращён благодаря вашей сообразительности, мистер Поттер, и здравому смыслу мистера Петтигрю, который, несмотря на всю панику, обратился за моей помощью. Тридцать очков Гриффиндору, мистер Поттер, и десять очков для мистера Петтигрю. Минус сорок очков за ваши опрометчивые действия и вашу беспечность, мистер Блэк. Дамблдор, действуя согласно собственным мысленным расчётам, поворачивается к Снейпу и почти грустно улыбается. — Я сожалею, мистер Снейп, — хоть это и в некоторой степени объяснимо — что ваш страх повлек за собой такое предубеждение. — Монстр, — не унимается Снейп, — и тот, кому нельзя позволять свободно находиться в академической среде… — Мы обдумаем это, будьте уверены, — улыбка Дамблдора становится дежурно-вежливой, не выражающей ничего, кроме непоколебимости в принятом решении. — Теперь, когда я полагаю, что имею исчерпывающее представление о сегодняшних событиях, нам следует обратиться к будущему и обсудить вопросы наказания. Мистер Петтигрю, мистер Поттер, вы двое можете идти. Мистер Блэк и мистер Снейп, с вами мне ещё есть о чём поговорить. Джеймс останавливается в дверном проёме, чтобы оглянуться: отсюда ему видно только макушку Сириуса, но даже так он умудряется выглядеть жалко. Он хочет послать какой-нибудь знак прощения, каким бы недовольным и раздражённым сейчас он не был; его злость приглушена поздним часом и долгими проявлениями доброты Дамблдора. Джеймс натыкается на взгляд директора, но, прежде чем он успевает задать вопрос, он улавливает еле заметное движение — Дамблдор ему подмигивает. От облегчения у Джеймса в животе что-то подпрыгивает, а губы непроизвольно растягиваются в улыбке. — Давай, Питер, — шепчет он и закрывает за ними дверь. — Мы подождём Ремуса. Внутри Дамблдор откидывается на спинку кресла, сложив руки на животе. Сириус и Снейп сверлят друг друга взглядами в оглушительной тишине. — Это не принесёт никакой пользы, — спокойно замечает Дамблдор, — так яростно ненавидеть друг друга в моём кабинете. Никакой пользы, и, более того, это только принесёт вам двоим головную боль. — Значит, я тоже получу наказание? — выплёвывает Снейп. — На данный момент вы не доверяете моим суждениям, не так ли, мистер Снейп? — Снейп молчит. — Что ж! Это не имеет значения. Я уверен, что в скором времени верну ваше доверие в избытке. Давайте сначала разберёмся с мистером Блэком, чья вина огромна и, как я понимаю, остро нуждается в немедленном искуплении. Сириус склоняет голову. — Безусловно, я бы, — не останавливается Дамблдор, — отстранил вас из команды по квиддичу на неопределенный срок, но это стало бы таким же губительным решением для ваших товарищей по команде, как и для вас, и почему, в самом деле, я должен наказывать их в свете вашей провинности? Дамблдор аккуратно барабанит пальцами по краю своего стола, погруженный в глубокую задумчивость. — Тем не менее, я считаю, что бросил все усилия на разработку подходящей задачи для трехмесячного наказания, которое должно соответствовать глубине вашей вины и моей собственной, и в то же время, будем надеяться, учить вас дальновидности, смирению и вынужденному проявлению благородства. Снейп снова наклоняется вперёд в своем кресле, его лицо нетерпеливо поблёскивает. Сириус скрипит зубами, стискивает челюсти и готовится к удару. — Ваши вечера по средам и пятницам, — заканчивает Дамблдор, — будут посвящены обучению первокурсников факультета Слизерин искусству трансфигурации, поскольку именно в нём вы так явно преуспеваете. Пропуск встречи, уклонение от выполнения своих обязанностей на время урока или любые действия, которые могут поставить под угрозу ваше положение наставника, означают немедленное отстранение от команды по квиддичу без каких-либо вторых шансов. Вы меня поняли, мистер Блэк? Сириус кивает, подавляя стон от задания со свежим напоминанием о своей вине. — Очень хорошо, — Дамблдор сияет. — Вы свободны. Идите прямо в гостиную Гриффиндора. Не преследуйте мистера Поттера и мистера Петтигрю, поскольку их, несомненно, нет внутри. Завтра, если вы помните, пятница. Я найду вас с инструкциями. Хорошего вечера. — Хорошего вечера, — бормочет Сириус. Он бросает на Снейпа последний испепеляющий взгляд и исчезает за дверью, позволяя ей тихонько захлопнуться за его спиной. — Теперь, — говорит Дамблдор, обращая свой мерцающий, необъяснимый взгляд на Снейпа, — мы с вами можем поговорить наедине.

***

Ремус просыпается в затуманенном состоянии из-за неясной боли и противного ватного привкуса во рту. Уже очень давно он не чувствовал себя после пробуждений настолько плохо, с тошнотой и полной дезориентацией в пространстве, и он понимает, что это может означать. Сначала он слегка шокирован, затем его охватывает страх вперемешку с инстинктивным беспокойством. Потом он просто надеется, что это дурной сон, и, не открывая глаз, перекатывается на другой бок, пытаясь нащупать ведро под кроватью, которое всегда оставляет мадам Помфри. Вместо ведра его рука натыкается на чью-то макушку. — Гн-ах! — вскрикивает Ремус. Он резко выпрямляется, о чём сразу сожалеет, хватаясь за пульсирующую от боли голову перебинтованными руками. Сириус поднимает на него взгляд. Выглядит он совсем так, как Ремус себя чувствует. Он сидит на полу на коленях, опирается руками и подбородком о кровать. По тому, как его волосы торчат над левым ухом, Ремус понимает, что Сириус ночевал здесь, если он вообще спал. Он не делал так с третьего курса. Медленные тревожные импульсы в животе Ремуса перерастают во что-то огромное и ужасное. — Тебе следует отодвинуться, — его голос до невозможности хриплый; мир тошнотворно кренится, он сжимает простыни и прикрывает глаза. — Если не отодвинешься, думаю, меня вырвет тебе на голову. — Я этого заслуживаю, — глухо произносит Сириус. — Пожалуйста. Я предлагаю свою голову в качестве приёмника для твоей рвоты. — Будет отвратительное месиво. Ремус массирует большим пальцем местечко, где соединяются его лоб и нос, в попытке предотвратить головную боль и тошноту. — И моя рвота только усилится, ведь от тебя будет вонять. — Вот. Держи. Сириус протягивает легкую фарфоровую чашу, которую Ремус принимает трясущимися руками и засовывает туда голову, пережидая накатывающее чувство. Оно внезапно усиливается, поднимается, поднимается, а затем исчезает вместе с прохладными тенями в чаше. Ремус приходит в себя ещё одну минуту: его суставы горят, виски пульсируют, на скуле крупный синяк, а рёбра болезненно ноют при каждом вздохе. — Что случилось? — спрашивает он, его голос эхом раздаётся из чаши. Он поднимает голову и пробует снова. — Что случилось? Уже лучше. Никакого эха. — Это всё из-за меня, — говорит Сириус. — И мне жаль не потому, что это Снейп, мне жаль потому, что это ты. Я скормлю его дракону при первой же возможности, он никогда никому не скажет, Лунатик, потому что я выбью ему рот из его черепа. — Я не уверен, что это возможно с точки зрения анатомии, — Ремус неестественно бледный, его губы кажутся бесцветными, а под глазами залегли пепельные круги. — Так Снейп знает? Сириус сглатывает. — Снейп знает, — подтверждает он. — Я не собирался говорить ему — он стал говорить такие вещи — и я просто подумал, что если Ива стукнет его несколько раз, в чём, собственно, и заключается её предназначение… но он полнейший идиот там, где нужно включать голову, и гений в ситуациях, где нужно остановиться. Он смог попасть в Хижину, но Джеймс спас тебя, всё нормально, Снейп никому не проговорится. Я убью его, если ты прикажешь. Я могу это сделать. Пожалуйста, скажи, что хочешь этого, потому что я — да. Ремус прижимает ладони к щекам. В любой момент, уверен он, его череп разлетится на части, разбросав ошмётки пульсирующего мозга по всему лазарету. Он должен держаться. Он не хочет устраивать беспорядок. — Ты не злишься, да? — подступается Сириус. — Джеймс сказал, ты будешь злиться. Злишься? Ты должен злиться. — Я не злюсь, — говорит Ремус. — Ты должен злиться, — повторяет Сириус и замолкает. — Погоди. Что? — Я не злюсь, — снова говорит Ремус. — И почему я должен злиться? Ты мой друг. Я не злюсь. Он глубоко и надрывисто вдыхает. — Снейп в порядке? — К сожалению. В смысле, к счастью. В смысле, ты, правда, не злишься? — Нет, — говорит Ремус. Ему очень сильно хочется, чтобы Сириус прекратил так интенсивно двигаться, так много говорить, расшатывая помещение из стороны в сторону. — Ты мой друг. Ты сделал это не нарочно. Меня исключили из школы, верно? — Боже, Лунатик, конечно нет! Боже. Нет. Меня должны были исключить. Меня должны были обезглавить. Я просто совершенно не думал. Но Дамблдор… — Сколько очков? — спрашивает Ремус, прячась за безопасной маской префекта. Сириус пожимает плечами. — Сорок. Но потом Джеймсу дали тридцать, и десять Питеру, за то, что всё рассказал. — А почему Джеймсу… — Он пошёл, — начинает Сириус, сглатывает и продолжает, — пошел за Снейпом. Я пытался помочь ему, но ударился головой о ветку, и он забрал мои штаны. Ремус роняет голову на трясущиеся руки. — Ему дали тридцать очков за то, что он забрал твои штаны? — Он пошёл за Снейпом, — Сириус перебирает волосы рукой. — Чтобы… с ним ничего не случилось. — Из-за меня, — бросает Ремус. Каждая частичка его тела дрожит. — Или из-за злых медведей, — обнадёживающе говорит Сириус. — Или из-за падения в битумную яму. Я имею в виду, есть много разных способов навредить себе. Я просто… Луни, мне так жаль… — Сириус, — Ремус прижимает ладони к глазам с такой силой, что вскоре начинает видеть красные вспышки. — Слушай, всё ведь уже сделано, не так ли? Никто не пострадал. Тебя выгнали из команды по квиддичу? — Нет, у меня дополнительные занятия со слизеринцами, — сообщает Сириус полным отвращения голосом. Ремус удивлённо поднимает взгляд — находчивость Дамблдора не имеет границ. — Даже без МакГонагалл. Я буду заниматься с ними, пока у неё занятия по ЖАБА со старшим курсом. Среда и пятница. А если я откажусь, то выпрут из команды. Представить себе не можешь, в каком я отчаянии. — Мне жаль, — Ремус невесомо похлопал Сириуса по руке. — На сколько это? — Несколько месяцев, — Сириус смотрит, подозрительно сощурив глаза. — Минуточку. Почему ты извиняешься? — Ты ненавидишь детей. — Знаю. Я ненавижу. Но дело не в том. Ремус, ты сейчас… необоснованно спокоен. — Снейп в порядке? — Сириус кивает. — Джеймс в порядке? — Кивок. — И меня не исключили. — Сириус машет головой. — И тебя не исключили. — Сириус снова машет головой. — Ну вот. Хорошо. Ремус опускается на мягкие подушки и выдыхает с облегчением. Сириус не сводит с него взгляда, недоумевая, какой бог всепрощения вселился в тело Ремуса, пока тот спал. — Всё могло закончиться гораздо хуже. Могло… были и другие пранки, и это не… Дамблдор зол? — На меня, — заверяет его Сириус. — И ещё немного на Снейпа. — На Снейпа, — Ремус приоткрывает один глаз, — который… — … теперь ненавидит тебя сильнее, чем прежде, потому что он тупой, скользкий кусок дерьма, ничего не понимающий в людях или в обо…, прости, в тебе. И, между прочим, Джеймс сказал мне, что он бегает как девчонка, а я так и говорил, только теперь знаю наверняка. Ты знаешь. Уверен, что не злишься? — Сириус, — говорит Ремус, — заткнись. — Затыкаюсь, — выдаёт Сириус. Он опускает голову на постель и печально смотрит на Ремуса глазами, полными сожаления и раскаяния. — Знаешь, что мне это напоминает, — устало бормочет Ремус после тихого смешка, неприятно царапающего его горло. — Помнишь, как ты впервые — как вы втроём впервые смогли — ну, ты понял — но у вас ещё не было телесных изменений, вы словно с ума посходили. — Уже не помню в деталях, — сухо отзывается Сириус. — Помню, как Питер постоянно пищал и бросался под кровать. — Выглядишь совсем как в тот раз, помню, ты тогда обмочил ковёр, — безжалостно гнёт Ремус. — И что, сработало? Меня отлупили газетой или ты по-настоящему меня простил? — Сириус? — Что? — Заткнись. — Я просто думал, что ты будешь злиться, — поясняет Сириус. — И мне придётся задабривать тебя поэзией, сладостями и цветами, чтобы вымолить прощение. Ремус закрывает глаза. Обычно беспокойные пальцы сплетены и прижимаются к животу на безупречно чистом постельном белье. — Когда мне было пять, — мягко начинает он, — из-за работы отца мы переехали во Францию. Я почти ничего не помню оттуда, только цвета и звуки. Очень старые воспоминания, которые даже не пересказать, словно ты их сам придумал. Мама говорила мне, что у нас был небольшой летний домик, и она никак не могла выучить французский, поэтому мы ели одну и ту же еду каждый вечер в течение трёх недель, пока папа не разобрался с меню. Этого я тоже не помню. Там были качели, я помню качели, и птиц по утрам, и много деревьев. Вот и всё. Короче говоря, однажды июньской ночью я вышел из своей комнаты, чтобы посидеть на крыльце, потому что мне не спалось, а на поляне была огромная собака, наблюдала за мной. Когда ты маленький и твои родители говорят тебе никогда не трогать чужих животных, ты должен их слушать, но, полагаю, я не послушал. Я подошёл, и я, должно быть, помахал ей, и она подбежал ко мне и укусила. Самое смешное, что я этого не помню. Я знаю, как это должно было произойти, я знаю, что я должен был сделать, я знаю, что она должна была сделать, и каково это, чувствовать укус в полнолуние. Я знаю, что должна была быть какая-то причина, отчего я встал и отпёр дверь вопреки чётким инструкциям, сел там и захотел погладить дикое животное, которого я никогда раньше не видел, но я не помню ничего из этого. Так случилось. Вот и всё. Так случилось. Я проснулся позже, и моя мама сказала, что я даже не плакал, просто спросил, куда делась собака, что кажется глупым, так как я вообще не помню волка или то, как спрашивал о нём. Ремус облизывает губы. — Мой отец винил себя в том, что отвёз нас во Францию ​​во время, как оказалось, настоящей эпидемии ликантропии, а мать — в том, что оставила маленького ребёнка одного, не проследила, не научила меня приходить к ней, если я не мог заснуть. Но это не их вина, понимаешь? Это моя вина; была моей. Я знаю, что это была моя вина, хоть и не помню, как это произошло. И всё это кажется таким глупым и неважным, потому что я совсем не могу этого вспомнить. С тихим выдохом Ремус открывает глаза, сосредотачивается на узорах теней на потолке. — Я не злюсь. Я чувствую облегчение. Так что прекрати извиняться. Сириус долго молчит. Ремус смотрит в потолок. После бесконечности сожаления и неловкой тишины кровать со скрипом прогибается, а Ремуса оказывается сдвинут ближе к краю. Что-то мохнатое, крупное, ненавязчиво пахнущее собачьим кормом, прижимается к его щеке, крутится и наконец находит удобное положение под его боком; горячее и пушистое, шумно дышащее и излучающее домашний, собачий уют. — Ауч, — издаёт Ремус, наблюдая за наполовину-знакомыми, наполовину-невиданными попытками Сириуса устроиться в постели. — Ты чокнутый. Помфри может зайти в любую минуту. Горячий пушистый зверь сдвигается. Ремусу щекотно от меха, вместо которого появляются длинные, теплые мальчишечьи конечности; лицо Сириуса, слишком близко, на месте собачьей пасти и собачьего языка, выдыхающего свой собственный собачий запах; руки, а не лапы, оказавшиеся неловко прижатыми к животу Ремуса. Сириус в странной неподвижности не сводит с него глаз целую минуту. — Только не извиняйся, — Ремусу вдруг безумно неловко, — ну, разве что, за то, что ты напускал слюней мне в волосы, оставил шерсть на пижаме и занял всю кровать. В таком случае я со всей добротой своего сердца настоящим принимаю твои извинения. Сириус кивает. Он бледный, выглядит осунувшимся и глубоко несчастным. — Я не сержусь, — настаивает Ремус. — Честное слово, Сириус. Я не сержусь. — Я сержусь, — Сириус притягивает Ремуса ближе за шею, упирается подбородком о его макушку. — Так не должно быть. Это несправедливо. Своим лбом Ремус чувствует вибрации голоса Сириуса. — Ты всегда пахнешь собакой, — шепчет Ремус. Это не совсем так. Прямо сейчас от Сириуса исходит горьковатый запах испуга и облегчения, который Ремус очень чётко улавливает от каждой клеточки тела рядом. Но по какой-то причине Ремусу кажется, что было бы невежливо говорить об этом. Смех Сириуса волнами расходится по его черепной коробке. — Мадам Помфри подумает, что мы тут развлекались, — сообщает Ремус. Кровать прогибается под их общим весом. Сириус упирается коленом ему в живот, и их руки соприкасаются на подушке. Ремус чувствует себя больным, слишком высоким, слишком молодым и слишком старым одновременно, и недоумевает, почему всем остальным, в отличие от него, это даётся так просто. — Ей придётся умерить свою ревность, — говорит Сириус. — Она знает, что я всегда возвращаюсь к ней, в конце концов. Понимаю, что тебя это убивает, но между нами не любовь. Это просто физическое. А вот то, что между мной и Пофри — серьёзно и надолго. — А как же дети, — говорит Ремус, только наполовину подыгрывая, в то время как другая его часть пребывает в недоумении. — Щенки, — поправляет его Сириус. — Много-много щеночков. — Ты отвратителен, — говорит Ремус. — Прости, — говорит Сириус. — Я сейчас отключусь, — Ремус несколько раз слабо похлопывает Сириуса по груди. Сириус помнит, как он впервые увидел забинтованные руки Ремуса: ладони, скрытые белой марлей, и пальцы, онемевшие от боли. Обострённым нюхом он учуял его — боль с медным привкусом крови и голубым оттенком синяков, и напряжённые мышцы, и старое дерево. Так много волка оставалось в нём на следующий день, когда луна, хотя и скрытая облаками, протягивала лунные пальцы, норовила заявить на него свои права. Сириус машинально крепче сжимает его в объятиях. — Ауч, — хнычет Ремус. — Рёбра. — Блять, — говорит Сириус. — Прости. Так лучше? — М-хм, — выдаёт Ремус и засыпает. Сириус благодарен пустому лазарету, безлюдному раннему часу. Мальчики не делают так с другими мальчиками, даже когда они юные или уставшие, взволнованные или отчаянно нуждающиеся в чьём-то тепле. Но Ремус не просто другой мальчик, если быть точным, — не с его взрослой манерой речи и странным мягко-угловатым телом. Никто не поймёт, думает Сириус, и откладывает эту мысль на потом.

***

Рано утром или поздно ночью, Сириус обнаруживает себя держащимся за корешок старого дневника. Думаю, мои друзья что-то задумали, потому что они всё время обмениваются этими взглядами, которые, я убеждён, они считают неприметными, но их заметили уже все. Уверен, профессор МакГонагалл находится в ожидании взрыва школы в любую секунду. Меня в эти планы вовсе не посвятили, что в общем-то, ну, даже более, чем тревожно. Это либо нечто настолько грандиозное и идиотское, что они не доверяют мне, либо они нашли себе новую ходячую энциклопедию, которая, в отличие от старой, не позволяет себе периодически высказывать непопулярное мнение. В последнем случае чувствую себя обветшалым и ненужным. Я бы поговорил с ними об этом, но они, очевидно, чувствуют себя выдающимися актёрами, когда делают вид, что ничего не происходит, а мне так не хочется лишать их этого пузыря иллюзий. Тем не менее, я беспокоюсь. Очень.

***

— Итак, — радостно начинает Сириус, потирая руки, — думаю, всё прошло отлично. Питер неуверенно втягивает воздух носом. — Уверен? Я так ничего и не почувствовал. — Ты и не должен был, — объясняет Джеймс, — ты просто… поймёшь. Я думаю. Тут так написано, — он поглаживает гримуар, лежащий рядом. — Что ты ничего не почувствуешь, но поймёшь, как вызвать своего зверя. — Я не уверен, — начинает говорить Питер, но Сириус закрывает ему рот ладонью. — Питер, — говорит он. — Сконцентрируйся. Увидишь, что произойдёт. Они концентрируются. Примерно на полторы минуты. А затем у Сириуса в голове что-то щёлкает. — Что вы, ребята, делаете? — внезапно любопытствует он. — Чем занимаешься, а? Что вы, ребята, делаете? Тебе весело? Могу я помочь? Ты спишь? Что происходит? Эй, Питер, эй, мой любимый парень, Питер! — он бросается вперёд на Питера, классного, потрясающего Питера, который ему так нравится, потому что он Питер, и он такой замечательный! Питер! — А-А-А-АХ, — кричит Питер и переворачивает стол в попытках под ним спрятаться. Сириус наблюдает за ним всего мгновение, а затем, заскучав, отворачивается и видит: о, это же его лучший друг! Его лучший друг на всём белом свете. Самый лучший человек на свете. Величайший человек на свете. Джеймс. Джеймс. Джеймс. Джеймси. Джеймс. Джеймс. — Джеймс! — он довольно визжит и кидается к своему лучшему в целом мире другу, который такой потрясающий, что Сириусу хочется облизать его со всех сторон и повалить на спину. Это он, собственно, и делает. — Эй, Джеймс, эй, Джеймс, эй! Знаешь, что, Джеймс? Знаешь, что? Питер под столом, и я чувствую его запах. Знаешь, что? Угадать, что ты ел на завтрак? Я могу угадать, потому что я чувствую запах. Яйца! Ты ел яйца на завтрак! Ты мой лучший друг, эй, Джеймс, давай повеселимся! Тебе весело? Мне весело, но мы могли бы повеселиться ещё сильнее! — Хищники! — доносится из темноты тихое подозрительное шипение Питера. — Хищники повсюду. Джеймс моргает, карие глаза фокусируются и расфокусируются в замешательстве. Сириус дышит ему в лицо, в рот, в нос до тех пор, пока Джеймс не отталкивает его щекой, морщась и фыркая. — Сработало, — тянет Джеймс медленным, спокойным, глубоким голосом. — Сработало, или мы сошли с ума. Что я делаю? Это приятно. Он качает головой, одной рукой ковыряя пол. Сириус стоит, потягивается, дрожит, смеётся, с непривлекательно открытым ртом и высунутым наружу языком. — Эй, как нам это остановить? Я не понимаю, что происходит! Джеймс? Джеймси-Джеймс? Как это? Как это, а? Что это? Я — это я, верно, но как будто и не я. Понимаешь? Ты тоже, и Питер, и я, мы все, типа… а это не… и что это, а? Что это? Прищурившись, Питер наблюдает за Сириусом, который мечется из угла в угол за пылинками, за собственными руками, его язык задорно качается при каждом прыжке. Джеймс тычется в гримуар, ребром руки размашисто листает страницы, чтобы добраться до нужной. Слова мерцают и подрагивают перед ним. Он едва может осознать смысл написанного, всё вокруг заполнено мускусным ароматом, он кружит ему голову, заставляя чувствовать странную и отвлекающую лёгкость. Эффект должен исчезнуть через три-четыре часа. Он слышит голос маленького мальчика где-то вдалеке, оборачивается на звук и вздрагивает, пока не осознает, что это голос внутри него. Чёрт, думает Джеймс.

***

— Джеймс, — произносит Ремус приглушённым, слегка дрожащим голосом, — Джеймс, что Сириус делает с моим лицом? — Ты… мой… самый лучший друг навсегда! — воодушевлённо гавкает Сириус между хлюпающими звуками, с которыми он вылизывает лицо Ремуса, утыкаясь ему в шею. Ремус рассеянно гладит его по макушке, от чего Сириус выдаёт экстатические визги. — Пожалуйста, уши, м-м? Почеши у меня за ушами? Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста? Ты самый лучший. Почеши мой живот. Что происходит? Джеймс, помоги, Джеймс, помоги, Джеймс, я схожу с ума! — У него собака в сознании, — объясняет Джеймс. Движения его тела всё ещё медленнее скорости, с которой он мыслит — подобно порывистому ветру, который способен лишь покачивать ветви деревьев. — Мы… колдовали. Эксперимент. — У него собака в сознании, — с истерическими нотками повторяет Ремус. — То есть, это как в ситуации «о, не ешь суп, в нём муха»? Ты это имеешь в виду? — Нет, — говорит Джеймс. Его голос глубже и тише, чем обычно — он напоминает Ремусу реку со спокойным медленным течением. — Не совсем. Он на мгновение замолкает, чтобы собраться с мыслями. — Джеймс, — неуверенно начинает Ремус. — Что он делает что он делает кто хочет меня покормить? Эй, Ремус, знаешь чем мы займемся? Ты будешь что-нибудь бросать, а я буду подпрыгивать, хватать это и приносить тебе! И тогда ты сможешь бросать что-нибудь другое, и я буду подпрыгивать, хватать это и приносить тебе! Ты даже можешь бросать одну и ту же вещь, а я снова буду приносить её! Это бесконечное веселье! Что он делает? Я голоден. — Хм-м-м, — задумчиво выдаёт Джеймс. Он слегка потряхивает головой, чтобы вернуться к тому, что действительно важно сейчас. — Ты сидишь так уже пять минут, — говорит Ремус. — Очень скоро я начну паниковать. Думаю, тебе следует знать об этом. Где Питер? Из-под кровати доносится мрачный смешок. — Вы никогда меня не найдёте. — Ну, ладно, — говорит Ремус. Он чувствует, что сохраняет в высшей степени рассудительную манеру поведения, учитывая настоящие обстоятельства. — Мы никогда не найдём Питера, а у Сириуса в сознании собака. Очень хорошо, Джеймс. Это уже кое-что. Ты не можешь выдать более трёх слов в минуту, но это хорошо, Джеймс. Отличное начало. Как тебе такая идея: я буду начинать предложения, а ты заканчивать? — Хорошо, — отвечает Джеймс. Сириус подлетает к нему и лижет лицо, затем возвращается к Ремусу, усаживается у его ног и прыгает вверх-вниз. Ремус пялится на него. — Можно тебя лизнуть ещё раз, можно можно можно? Всего один крошечный разочек, один раз — нет, я вру, я оближу твоё лицо целиком, всё лицо, можно лизнуть тебя, можно лизнуть тебя сейчас, пожалуйста? — Сидеть. — Мы ещё не… научили его… слушаться, — предупреждает Джеймс. Сириус тянется к лицу Ремуса. Они борются. — Сидеть, — кричит Ремус. — Сидеть! Сидеть, Сириус! Ладно… я просто… о-опфх… Джеймс… закончи фразу… вы с Питером…? — Читали… гримуар, — говорит Джеймс. — С какой… м-м-пф… с какой целью? — Трансфигурация, — выдыхает Джеймс. — Анимаги. — Голодный, голодный, голодный, — нараспев произносит Сириус. — Знаешь, чего я хочу, я хочу мяса. Хочу мяса. Хочу сырого мяса, просто кусок сырого мяса. Говядина. М-м, говядина. Говядина мне нравится. И я голоден. Он вылизывает щеку Ремуса и, наконец, успокаивается, развалившись на его коленях. Он большой мальчик. Ремус пытается думать, игнорируя навязчивое осознание собственного сумасшествия. — Что скажешь, эм, Ремус, что скажешь на то, чтобы сейчас пойти и добыть немного мяса? — Итак, — говорит Ремус, — Сириус — пёс, верно…? — Да, — отвечает Джеймс, — да, верно. — А Питер — какой-то небольшой грызун, — заключает Ремус. — Возможно, мышь или ласка? Или крыса? — Крыса, — выдыхает Джеймс. — А ты, видимо, страдаешь от старости и близок к тому, чтобы охрипнуть до смерти? — предполагает Ремус. — Олень, — бормочет Джеймс. Буква «е» выходит протяжная, пыльная и насыщенная. Оле-е-ень. — Ага. И что, позволь спросить, тебя вдохновило? — Это ты, вот кто, это для тебя, мы подумали, что ты не должен быть одиноким, почему Ремус должен быть один, подумали мы, и это была идея Джеймса, знаешь, с книгой и животными, с трансфигурацией, так что мы всё сделали в тайне от тебя, ты ни о чём и не догадывался, что скажешь, Ремус, разве мы не молодцы, мы ведь молодцы? — У меня в левой ноздре твоя слюна, — невнятно произносит Ремус. — Помимо этого, я даже не знаю, что ещё сказать. — Ты можешь сказать «Умница!», — пыхтит Сириус, умоляюще глядя на Ремуса. — Ведь мы так постарались, и вели себя очень тихо, а я не сжевал сегодня ничего важного. Побросаем что-нибудь? Эй, пойдём перекусим! Говядиной. Хм-м? Он покидает своё место у Ремуса на коленях и бросается на кровать, где трижды кувыркается и быстро засыпает, издав громогласный храп. — Вы все просто сумасшедшие, — говорит Ремус. Он поражённо разворачивается к Джеймсу, взаимодействие с которым, как ему кажется, сейчас наиболее эффективно, несмотря на его заторможенность и вид безмятежного спокойствия. Ремус заглядывает под кровать, чтобы проверить свою теорию. Питер ожидаемо огрызается, оголяя зубы, в попытках вжаться в стену, и тихонько бормочет: «Большие животные, большие животные никогда меня не поймают, хищники! ха-ха-ха-ха…» — Мы хотели помочь тебе, — мучительно медленно протягивает Джеймс. — Мы бы сделали всё лучше с твоей помощью. Но мы не могли просить, конечно. — Потому что я бы вбил в ваши головы немного здравого смысла? — Ремус зарывается руками в волосы, пытается игнорировать нескончаемый поток бормотания и подавленных смешков, доносящихся из-под кровати. Сириус шумно вздыхает, переворачивается на спину и начинает перебирать воздух руками. Одна его нога судорожно дрожит. — Ты не волнуйся, — говорит Джеймс после нескольких минут созерцания. — Это ничего. — О, да, — говорит Ремус, — абсолютно ничего. Да вы гавкаете! Особенно Сириус, ха-ха-ха, о, господи. Что, если кто-то узнает об этом? Как вы скроете это от остальных? — Все знают, что Сириус гавкает, — разумно замечает Джеймс. — Ничего удивительного. Это пройдёт. Так написано в книге. Четыре часа. Примерно. Потом вернётся человеческий разум, — добавляет он, помедлив. Вдруг дверь с грохотом открывается настежь. Сириус вскакивает, принимая настороженную позу, и всматривается в противоположном от двери направлении. — Кто? Что? Сторожевая собака! Р-р-р-р. В дверном проёме стоит Лили Эванс с яростным взглядом: её влажные рыжие волосы забраны в хвост, руки сложены на груди крестом. — Ну, всё. Довольно. Кто из вас трансфигурировал моё полотенце, пока я была в ванной? Можете отвечать честно, я в любом случае убью вас всех. — О, боже, — шепчет Ремус. — Лили, эм. Тебе, правда, не следует — эм — быть здесь. Сейчас. — Кто это сделал, Ремус? — Лили вихрем проносится через всю комнату и оказывается возле Ремуса. Её волосы разметались по раскрасневшемуся лицу и мокро шлепаются о плечи. — Ну? Ты знаешь, кто. Скажи мне во имя справедливости. — Эм, — только и выдавливает Ремус. Он, вообще-то, не знает. Она не поверит, что он не знает, но он не знает. — Я не знаю? — Ну, конечно, знаешь. И расскажешь мне. Она обрушивается на него, словно богиня возмездия, с пылающими глазами и румяными щеками. Сириус подкрадывается к ней сзади, подозрительно принюхиваясь. Джеймс наворачивает уже второй круг по комнате, он с ритмичной настойчивостью стучит одной рукой по земле, издавая низкие рокочущие звуки. Питера не видно. Ремус чувствует себя сумасшедшим — точнее, единственным адекватным человеком среди совершенно помешанных придурков. — Ну? Ну? Покончим с этим — и твоя смерть будет быстрой…, — на этом моменте она замолкает. Замирает. Её зелёные глаза расширяются от ужаса, паники и неверия. Её спина, руки словно окаменели, рот смятенно приоткрыт. — О, мой бог. — Да, — подтверждает Ремус. — Да, это нос Сириуса у тебя между ног. Лили открывает рот. Закрывает. Глубоко вздыхает, пока её лицо приобретает пурпурный оттенок. — Она мне нравится! — счастливо объявляет Сириус. — Пусть остаётся. Хочешь поиграть со мной? Эй, хочешь что-нибудь побросать? Хочешь почесать у меня за ушком? Эй, эй, привет! — Что. Чёрт возьми. Делает. Джеймс, — наконец выговаривает Лили. Ремус едва осмеливается оглянуться на Джеймса через плечо, но его любопытство, болезненное и роковое, берёт верх. Джеймс, стоя на четвереньках, обдаёт Лили взглядом такой интенсивности, что Ремус удивлён тому, как её одежда не испепелилась прямо на теле. Она наблюдает за тем, как Джеймс поднимает голову, бодается с воздухом, топает рукой, снова опускает голову и повторяет с непоколебимой самоотдачей один и тот же мотив. — Ты, — с придыханием говорит Джеймс своим глубоким и задумчивым голосом. — Я. Ты-ы-ы-ы-ы-ы. Я-я-я-я-я-я. — Беги, если хочешь жить, — говорит Ремус. — Пожалуйста. Спасайся. Лили, одна из тех девушек, которым не нужно повторять дважды, исчезает. — Гару-ун, — произносит Джеймс тоном, который можно назвать только влюблённым, и устремляется за ней. Ремус молниеносно подрывается с кровати и перегораживает ему дверной проём с криком «Люмос!». Ослепительный жёлтый луч света из его палочки словно парализует Джеймса. — Эй, — подаёт голос Сириус, — куда она ушла? Мы собирались играть. Она вкусно пахла. Что делает Джеймс? Он не двигается. Джеймс? Джеймс? Джеймс? Джеймс? Джеймс? Джеймс? Джеймс не отмирает. Только его глаза метаются из стороны в сторону. — Четыре часа, — стонет Ремус. — Четыре часа веселья! — взвизгивает Сириус, весело прыгая у ног Ремуса. — Веселье веселье веселье и ничего кроме веселья! Джеймс? Джеймс? Джеймсджеймсджеймсджеймсджеймс. Заставь его двигаться. Ну же, Ремус! Заставь его двигаться. Хочу, чтобы он играл. Эй, Ремус, давай играть. Я буду бегать и нюхать всё вокруг. Представь себе, сколько всего я смогу понюхать? Сможем понюхать деревья, камни, траву и стены, и котов и палки и жуков и… — Нет, — строго говорит Ремус. Джеймс начинает дрожать, и Ремус подносит светящуюся палочку ближе к его лицу, обретая некую уверенность. — Плохой пёс. — Плохой…, — Сириус разом бледнеет, резко падает, словно весь воздух покинул его тело, словно Ремус только что ранил его ножом. — П-плохой пёс? — Да, — подтверждает Ремус. Он чувствует себя жестоким, но не слишком в этом раскаивается. — Плохой пёс. Лежать. Сириус немедленно выполняет команду, уставившись на Ремуса полными упрёка и глубокой, глубокой печали глазами. — Вот так, — Ремус болезненно соображает. — Эм. Мы… поиграем в игру. Да. Вот, чем мы займёмся. Поиграем в игру. — В игру? — с надеждой переспрашивает Сириус, приподнимаясь на локтях. — В веселую игру? — В тихую игру, — говорит Ремус. Он трёт виски, чтобы немного прийти в себя. — Игра называется «Мы Засыпаем На Четыре Часа». Разве не весело звучит? — Нет, — с сомнение возражает Сириус. — Ну, как скажешь. Он крутится вокруг собственной оси раз, другой, осторожно проверяя пол на упругость, и отключается. — Отлично, — выдает Ремус и переключает внимание на Джеймса. — Ты закончил? Уголок левого глаза Джеймса дёргается. — Ага. На том и порешили. Ремус разворачивается, запирает дверь, закрывает все окна и осматривает всё остальное пространство их спальни с пристальным вниманием к деталям. Когда он заканчивает, его головная боль почти стихает. — Не могу. Сдвинуться, — цедит Джеймс сквозь сжатые зубы. Ну, почти. По крайней мере, успокаивает себя Ремус, пытаясь не задумываться о собственной роли во всём этом безумии, Сириус никуда не совал свой нос, кроме как в рот Ремуса, и откровенно игнорирует неприятный голосок, напоминающий ему, что ещё не вечер. — Да заткнись уже, — обращается Ремус ни к кому конкретно. — Не могу сдвинуться, — повторяет Джеймс. — Превосходно, — говорит Ремус и заталкивает кусочки ткани себе в уши. — Замечательно.