The Shoebox

***

Джеймс просыпается ровно в семь двадцать два утром 12 мая из-за того, что Сириус Блэк прыгает на его голове, как обезьяна. — Ммнх-х-х! — мычит он и резко подрывается, в результате чего больно стукается головой о столбик кровати и окончательно запутывается в простынях. У него что-то на голове. У него что-то на голове, и он не может дышать, своими мыслями он всё ещё во сне, где Румпельштильцхен учит его готовить хлебный пудинг, и о господи я тону! Он отчаянно размахивает руками, а потом вдруг со свистом высвобождается навстречу раннему утреннему свету пятницы. Лицо Сириуса, перевёрнутое, маниакальное и слишком близкое, появляется в поле зрения. — На помощь! — в ужасе верещит Джеймс. — С добрым утром, именинник, — воркует Сириус, неряшливо и звонко целует того в губы. — Кто моя совсем уже взрослая капусточка? — Я ни твоя, ни чья-либо ещё капусточка до десяти утра, — говорит Джеймс, пытаясь понять сквозь туман сна, какой из путей ведёт наверх. — Слезай с моих ног! Агх-х-х, ты весишь целую тонну! — Ты такой неблагодарный, — Сириус дуется и устраивает свою массу на коленях Джеймса поудобнее. — Я подготовил подарок! — Это поцелуй? — осторожно уточняет Джеймс. — Хочешь, чтобы это был поцелуй? — Сириус взмахивает ресницами. — Поднимем ставку до отсоса, — предлагает Джеймс, сдаваясь, — как это принято. Ты уже завтракал? У тебя джем на носу. — Ах, дорогой, ты всегда подмечаешь мелочи, — говорит Сириус. Он проводит пальцами по груди Джеймса в манере, которую можно было бы назвать соблазнительной, если бы его пальцы не были липкими от джема. — Пожалуй, именно поэтому наш брак продержался так долго. Шесть чёртовых лет; убейте меня. Вообще, нет, это не сексуальная услуга. Я не в том настроении, маленький ребёнок, сам понимаешь. Вот. Он суёт Джеймсу небрежно упакованный свёрток и присаживается на пятки — его грязные ботинки всё ещё на постели Джеймса — и выжидающе таращится на него своими нетерпеливыми щенячьими глазами: открой его открой его открой его. И, необходимо признать, Сириус всегда делает лучшие подарки. — Ну, что скажешь, — Сириус сияет. — Кто твой хранитель? А? А? Джеймс ухмыляется, убирает чёлку с глаз и нащупывает очки другой рукой. — Ты лишился дара речи? Надеюсь, ты лишился дара речи. Чмокни папулю хорошенько, рыбка… вот это хороший именинник. — Жабросли, — выдыхает Джеймс. — Сириус. Где ты достал столько жаброслей? Сириус пожимает плечами. — Сам вырастил. Он шевелит пальцами перед собой. — Золотые ручки, вот они какие. И сотри с лица этот испуг. Он прислоняется ко лбу Джеймса, его тёмные, необъяснимо зловещие глаза излучают веселье. — Вы никогда не узнаете моих секретов, Мистер Поттер. Вам остаётся только пожинать плоды. — Никакой жатвы перед занятиями, — настаивает Джеймс, хотя делает это без особых усилий. — Стоило, должно быть, кучу денег. — Шестнадцать исполняется только раз в жизни, — Сириус откидывается на кровать. Даже его глаза ухмыляются от уха до уха, что, думает Джеймс, надевая очки на нос, чертовски сложно осуществить. — Празднование дня рождения — очень важный этап в жизни каждого молодого человека, который он никогда ни в коем случае не вспомнит на следующий день. Джеймс молча смотрит на жабросли и тонкую папиросную бумагу на коленях. — О, да перестань! — рычит Сириус. — Не говори мне, что всё, чего ты хотел на Рождество, это два твоих передних зуба. — Лили, — вздыхает Джеймс. — Ну, у меня вряд ли получилось бы запихнуть её в косяк и заставить тебя его скурить, — бормочет Сириус. — Тебе придётся мириться с жаброслями и ошибками, совершёнными под их влиянием, нравится тебе это или нет. Ты будешь веселиться, — Сириус выпрямляется, чтобы ткнуть Джеймса в грудь острым многозначительным пальцем. — Нравится тебе это или нет. Но, — добавляет он снова радостно, — тебе понравится. Поверь мне. — Это, — говорит Джеймс, — самое смехотворное требование, которое я когда-либо от тебя слышал. — У тебя будет фантастический день рождения, — и эта озорная, расползающаяся до ушей, ухмылка Сириуса, от которой Джеймс даже не знает, опасаться ему за свою жизнь или очень, очень радоваться.

***

— Подай мне мою зажигалку, Петтигрю, будь так добр, — бормочет Сириус вокруг маленького белого цилиндра, который расположился у него между зубов. Он выглядит таким безобидным, размышляет Ремус; как маленькие кусочки бумаги, которые Сириус иногда грызёт, когда его ногти слишком короткие или слишком грязные, чтобы их можно было грызть. Но Ремус правда слушает преподавателя на занятиях по Травологии, так что он прекрасно знает: слово «безобидное», пожалуй, последнее в списке подходящих. Питер передаёт зажигалку, не отводя взгляда от косяка. Эта зажигалка — огромное, неуклюжее, блестящее маггловского чудовище с золотым львом — досталась Сириусу, по его словам, от красивой девчонки с розовыми волосами в маггловском клубе. Ремус же думает, что зажигалку Сириусу изготовили на заказ в те времена, когда у него ещё были деньги на всё, что он пожелает. — Где ты вообще достал столько жаброслей? Наверняка стоили целое состояние, — спрашивает Питер с выпученными глазами, он прислоняется к колонне Астрономической башни с натянутой беспечностью. — Выкупил у маменьки, — поднимает озорной взгляд Сириус. — Как ты думаешь, откуда у Блэков столько денег? Toujours Pur — чертовски верно. Как свежевыпавший снег. И никогда ни с чем не мешаем. Питер продолжает таращиться. Сириус закатывает глаза. — Да шучу я, глупая ты титька, — он щёлкает зажигалкой, и язычок пламени освещает его лицо, падает оранжевыми тенями, выделяя скулы. Кончик подкуривается; Сириус закрывает глаза, втягивает щёки и делает затяжку. Несколько мгновений он держит дым в себе, лениво зажав косяк между двух пальцев, а затем, наконец, выдыхает с признаками очевидного удовлетворения и коротким удивлённым смешком. — У-уф! Скучал по этому. — Я должен был затянуться первым, — сердится Джеймс. — Это мой день рождения. — Так и будет, — безмятежно произносит Сириус. — Я всего лишь проверял на случай ядов и сглазов. Боже, — он икает с хриплым смехом, на его лице расцветает медленная, лёгкая улыбка. — Совсем отвык. Держи. Он аккуратно передаёт косяк в ждущие пальцы Джеймса, другая его рука уже занята пакетом. — Этот целиком твой. Я скручу другой для всех нас, но тебе, как имениннику, положен свой собственный. Эй, — смеётся он снова, звук словно бы вытекает из него, медленный и густой, как дым изо рта Джеймса сейчас. — Помните, как в тот раз летом после четвёртого курса, когда мы впервые покурили, и ты всё повторял «да ничего не происходит», «ничего не происходит», а потом съел целый торт, а потом твоя мама… ха-ха-ха… Джеймс хихикает, выпуская тонкую струйку дыма над краем башни. — О, Иисусе, да… она просто опешила, а Сириус говорит… — …«у него случился скачок роста!»… Гений! —… и нам обоим это показалось самой смешной на свете шуткой, и вот значит мы, пропахшие дымом, у меня куски торта в волосах, у нас обоих истерика, мы буквально на полу, четырнадцать лет, и моя мама говорит… ха-ха-ха… она говорит: «Ну, в таком случае, тебе следовало бы есть больше овощей, которые я выращиваю в нашем саду, вот только сможете ли вы разглядеть их среди всей травы…» —… я думал, я задохнусь. Никогда так сильно не смеялся. Держи, Лунатик, ты первый, я уже был. Ну вот, думает Ремус, пока префект в нём пребывает в состоянии легкой истерики: четверо малолетних преступников курят что-то крайне нелегальное в учебном помещении. Он труп. Отдал пенни, думает он, и принимает самокрутку, которую передаёт ему Сириус. Он делал это до того, как стал префектом, и выяснил, что он, скорее всего, единственный человек на свете, который становится ещё более скованным после пары затяжек. Ленивая желейная расслабленность его друзей: похожий на носок, заполненный салом, Питер, Сириус, словно пёс, дорвавшийся до пролитого огневиски, и Джеймс, напоминающий огромную, выброшенную на берег рыбу, — всё это, думал Ремус, было несовместимым с его метаболизмом или попросту непостижимым для базовых, противоречивых механизмов его разума. Тем не менее, он всегда зажимал джоинт между губами — в первый раз он произвёл впечатление на Сириуса, потому что даже не закашлялся — и, скосив глаза, наблюдал за маленьким губительным устройством, недоумевая, почему ничего не происходит. И, если честно, глубоко внутри, он счастлив. Счастлив, что может держать себя в руках, счастлив скрывать внезапные жёсткие линии своего позвоночника, потому что именно такой эффект это на него оказывает, счастлив присматривать за сбитыми с толку, лепечущими друзьями, в то время как глубочайшие проблемы современности ускользают от него — его собеседники общаются на языке, понятном только им одним. Приземистый маленький стол, который они вращают скрещенными ногами, вызывает анафему у перфекта внутри него, мальчика же это просто дезориентирует. — Давай сюда, — Питер тычет его локтем в бок. — Меньше думай, — добавляет Сириус. — Больше кури. Ремус дважды глубоко затягивается и по-новому нервно наблюдает за загорающимся с каждым вдохом кончиком самокрутки. Он выдыхает две ровные струйки дыма через нос и передаёт Питеру. Возможно, это их новый ритуал, думает Ремус, откидываясь на спинку стула. Что-то такое, что на самом деле должны делать мальчики. Скрытность и тайна — часть очарования, а это значит, что это ещё одна из тех вещей, которые Ремус никогда не поймёт. — Ты всё ещё думаешь, — говорит Сириус. Он предостерегающе водит пальцем у Ремуса перед носом. — Перестань. Вот, держи ещё. — Э-э, — говорит Ремус. У него возникает ощущение, что этикет курения жаброслей также утрачен для него, навеки и навсегда. — Спасибо. Сириус закатывает глаза. Джеймс справа от Ремуса начал смеяться, а Питер слева от Ремуса сидит с остекленевшим взглядом глубокой святости. Через стол от него Сириус скручивает четвёртый и последний косяк. По одному на каждого из их, и остатки травки достаются имениннику, если ему захочется ещё. Сириус выпускает дым длинной струёй через стол прямо в глаза Ремусу. — Вот так, — говорит Сириус. Он указывает на Ремуса ленивым пальцем, косясь в направлении. — Ты. Это будет долгая ночь.

***

— Вы когда-нибудь думали… например, если очень близко рассматривать чью-то кожу, то можно увидеть молекулы? Они жужжат вокруг, понимаете? И вы можете увидеть это. Только нужно смотреть очень близко, типа. Кто-нибудь может поставить эту пластинку? — Какую пластинку? Сириус, это абсолютный нонсенс. — Ту… маггловскую, ты знаешь. Боба… как там его. Дикенз. Скрудж. Марли. Вот она… просто… у-уф. Ха-ха-ха. Не могу дотянуться. Нет, приятель, ты не слушаешь, то есть, я не имею в виду, типа, реальные молекулы. Я имею в виду, ну, составляющие. Теперь видишь? Возле твоей ноги. — Реальные молекулы Лунатика возле его ноги? — Не думаю, что он это имел в виду, Питер. — Нет, нет, я понимаю. Я понимаю. Я вижу твои молекулы, Сириус. У тебя их столько, приятель. Вау. — Спасибо, Питер. Вот видите, мужчина понимает, о чём речь. Слушай, если не можешь найти её, поставь какую-нибудь другую, прямо сейчас я не слишком разборчив. Есть тот индийский чувак и четыре педика, которые нравятся Эванс. Что случилось, именинник, ты чертовски молчаливый? Скрутить ещё? — Просто я всё время думаю о её волосах. — Ты сказал, что хочешь Боба «как-его-там», так что я ищу Боба «как-его-там». Кстати, мне нравятся Битлз. — Лили нравятся Битлз. Она сказала, я похож на того… который Пол. Смешные у них причёски. Просто я всё время думаю о её волосах. — Это просто волосы, приятель. Взгляни на это оптимистичнее. Смотри, сколько там звёзд? Давай же. Посмотри. — Ага. Ох. Ты прав. — Очень много. — Кажется, будто бы… твои проблемы в реальности не имеют значения? По сравнению с, ну, проблемами звёзд? — Всё верно, мой мальчик. — Но дело в том, что Лили… она… она сама как звезда, Сириус, она сияет и… — Звёзды не выплёскивают грейпфрутовый сок в лицо, Сохатик. Даже метафорически. Посмотри-ка ещё раз наверх. Вот так. Вот это и есть красота, приятель. — Ну, звёзды и правда красивые. — А-ха-ха-ха. Ха. Ха. Что? Ой, ничего, я просто вспомнил шутку. — Просто я всё время думаю о её волосах. Звёзды не мягкие, не рыжие и не щекотные, если их потрогать. — Откуда ты знаешь? — Собственно говоря, это горящие газовые шары, так что я очень сомневаюсь, что они щекотались бы… — Звёзды могут быть всем, чем ты захочешь, приятель. Они, ну… они твои. Полностью твои. Если просто смотреть на них достаточно долго. — Нет, не могут, Сириус, они всегда будут водородом… ладно, забудьте. — Это метафора. У тебя души нет. Поэзии или чего-то такого. Сохатый… ха-ха… — Чт… — Твоё лицо… приятель… твоё лицо… я просто… я… — Хватит ржать. Ты мелкий мудак, это… это муки… о, боже. Поверить не могу. Это довольно смешно, да… ох… — Стоп… дышать не могу… о, Иисусе, ха-ха-ха-ха… — Что такого смешного? — Не знаю… ну, они же смеются. А-ха-ха-ха. Ха. Опять эта шутка. — Просто я всё время думаю о её волосах. Я серьёзно. Вы… а-ха-ха… вы слышите, что вы… ауч! Это было больно! — Моя любовь к ней… — Она как звёзды? — Твоя любовь как горящий ведро…водо… — Водород. — Водород? У тебя газовая любовь? — А в Джеймсе есть что-то не газовое?... Ауч. Пошёл ты нахуй! — Знаете, почему мне нравится курить? Вот это чувство, словно ты взлетаешь. Типа… закройте глаза. Я чувствую, как я… лечу! — Пит. — Что? — Слушай. Просто. Не болтай о том, насколько ты накуренный. Это глупо. — Ага, ведь это единственное глупое, что прозвучало за сегодняшний вечер. Спасибо, Господи, что ты с нами для поддержания высоких стандартов общения. — О Боже, послушай старосту! Почему бы тебе не рассказать о нас, раз твой метаболизм, ставит тебя выше всех? Дерьмо, какое слово смешное. Метаболизм. Мета-а-аболизм. Мета. Болизм. — Знаете, что мне очень сильно в ней нравится, у неё самые милые маленькие запястные косточки. Такие… очень маленькие косточки. — Они тебе нравятся больше, чем… ой, погодите, сейчас… вот, точно, вспомнил… говорю… чем её грудь? — Это… ну… Сириус… — Её соски? Соски. Ха-ха! Соски. — Я говорил о её запястьях — у неё такие милые запястья и пальцы… — Бог мой, дружище, ты не видел её грудь… — Это не… — И никогда не трогал, да. Ха! Ха-ха! — Я не могу контролировать свой метаболизм, знаешь ли. — Да заткнись ты со своим метаболиз-из-измом, мы говорим о титьках Эванс. Ты их видел? Они были неправильные? Острые? В них были милые косточки? — В груди нет… — Они были как две звёзды-близняшки, подмигивающие тебе с небесной выси? — Что за странные титьки разглядывал ты? — Я просто поэтично изъясняюсь. — Хвост видел тысячу титек. Не одновременно, конечно. — Ой, да ладно. Все мы видели. Кто здесь на самом деле трогал чьи-нибудь титьки? — Я знаю всё про титьки Сириуса… — Сириус, у тебя есть грудь? — Нет! Ха-ха, отвали. Нет. Он знает о каждой девушке, с которой у меня было, вот что он имеет в виду. Он считает. Потому что ему завидно. Завидно тебе? — Нет, я знаю, потому что он рассказывает мне каждый чёртов день, словно я не знаю о нём и Алисе Пруэтт, коморка для метёл, семь миллионов чёртовых раз. — У неё огромные. — Твой типаж, Пити? — Хотите забавный факт про груди? Они бывают двух видов: водянистые и пуддинговые. — О, Иисусе. — Чш-ш, Лунатик! Дай крысе сказать. — Нет, я серьёзно! В этом есть смысл. — Это… у меня нет слов. — Итак, какие были у Эванс, Джеймси? Водянистые или пуддинговые? — Пуддинг, приготовленный с водой? — Заткнитесь, вы все. Мы не будет об этом говорить. Она мне нравится не из-за её груди. Ну, то есть, и это тоже. Очень. Но… — Но ты взял и втюрился в неё, не так ли. В неё, в её запястные косточки и волосы, о которых ты не можешь перестать думать. Что насчет её молекул? Ты был так близко, чтобы разглядеть её молекулы? — У неё были самые милые молекулы. — Ну конечно. Неплохие формы, из того что я смог рассмотреть под свитерами… — Это было необязательно. — Она не была твоей девушкой, верно? Ты бы хотел, чтобы была? — Она его поцеловала! Она поцеловала его! Тогда, под омелой, на это Рождество. А-ха-ха-ха, слушайте, парни… вы должны услышать эту шутку, она гениальна. — Пит… твои молекулы двигаются. — Да? Где? — Если ты сконцентрируешься, то перестанут. — О боже. Мои молекулы. О боже. Они двигаются. Ремус. Ремус, помоги мне. — Прости, Питер. Я думаю, ты можешь позаботиться об этом самостоятельно. Это было из-за омелы, ради Мерлина, ты когда-нибудь позволишь мне выкинуть этот эпизод из головы? — Ну? Что ты думаешь насчёт её молекул, Ремус? — Молекулы сейчас используются в качестве метафоры к… — К титькам, чувак. Что ты о них думаешь? Ауч! Хватит меня лупить, себя ударь! — Я никогда на них не смотрел. — Хороший человек. — Префект. — Она играла с моими волосами. Я чертовски люблю, когда девушки играют с моими волосами. Так, чтобы ногти слегка впивались в кожу. — Почему? Избавляет тебя от необходимости играть с ними самому? Ха-ха. — Я поиграю с твоими волосами, если хочешь. — Спасибо, Петтигрю, я откажусь. — Ого! Видите, омела никогда не врёт. Ремус, погляди, настоящий романс прямо под нашими носами. Два Мародёра, разделённых силой… силы. О чём я говорил? — О Джеймсе, Питере и их обречённой любви. — Вам обоим мало не покажется, когда я вспомню, как двигать руками. Знаете, я просто рад, что поцеловал её. — Это почти Теннисон. «Лучше любить и потерять, чем совсем не любить» и всё такое. — Блять, я так люблю эту песню. Все заткнитесь, просто слушайте. Is this love is this love is this love is this love that I'm feeling? — Да нет, думаю, это жабросли. — Я чувствую тебя. — Так, кто это сказал?

***

  Питер сосредоточенно хмурится, наблюдая за тенями на потолке. Некоторое время назад Джеймс решил, что он ненавидит звёзды и очень сильно любит потолок, и перевернулся на спину. Питер, который понимал, что Джеймс очень талантливый, с отличной шевелюрой, смешными шутками и превосходными скулами — одним словом, идеальная ролевая модель — сделал то же самое. — Потолок, — вздыхает Джеймс. — Мне нравится потолок. Он не сверкает. Он не прекрасный и не далёкий. Он не бросит тебя из-за пранка над Северусом чёртовым Снейпом. Тебе нравится потолок, Пити? Потолок такой чудесный. — Эм, — бормочет Питер, — ты сейчас не о небе говоришь. Да? — Я ненавижу этот день рождения, — признаётся Джеймс. — Люблю жабросли. И ненавижу день рождения. — Тебе же шестнадцать, — говорит Питер. — Это восхитительно, разве нет? — Тебе шестнадцать уже тысячу лет, но ты не особо восхищён, — замечает Джеймс. Питер вынужден признать, что это правда. — Дело не в этом. Просто… все так сильно стараются. Сириус старается, но он полнейший оболтус. Он мой лучший друг, но он оболтус, он никогда никого не любил — разве что собственное отражение в зеркале и творожный пирог моей мамы. И Ремус… ну, ты знаешь. Это Ремус. Знаешь, что он сделал, когда Лили меня бросила? — Нет, — преданно отвечает Питер, хотя он знает, потому что он был там. — Он дал мне книгу, — говорит Джеймс и качает головой. — Книгу. Даже не дал, а одолжил на некоторое время, и сказал…, — Джеймс практически идеально имитирует осторожный, мягкий, изящный тенор Ремуса, — он сказал «А-а-ах, Джеймс, если бы ты мог избежать попадания патоки на страницы, я бы предпочёл, э-эм, одолжить это тебе, иногда действительно очень помогает найти утешение в, э-эм, литературе». Чушь! — Пробовал читать? Джеймс пренебрежительно фыркает. — Умоляю тебя, Хвост. Ты прекрасно знаешь, что я иллитерат. — Неправда, — тянет Питер. — Ты литературнее всех, кого я знаю! Ну, не считая Ремуса. Ну, Ремус не считается. Ну, ты же понимаешь, о чём я. Ремус — библиотека с головой и двумя ногами. — И никто не замечает ни головы, ни двух ног, — соглашается Джеймс. — Я понимаю. То есть, да, он, наверное, пытался, для него отдать книгу — это как отдать собственного ребёнка, а одолжить книгу — это как дать подержать ребенка. Даже я не доверил бы себе ребёнка. — И ты обожаешь патоку, — добавляет Питер. — Да, обожаю, — Джеймс соглашается и вздымает руки к небесам. — Просто вам всем наверняка кажется, что это так глупо, что я постоянно говорю и говорю только о… — И говоришь, и говоришь, — помогает Питер. — …всё верно, да, и говорю, и говорю только о ней. Просто она мне нравится, правда нравится, не молекулы и остальные глупости. Вся она. Она невероятная. Ну, то есть, она абсолютно невероятная. Ты вряд ли поймёшь, что это такое — говорить с такой девчонкой, а потом целоваться, и она невероятная, когда вы разговариваете, она как… как твой друг. — Девчонки могут быть друзьями, — моргает Питер. — Я, выходит, потерял и друга. Из-за такой ужасной ерунды — хочу выдрать себе волосы. — Тогда у тебя будет лысое пятно, — говорит Питер. — Это не слишком привлекательно. — Нет, — Джеймс жуёт нижнюю губу. — Не хочу лысое пятно, мои волосы и без того странные. Хотя ей, похоже, нравится лысина — в голову Кингсли можно глядеться, как в зеркальце. Огромный лысый чёртов дрочила. — Я думал, тебе нравится Кингсли. — Нравился. Прошедшее время. Теперь нет. Теперь я хочу превратить его в лапшу. — Удачи, — говорит Питер. — Он, скорее всего, кусается. Прокусывает кость насквозь. Она всё равно не встречается с ним. — Они целовались, — сухо говорит Джеймс. — Я видел. Сегодня, кстати. И это одна из причин, почему сегодня самый худший день рождения, хотя, конечно, в этом нет ничьей вины, кроме моей. Я даже не могу разозлиться по этому поводу, я не чувствую ног. Где, чёрт возьми, Сириус? Он должен всё это слышать. — Он не хотел слезать по лестнице, — напоминает Питер. — Очень упирался, не помнишь? — Точно. Джеймс дышит. Какое-то время он просто лежит, закинув одну руку на грудь, с обмякшим и беспомощным видом. Когда Питер смотрит на него, у него появляется странное, почти оборонительное желание положить голову Джеймсу на живот. Так он и делает. Потому что он очень обкурен. — У-уф, — давится Джеймс. — Пит, ради Мерлина. Твоя голова как свинцовая гиря. Это не могут быть мозги. Что у тебя в волосах? — Я, эм, использовал немного твоего Гладкогеля. А что? Он валялся без дела, а я хотел попробовать. Но… секундочку! Это и мозги тоже! — У-уф, — повторяет Джеймс. — Ты обкуренный. Поэтому ты так делаешь. Да? — Твой живот мягкий, как мягкая подушка, — вздыхает Питер. — Хороший человек, Пит, — говорит Джеймс и гладит друга по макушке, — хороший, тяжелоголовый человек.

***

— Ты когда-нибудь думал… типа, если подойти к небу очень близко, ты можешь как бы увидеть молекулы звёзд? Как они мечутся вокруг, понимаешь? Потому что там… там вся эта пустота, но её нельзя увидеть. Нужно было бы очень долго вглядываться. И, возможно, пришлось бы лететь туда, чтобы подобраться достаточно близко. — Ты уже это говорил, — отвечает Ремус, — только это было про кожу и молекулы, а не звёзды. Но я ценю, что ты всё ещё пытаешься поддержать беседу. —Жабросли кончились, — Сириус простонал, — кончились, кончились, ко-о-о-о-о-ончились! — Тем лучше, — говорит ему Ремус, — иначе ты рискуешь убить свои последние клетки мозга. Сириус сканирует его глазами. — С… у тебя… есть метаболизм, — хитро выдаёт он. — Опасно. Несправедливо. Процессы химические. — Надеюсь, что так, — говорит Ремус. — Кто бы о вас позаботился, если бы у меня… если бы я не был метаболическим. О боги, я теперь говорю прямо как ты. — Ты, — начинает Сириус с серьёзным видом, решительно указывая пальцем куда-то за правое ухо Ремуса, — это ты. Ты. Слишком много заботишься о людях. Никакого веселья. — Никак не могу бороться с этим, такая вот штука у оборотней, — говорит Ремус. — То есть, не забота о людях, потому что это точно не «штука у оборотней», если мы принимаем во внимание эволюцию и всё такое, но… про веселье. Химически, точно. — Ты приедешь, — у Сириуса голос плывет, — этим летом? Что это за пластинка? — Битлз, — говорит Ремус, не поднимая головы. — Те педики, которые нравятся Эванс? Те педики, которые нравятся мне, несомненно. Ну, поздние работы в основном. — Ла-ла-ла-ла-ла-ла чушь, — бормочет Сириус под нос. — Ре-е-емус, ты приедешь? Питер, возможно, приедет, а я буду у Джеймса всё время. Ты сможешь объяснять мне грамматику и метаболизм вместо того, чтобы писать об этом. Что скажешь? Ну, давай. — Я не знаю, — выдаёт наконец Ремус, — не знаю, это… сложно сказать сейчас. — Ты даже не спросил у родителей, — Сириус мрачно поглядывает на Ремуса из-под растрёпанных волос, нахмурив брови в болезненном замешательстве. — Мы не курим жабросли весь день напролет, знаешь ли. Мама Джеймса, она типа… ну, она печёт невероятные пироги, но терпеть не может возни. А его отец, помнишь, с пластинками! Я выделю тебе немного времени, чтобы вы могли поговорить. Может, один час каждые два дня, чтобы избавить нас от страданий, когда ты загораешься своими пластинками! И, я знаю тебя, я тебя знаю, ты любишь пироги. Верно? Она печёт разные шоколадные пироги. Испечёт, по крайней мере, потому что я дам ей рецепт. — Сириус, — вздыхает Ремус, — я не не хочу ехать. Я всегда хочу. — Ла-ла-ла-ла чушь, — опять бормочет Сириус, но теперь тише. — Я ненавижу не любить лето. Это ведь чёртово лето. Никакой домашней работы делать не нужно, успевать на занятия — тоже, никакие Нюнчики не прячутся по углам, подсовывая серебро в твой джем, подчёркиваю я, а ещё трудно всё время присматривать за тобой, потому что он скользкий и извивающийся, как змея. Я ненавижу не любить лето. Это так нечестно! — Змеи не скользкие, — говорит Ремус. — А звёзды — это газовые шары, а метаболизм у оборотней настолько стремительный, что ты всё ещё умник, пока остальные визжат о молекулах, — огрызается Сириус. — Ладно. Ладно. Не приезжай, не навещай нас. — У меня просто может не быть возможности, — пробует Ремус, — не потому, что я не хочу. — Ты бы приехал, если бы хотел. — Ты сейчас несправедлив. — Я всегда справедлив. Я — воплощение справедливости. Весы, драпировка, повязка на глазах и всё такое. — Сириус, я ведь сказал, я хочу приехать… — Я знал, что ты всё равно не приедешь, — Сириус шумно выдыхает через нос. — У тебя трёхмесячное свидание с тёмной комнатой, настольной лампой и всей твоей летней литературой. Я понимаю. Благословляю. Дрочи сколько угодно на грамматику и ямбы. Ямбы, очень сексуально. Бесконечно, одно и тоже, никогда не кончится. Ха! Понял, кончится? — У меня нет чёртовых денег, — шипит Ремус, — ты можешь заткнуться об этом уже? — Я дам тебе деньги, — подрывается Сириус со слоновьей грациозностью, — не будь такой задницей по этому поводу! — Прости, — бормочет Ремус, — я не хотел грубить. Я просто… я не могу взять твои деньги. Даже если бы мог — у тебя их нет. Ты — отвергнутый наследник. Это всё так романтично, правда. — Я выиграл семь сиклей, — мечтательно сообщает Сириус, — у Джеймса, на матче с Хаффлпаффом. — До Девоншира не добраться за семь сиклей, — говорит Ремус. — Но я глубоко тронут. Широкий жест великодушия, который, к сожалению…. — Не делай так, — Сириус прижимается лопатками к камню. — М-м-мх. Летние ночи, знаешь, когда так тепло, но немного прохладно, будто никакой температуры вообще нет? Вот, что мне нравится. — Не делать как? Как я делаю? — Вот так, как сейчас, и когда люди делают что-то приятное для тебя, говорят что-нибудь, ты становишься весь… ну… ты знаешь. Сириус делает неопределённый, вялый жест — его рука сначала взмывает в воздух, а затем падает на каменный пол. — Ауч. Саркастичным и… умным. Ты такой и есть. Умный. Длинные слова. Но, ты знаешь, я не думаю, что у нас был когда-нибудь настоящий разговор? — Сириус, ты сейчас такой обкуренный, что не отличишь разговор от жирафа, — говорит Ремус, — давай, думаю тебе пора спать. — Вот и всё, видишь, — Сириус отбрасывает руку назад, как будто хочет обвиняюще ткнуть пальцем, но она некоторое время качается слева от Ремуса, а затем падает. — Вот оно. Внесите человеку трофей. Все такие острые на язык до тех пор, пока кто-нибудь не лишится глаза. — Ты бредишь, — резко говорит Ремус. — Ты словно капуста, — просто говорит Сириус. Ремус смотрит на него. — Капуста с… листьями на листьях. Только ты постоянно регенерирующая капуста. Каждый раз, когда кто-то срывает листок, ты отращиваешь новый. Если ты хочешь с кем-то говорить, то не можешь оставаться капустным. Думаешь, если кто-нибудь пукнет, то сможет сделать собственную звезду? Это ведь всё газы, разве нет? — Мы говорили, — настаивает на своем Ремус, — у нас была куча разговоров. — Назови хоть один разговор, в котором ты не исправлял меня, — Ремус морщится. — Или один, в котором ты не сообщаешь какой-нибудь факт или цитату, не отказываешься от участия в чём бы то ни было, не делаешь своих библиотечных уще…уве..увещеваний! Чертовски сложно говорить с таким количеством жаброслей внутри, хотя ты этого не поймёшь. Ты всегда разбирался в своих «уще-уве» и всегда будешь разбираться. — У нас были разговоры, — повторяет Ремус, — которые не включали… — Два, — говорит Сириус, — я считал. Я считаю. Два. На первом курсе. Он был вот такой: «Здравствуй, Ремус, ты не мог бы передать мне соль? Да, конечно, молоко тоже? Да, благодарю». Это мой любимый. Второй немного более смутный, потому что я думаю — я думаю — что я был пьян. Конец марта. Он был такой: «Здравствуй, Сириус, ты пьян? Чёрт возьми, да, мсье, я полагаю, что так. Вот, возьми немного шоколада. Фрнррфрр». — Второй я помню, — говорит Ремус. — «Фрнррфрр» — это когда ты отключился на моих коленях. — У тебя на коленях мягко так же, как на подушке, — поясняет Сириус, — но не будем говорить об этом сейчас. Мы говорим о твоей неспособности коммуницировать. — Моей неспособности коммуницировать? — поперхнулся Ремус. — Моей неспособности? Сириус, это ты сейчас выдвигаешь теории о газовом возникновении звёзд из задницы. — Потому что я думал о возможности газового возникновения звезды из задницы, — Сириус уставился на Ремусам своими заметно расширенными зрачками. — И решил поделиться с тобой своими мыслями. Это и есть коммуникация. — Это бред, — заявляет Ремус, — на самом деле. — Не-е-е-е-е-е-е-ет! — протестует Сириус. — Ты думаешь, что это бред, потому что ты думаешь, что мысли нужны, чтобы думать. — Ну конечно, — говорит Ремус, — мысли нужны не для того, чтобы думать. Боже мой, твоя логика ослепительна. — Ты думаешь, — Сириус с трудом выгибает спину, потягивается. — Думаешь, что мысли предназначены для твоих собственных раздумий. Крайне эгоистично, правда. У него перед глазами стоит размывающееся изображение Ремуса, который старается отвести взгляд, каждый раз, когда Сириусу удаётся сфокусироваться. Всё кажется каким-то мягким и далёким, и Сириус рассеянно почесывает внутреннюю сторону бедра, смотрит, как звёзды кружатся над головой, потому что это гораздо легче, чем смотреть на уплывающего Ремуса. — Я не чувствую необходимости в том, чтобы озвучивать каждую бессмысленную мелочь, которая всплывает в моём воспалённом мозгу, — в конце концов говорит Ремус. Сириус переворачивается, чтобы взглянуть на него. Трудно сохранять его в поле зрения, поэтому Сириус наклоняется ближе. Свитер Ремуса очень зелёный, о чём он немедленно докладывает ему. — Благодарю, — говорит Ремус, — почему твой нос у меня на животе? — Мне он нравится. Свитер, а не живот. Зелёный — это мой любимый цвет. Смотри, какой я плюшевый. У тебя твой метаболизм, а мне необходима забота, у всех нас есть свои — у друзей должны быть — «почеши мне спину, а я потом почешу тебе» штучки. — Ты назвал меня капустой. — На французском это распространённый комплимент, — со знанием дела говорит Сириус. — Mon p'tit chou и всё такое. — Твои гувернантки называли тебя капустой? Это что-то вроде детской травмы? — Нет, мои гувернантки звали меня son enfant satanique. Это могло быть «капустное сатанистское дитя», я полагаю. Ты говоришь по-французски? — Не очень хорошо, — Рем издаёт короткий неуверенный смешок. — Я учил, чтобы прочитать Вольтера, но он смешивался с немецким в моей голове, и я… Сириус уже забыл, о чём они говорили, и думал о ближе всего расположенном к нему предмете — о камне. Люди строят из камней. Башни и всё такое. Но камень никогда не скажет: «Хочу быть частью башни», верно? Да. Это просто камень. Камни не разговаривают. Как много камней хотели бы быть чем-то иным, огромной статуей Будды или крошечным… чем-нибудь каменным? Или вообще ничем, просто камнем на берегу реки, валяющимся в грязи. Может, это ничем не отличается от рабства. И он понимает, что произнёс все это вслух, когда Ремус неуверенно выдаёт что-то вроде: — Эм. Может? — Вот это, возможно, был бред, — признаёт Сириус, — но это было очаровательно и прелестно, и тебе это понравилось. — Но я никогда бы не смог так сделать, — говорит Ремус. — Это не моё. — Итак, — Сириус перекатывается у ног Ремуса, поворачивается и смотрит на него снизу вверх. — В моих мыслях о камнях были какие-либо грамматические неточности? — Я не обратил внимания на грамматику, я был слишком занят тем, что ужасался, в основном, посылом, — Ремус доверчиво улыбается. — Это был очень философский момент, Сириус. Как жаль, что завтра ты ничего не вспомнишь. — Я пытаюсь с тобой разговаривать, — настаивает Сириус. — Готов поклясться, что ты пытался сжевать мой свитер, — Ремус гладит его по голове. — Тебе нравится, когда за ушами? Чешут? Ну или, типа… ты знаешь. Медленные движения. — Это моё любимое местечко, — выдыхает Сириус. Ремус неуверенно проводит пальцами, чувствуя себя совсем глупо и не по-мужски. Он всегда чувствовал себя глупо и не по-мужски, особенно перед лицом Сириуса Блэка, который мог бы быть отцом-основателем "Клуба Парней", и Джеймса Поттера, который с таким же успехом мог бы быть самым первым вице-президентом, и Питера Петтигрю, который мог бы носить на шее знак "Клуб Парней". Ремус не всегда хочет исправлять грамматику Сириуса — в любом случае, это проигранная битва, — но иногда так просто выходит. Как лягушки или жемчужины из сказки. Ремус качает головой. — Тебе следует думать вслух, — предлагает Сириус. — Знаешь, что? Тогда твой мозг не взорвётся в один прекрасный день, я думаю, тебе бы этого не хотелось. Не оставляешь за собой мусора, делаешь работу эльфов. Не бросаешь грязные панталончики. — Я не всегда хочу поправлять тебя, — робко проговаривает Ремус. — Твоя грамматика на потрясающем уровне, на самом деле. Она значительно лучше, чем ты притворствуешь. Поэтому я всегда пытаюсь достучаться до твоего маленького лорда Фаунтлероя. Это глупо, правда. Сириус на мгновенье посерьезнел. — Ну, хорошо. В этом есть логика. Но что ты думаешь о камнях? — Это камни, — отвечает Ремус. — Они ничего не чувствуют. Они, пожалуй, самые инертные предметы на планете. Им всё равно. Сириус поглаживает камень рядом со своей головой. — Всё в порядке, малыш. Он совсем не это имел в виду. У него Напоминалка в заднице. — Неправда! — протестует Ремус. — Прости, — говорит Сириус, — неправда, конечно. Вовсе нет. Не останавливайся. Моим ушам скучно. Он хватает Ремуса за запястье и тянет к себе на голову, глядя на парня — ну, практически, на него — громадными, полными мольбы, глазами. — Ты не можешь начать, а потом прекратить. Давай, сзади, на шее. — Тут? — Ремус пробует, с неловкостью скользит пальцами в том месте, где начинается позвоночник Сириуса, прямо под свободным воротником рубашки. Сириус издаёт низкий, довольный звук глубоко в горле и откидывает голову к плечам, прижимаясь кожей к пальцам Ремуса. — М-м. Ага. Не так здорово, как выходит у девушек, потому что у тебя нет ногтей, но просто… постарайся хорошенько. Вот так… ох. — Это тревожный звоночек, — говорит Ремус, потому что, эм, так и есть. Тёмные глаза Сириус прикрыты веками, на лице играет лёгкая полуулыбка, а тело отяжелело от наркотического расслабления. — Я слишком хорошо тебя знаю. Сегодня — так тому и быть, но больше ты никогда этого не получишь. — Просто не останавливайся, — раздражаясь, стонет Сириус и тычет голову в живот Ремусу куда-то на уровне диафрагмы. — Слушай, делай так, будто моешь кому-то голову. — Я никогда не мыл никому голову, — бормочет Рем, но все равно пробует. Сириус буквально тает. — Ох, боги. У тебя невообразимые руки. Пугающе невообразимые. У тебя когда-нибудь… м-м, да. Ты бог, Лунатик, бог среди людей. Ох, я люблю наркотики; хочу жить в притоне для наркокурильщиков. Только с массажами головы! М-мм. О, вот там. Да. — Чувствую себя так, словно мне следовало бы надеть перчатки, — говорит Ремус. — Кто знает, какие непрофессиональные чесальщики трогали твою голову? — Никто не трогает мою голову, — вздыхает Сириус, — ну, не эту… — Достаточно, — Ремус пробегает пальцем у Сириуса за ухом. — В притонах для наркокурильщиков не делают массаж головы. — А я изобрету такие, где делают, — прокряхтел Сириус. — Нужда — отец массажей головы. — Ты был так близок, — говорит Ремус, — так близок. — Об этом ты сейчас думаешь? «Ой, гляньте-ка на этого глупого Шмириуса Шмэка, накурился жаброслей и теперь всё, чего он хочет в своей дурацкой крошечной жизни — это массаж головы, и всё, он счастлив?» Ты ведь именно таким голосом и думал, поэтому, я думаю, это была блестящая имитация твоего деликатного порицания. Сириус ворчит и издаёт рычащие звуки глубоко в горле. — Ну так вот, можешь думать, сколько влезет — только не останавливайся. — Не останавливаюсь. Я не согласен, я не звучу так и не кусай руку, делающую тебе массаж. Ты не в себе. — Тогда перестань смотреть на меня так, иначе я неправильно пойму, — Сириус прижимается к ноге Рема, носом утыкаюсь в бедро. — Это хорошо. О, да. Это очень хорошо. — Это абсолютная порнография, — бормочет Ремус, — вот, что это такое. — Ну, ты и ханжа, — протянул Сириус, — мы оба полностью одеты и никто не проснётся с булочкой в духовке. Только если на завтрак не будет булочек, но в таком случае с ними придётся разбираться домашним эльфам, а не тебе. — Не думай, что я не съем булочки. И не думай, что я не съем твои булочки за это. — Какой строптивый, — рычит Сириус. — И, боже, твои пальцы. Ты вообще представляешь, как… насколько они длинные? И умелые? Камушек тебя прощает. Я тебя прощаю. О чём ты сейчас думаешь? — Твои волосы наощупь приятнее, чем выглядят, — говорит Ремус. — Мои волосы — не единственное, что приятнее наощупь, — Сириус искоса глядит на него, а потом задумывается. — Вообще-то, я думаю, что я весь выгляжу достаточно приятно. Что ты имеешь ввиду: приятнее, чем выглядят? Они плохо выглядят? — Я отказываюсь обсуждать это с тобой, — говорит Рем. — Нет, мы же практикуемся. Ты говоришь, о чём думаешь, пока думаешь об этом. Это практика! Так что продолжай. Слева — ох. Да. — Ты имеешь в виду, — Ремус начинает, подстраиваясь пальцами, — ты имеешь в виду, что хочешь, чтобы я пустился в монологи, состоящие из постоянного потока сознания. Как ты, когда совершенно отказываешься фильтровать вещи, не имеющие смысла, которые не к месту, которые глубоко, по-настоящему неправильные… — Да, — безмятежно говорит Сириус, — это именно то, что я имел в виду. Поэтому, начинай. — Я не могу просто… начать. — Почему нет? Ты же думаешь о чём-то, не так ли? — Сириус тянется, чтобы обхватить рукой галстук Ремуса, и рассеянно дёргает его. Ремус издаёт задушенный звук и забирает галстук. — Хорошо. Я думаю… почему я не снял галстук, ведь, во-первых, сейчас очень жарко и очень поздно, так что для галстука либо слишком поздно, либо слишком рано, и во-вторых, я знаю, что Сириус Блэк не может удержаться в стороне от ярко окрашенных объектов, его привлекает материя в любом виде, потому что у него нет концентрации внимания, а самоконтроль как у сумасшедшего ребёнка? — Это потому, что ты префект, я полагаю. Прилежность во все времена. Галстуки. — И… хорошо. Я думаю… думаю о том, о том, как это глупо, прости, Сириус, я не могу, не могу это сделать. Я пытался. Сириус пожимает плечами, так что нижние углы его лопаток больно утыкаются в бедро Ремуса. — Ты предпринял попытку. Не получилось. Ты капуста насквозь и насквозь. Ремус это обдумывает. Он обдумывает Сириуса, распластанного у него на коленях, обдумывает пряди волос Сириуса, напоминающие дикий вереск, скользящий между пальцами, обдумывает полусонное выражение довольства на его лице. Он обдумывает дурацкие аналогии Блэка, хаотичную грамматику, хронический словесный понос и его склонность давить на деликатные темы. — Я думаю о записях, — наконец говорит Ремус. Сириус на мгновение замирает, а потом расслабляется, выгибается дугой, словно кот, под прикосновением Ремуса. — Думаю о… об этой песне. Пластинка благоразумно перевернулась на другую сторону и завертелась. Listen to the pretty sound of music as she flies — Отец подарил мне этот альбом на моё, хм, десятилетие, я думаю. Он вышел в шестьдесят восьмом? И она была не новая, когда он её получил. То есть, она предназначалась не мне. Папа знает все тексты. В этом же году мне подарили мою Виктролу, так что свой главный подарок я тогда уже получил. Сириусу на десятилетие подарили чистокровного вороного арабского жеребца и трёхсотлетнюю шпагу с сияющими рубинами в рукояти, учитель по фехтованию считался приложением к подарку. Он помнит: коня назвали Альтаир, а чуть позже Регулус довёл его до безумия. Жеребца пришлось усыпить. Он помнит, как мать звала его на завтрак в тот день, как гувернантка застёгивала пуговицы на его новой мантии. Он помнит, как впервые сидел во главе стола, настоящий Наследник, как он сучил своими по-детски короткими ножками под столом, помнит холодное прикосновение сжатых отцовских губ ко лбу. — Тебе на десять лет подарили пластинку? — переспрашивает Сириус. Он очень сильно надеется, что не произнес вслух всё, о чём сейчас думал, уже второй раз за вечер. Напряжённый взгляд Ремуса, чужой и далёкий, успокаивает Сириуса. Либо он всё же сказал это вслух, но Ремус не слушал. — Две записи. The White Album. Как две пластинки, но в одной. Это дороже. Я был очень рад, потому что папа обожал этот альбом, да и маме он нравился. Он не развесёлый — и нас всех это устраивало. Он полезный, проверено на практике! Если сесть между двумя динамиками в гостиной во время «Back in the USSR», там в самом начале такой звук, словно самолёт взлетает прямо у тебя над головой, такая вот маггловская магия. А тебе что подарили на десять лет, замок? — Несправедливо, опять. — Прости. Страну третьего мира? — Это была первая идея матушки, — бормочет Сириус. — Но потом они остановились на шпаге, которая мне правда очень нравилась, но она больше мне не принадлежит, потому что я уехал, знаешь ли, в Хогвартс, и шляпа распределила меня в Гриффиндор, тем самым разрушив все родительские надежды, и, ох, к слову, я их ненавижу, этих чистокровных психов. — Сириус, — произносит Ремус, — ты сам чистокровный псих. — Но не по своей воле! — отвечает Блэк. — Они — чистокровные психи, потому что выбирали это, я — чистокровный псих по стечению обстоятельств. Огромная разница. — Ты когда-нибудь садился между динамиками, чтобы послушать пролетающие самолёты? — спрашивает Ремус с этим тянущим чувством, осознавая неопредёленную интимность вопроса, и понимает по грозовым тучам в глазах Сириуса, что зашёл слишком далеко. — Это великолепно. Особенно если ты один, а пластинка слегка потёртая. Звучит очень правдоподобно, хотя, в то же время, словно бы и нет. Но летит прямо над головой. — Я люблю жабросли, — выдаёт Сириус. — Я думаю, волчий метаболизм не такой уж и занудный, как ты рассказывал, пудинг. — Я не говорю о происхождении звёзд из пуков или чувствах камней, — протестует Ремус. — Я говорю о моментах из жизни, опыте, который что-то значил. — Об этом ты думаешь? — Сириус тянется куда-то за голову, берёт запястье Ремуса и подтягивает его руку обратно на голову. — Вот, вот там… замечательно. Мммпф. Что ты говорил? Ох, точно. Моменты. Жизнь. Значение. Большинство людей не думают о таких вещах, Ремус. — Не думают. И поэтому я чаще всего держу рот на замке. А ещё потому, что наслаждаюсь твоими монологами о капусте, и бредом о молекулах, и твоей способностью говорить о многофункциональности спелого банана на протяжении двенадцати минут без остановок. Ремус чуть оттягивает волосы пальцами, разглаживает кожу, радуясь тому, что его ногти коротко подстрижены и надавливание пальцами деликатное, не приносящее боли. — Ты играешь на фортепиано? — задаёт вопрос Сириус. — На саксофоне? Трубе? Эти пальцы — музыкальные, друг мой. У тебя волшебные пальцы. — Я не хотел так шутить, — говорит Ремус, — ну, про твой подарок на день рождения. Тебе ведь ещё пони подарили, не так ли? — Регулус убил Альтаира, — шепчет Сириус. — И поэтому я не прокручиваю у себя в голове моменты, жизнь, значение. Иначе я убью Регулуса. — Это был милый пони? — пытается исправить ситуацию Ремус. — Пушистый? — Он был чёрный, — широко зевает Сириус, устраиваясь поудобнее и теснее прижимаясь к телу Ремуса. — Он кусал людей. Он был моим лучшим другом, что само по себе крайне трагично. Как только мне его подарили, я попытался накормить его яблоком — тогда он жутко взбесился. — Ему не нравились яблоки? — Ему нравилось мясо, — в словах Сириуса прозвучала гордость. — Тебе следует заняться трубой, да, именно так, если ты, конечно, уже не играешь. Или аккордеон. Нельзя ведь прожить всю жизнь, запоминая моменты, чтобы потом их пересматривать, верно? С ума сойти можно. Нужно жить в моменте и не думать о нём. Капуста или банан — это ушедшее мгновение. Значимый опыт с виниловыми проигрывателями и социально-экономическим неравенством, ну, это же зарождающееся безумие. Сколько больших страшных слов я сейчас использовал? — А «значимый» считается? — Социально-экономический. Зарождающееся. Я не могу выговорить эти слова, когда я трезв. Сириус кашляет. Его голос хрипловатый и низкий, он практически уверен, что проснётся с жуткой болью в горле. — Какая твоя любимая песня? — Не могу выбрать одну, — отвечает Ремус. — Капустный ответ, — говорит Сириус. — Не принимается! Послушай, мне стоит, типа, приклеить твои руки к своей голове или как? Можешь поделать кружочки пальцами? Вот так… святой Мерлин. Вот так. — Я не могу выбрать одну. Знаешь, ты вот осуждаешь моё желание запоминать моменты, да? Так вот, мне даже не нравятся моменты. Мне нравится, как бы… вещь целиком, я думаю. Мне нравятся обе эти записи вместе. Все песни хороши, все, сами по себе. Но мне нравится пластинка. Мне нравится слушать одну её сторону, затем другую, пока я в саду, а отец поет «Sexy Sadie» для мамы, жутко фальшивит, и над головой взлетает самолёт. Это не момент, это… просто то, что есть. Картинка целиком. Если бы мне пришлось выбрать одну песню, я бы сломал всё это, не получилась бы картинка. Сириус в кои-то веки ничего не говорит. — Я играл на скрипке три года, если хочешь знать. Крайне посредственно. С колен доносится умиротворённая, в то же время пугающая тишина. — Сириус? — Ремус удивлённо опускает взгляд. Сириус издаёт нещадный храп и переворачивается на живот, утыкаясь лицом Ремусу в ноги. — Хррррроооооооппффф, — всхрапывает Сириус. — Мне нравится всё помнить, — тихо начинает Ремус, чтобы его не разбудить. — То, каким оно было. Потому что отдельные моменты, события сами по себе, они… их недостаточно, они как фотографии. Они двигаются, машут руками, но это далеко не всё. Ты вспоминаешь момент и думаешь: «тогда я был счастлив», или думаешь значительно чаще: «тогда мне было неловко», или «в тот момент мне было грустно», или «в тот момент мы вели себя как придурки», но ты вспоминаешь всё и думаешь «это было здорово». Потому что, когда встречаются все моменты, объединяются все песни, получается что-то цельное, совершенное и удивительное, люди, которых ты любил, и люди, которых ненавидел, благодарность за них всех, которую ты, может быть, даже не сможешь никогда больше ощутить, но ты будешь помнить о них — это всегда будет немного больше, чем было на самом деле, потому что так оно и работает. Когда я буду старым, думаю, я буду вспоминать об этом дне. Но не о том, как «Сириус предложил поджечь собственные газы и создать звезду», а о самих звёздах. И не о том, как ты чуть не задушил меня, схватившись за галстук, а о тех идиотских собачьих звуках, которые ты издаёшь даже сейчас, когда спишь. Это, наверное, значит помнить обо всём, а не прыгать от момента к моменту, как будто жизнь — это игра в чехарду, где нужно рваться от одного опыта к следующему. Это глупо, потому что я не буду помнить, что ты зачастую болван, Джеймс зачастую болван, а Питер может быть удивительно глупым, а я слишком занудный и у меня огромный нос, я даже не представляю почему ты меня не ненавидишь. Я буду помнить, как говорил пять минут без остановки с другом, который уснул, а я всё равно был счастлив. Ремус останавливается, вздыхает, обводит большим пальцем очертания подбородка Сириуса. — Ты ничего не вспомнишь. И это, скорее всего, к лучшему, друг мой, ведь я сейчас определённо брежу. Ненавижу жабросли. От них кажется, что ты говоришь о чём-то глубоком, а ведь в реальности ты говоришь сам с собой на собственном языке. — Хр-р-р-о-о-оп-ф-ф-ф, — соглашается Сириус. — А ты можешь уснуть где угодно, — фыркает Ремус. — Это возмутительно. Долгая, наполненная тяжелыми вздохами, почти-тишина. — Доброй ночи, — говорит Ремус и закрывает глаза. Звёзды подмигивают, или, может быть, ему на мгновенье показалось.