The Shoebox

Расписание на Июнь: Профессиональные Консультации 14:30 Северус Снейп 15:00 Джеймс Поттер 15:30 Питер Петтигрю 16:00 Ремус Люпин 16:30 Сириус Блэк (держись) 17:00 Лили Эванс Конец рабочего дня (неужели)

***

Джеймс слоняется за дверью МакГонагалл, отбивая по стене нервный ритм пальцами. Он здесь уже пятнадцать минут — пришёл, опоздав на пять, и теперь каждый раз, когда он стучится в дверь, оттуда раздаётся раздражённое «Одну минуту, мистер Поттер, прошу вас». Он начинает думать, что, пожалуй, он несколько обижен тем, что кого-то консультируют по вопросу будущей профессии в его назначенное время, и не только потому, что он предпочёл бы вернуться в гостиную с Сириусом и поработать над универсальным заклинанием отслеживания для их Карты. Он продумывает варианты действий — «просто уйти» представляется ему самым выигрышным — и тут дверь внезапно распахивается, за ней появляется мрачного вида Северус Снейп. Джеймса рефлекторно передёргивает. — Определённо, зелья, — выплёвывает он и уходит, словно не заметив Джеймса, бормоча себе под нос что-то вроде «глупая гриффиндорская карга не понимает, о чём говорит, я лучше в защите чем её придурки, посмотрим, кому достанется…» — Вы можете зайти, мистер Поттер, — голос МакГонагалл звучит крайне усталым. Джеймс просовывает голову в дверной проём с таким чувством, словно он заходит в логово льва полностью безоружным. Последний месяц шестого курса. Через каких-то четыре месяца он будет вожаком в Хогвартсе, многообещающим семикурсником, весь мир у его ног, как и все первокурсники, услужливо натирающие ему ботинки до блеска. Его образу совсем не подходит волнение из-за встречи с МакГонагалл — ну, правда, что вообще может знать о его будущем старая МакГугли. Он не должен волноваться. Он Джеймс Поттер. Он великолепен. — Похоже, вы здорово повеселились, — говорит он. — Держу пари, он не любит, когда ему говорят, что делать и когда… точно, никаких комментариев в отношении других студентов, закрываюсь сейчас же, сажусь. МакГонагалл поджимает губы и всем своим видом демонстрирует высшую степень неодобрения, от чего маленький счастливый человечек в животе Джеймса сворачивается и умирает. — Извините, — бормочет он, уткнувшись в грудь, — этонемоёделояваспонял. — Превосходно, мистер Поттер, — говорит МакГонагалл, — вы действительно быстро учитесь. Я почти горжусь. Джеймс кашляет. МакГонагалл ничего не говорит. Джеймс снова кашляет. МакГонагалл приподнимает одну тонкую убийственную бровь. — Ну, — начинает Джеймс, — как там семья? — Мистер Поттер, я надеялась, из всех студентов хотя бы вам есть, что сказать о себе. Джеймс моргает. — О том, кем вы себя видите через год. Джеймс молча таращится перед собой. — Профессии, — вздыхает МакГонагалл. — Какую профессиональную деятельность вы бы предпочли? — О, — выдаёт Джеймс, — о, это, точно. Ну. Погодите. Вы хотите знать, что меня интересует? — Не особенно, мистер Поттер, — МакГонагалл опирается подбородком о скрещенные пальцы и взирает на Джеймса через квадратные линзы её изящных очков. — И тем не менее, положение обязывает меня спросить вас. Есть ли у вас малейшее представление о том, чем вы хотите заниматься всю оставшуюся жизнь? Не учитывая мелкое хулиганство? — Эм, — Джеймс снимает очки и быстро протирает их краем рубашки, чтобы выиграть немного времени, потому что ему правда стоило бы задуматься над этим вопросом заранее, и вдруг «Я хочу делать трюки на метле» звучит ещё глупее, чем обычно. — Ну, не знаю. Чем-то… захватывающим, полагаю? МакГонагалл вздыхает. — Чем-то захватывающим. Спасибо, мистер Поттер, это очень помогло. Иногда она так напоминает ему Лили — странным, тревожным и, может быть, немножко сексуальным образом. — Я… я бы хотел заниматься чем-то… спортивным. Я неплох в этом. — Вы много в чём неплохи, мистер Поттер, и это не является поводом выбирать какую-либо из данных сфер в качестве будущей профессии. У меня имеются все ваши отметки за последние 6 лет — естественно, пока без результатов экзаменов текущего года — и это исключительно высшие баллы, о чем вы, я уверена, хорошо осведомлены. Однако они ясно указывают на слабые стороны в некоторых довольно важных областях: базовая концентрация, настоящая тяжелая работа под давлением и так далее. По Травологии, к примеру… — Дело в том, что заставить растение сделать хоть что-то занимает целую вечность, — бормочет Джеймс. — Тогда никаких растений, полагаю, — говорит МакГонагалл. Она проверяет что-то в свёртке пергаменте перед собой, и Джеймс наклоняется чуть ближе, чтобы подсмотреть. — Это вас совершенно не касается! То есть… это, конечно, касается вас напрямую, но прямо сейчас вам не следует это видеть. Я записала «Никаких растений» и «Что-то захватывающее», ничего более, обещаю. Ваша голова, — поясняет она, — выглядела так, словно она готова взорваться в любую секунду. Я посчитала благоразумным сообщить вам, что здесь написано, ведь в моем кабинет только что убирали. Джеймс глядит на неё с прищуром. Возможно, если бы Лили не была такой рыжей от природы, она стала бы копией МакГонагалл. По-особенному привлекательной. Он давится воздухом от этой мысли. — Что ж, хорошо, вам нужны детали? — Отчаянно, — произносит МакГонагалл с плохо скрытой насмешкой. Джеймс чувствует себя многообещающей редькой: такой же талантливый, такой же полезный и последовательный. — На самом деле, знаете, я не думал об этом. Совсем. — Эта встреча — подготовка, — объясняет МакГонагалл. — Я изо всех сил стараюсь быть терпеливой со всеми вами, потому что подавляющее большинство студентов на самом деле не думали об этом, знаете, совсем. — Просто у нас ещё столько времени, целый год впереди, — ворчит Джеймс. — Хм, — выдаёт МакГонагалл, — год, который пролетит в мгновение ока. О своем будущем следует заботиться, как бы тяжело вам не было. Я терпеть не могу быть предвестником расписаний, планов и взросления, мистер Поттер, но кто-то должен напоминать вам, что Хогвартс — это ещё далеко не всё. — Ну, — фыркает Джеймс, — это я знал. Он тушуется под ужасающим взглядом МакГонагалл. — Я просто этого не осознавал, — тихо добавляет он. — Вы знаете. — К несчастью, нет, — говорит МакГонагалл. — Но вы могли бы просветить меня. Джеймс неловко пожимает плечами. — Ну, просто… я знаю, что это так, да? Но я вроде как думал, я мог бы… я мог бы изменить это. Мне трудно представить мир, в котором было бы по-другому. Мои родители говорят о Хогвартсе так, словно их жизни практически закончились тут, понимаете? Я всё время думаю… хорошо, даже если это не навсегда, но это вся моя жизнь. С одиннадцати лет. Да, это не будет длиться вечно. Но я даже представить не могу, что потом. Он просто говорит, его рот не перестаёт открываться, и это ужасно, и в приступе паники он вонзает перо себе в бедро, чтобы заставить себя заткнуться, ну же, пожалуйста. — Хммм, — реагирует на его речь МакГонагалл. — Ага. — По каким предметам вы собираетесь сдавать ЖАБА? — Трансфигурация, естественно, — быстро отвечает Джеймс, успокоенный тем, что философские беседы наконец окончены. — Защита. Эм. Заклинания. И, эм, Нумерология. — И из всех перечисленных, какие, по-вашему, могут привести к чему-то продуктивному? — Хм? МакГонагалл снова вздыхает. — Я понимаю, — говорит она, — что это непросто для вас. Для всех вас. Но Хогвартс — это школа, мистер Поттер, и, только если вы не собираетесь становиться профессором — чего делать я бы не рекомендовала по множеству причин, хотя бы потому, что я не могу представить вас своим коллегой — это не образ жизни. — И этим вы хотите сказать…, — ненавязчиво побуждает ее продолжить Джеймс. — Этим я хочу сказать, мистер Поттер, вам придётся начать думать за себя. Вы очень хороши во многих вещах, но дело не в том, что у вас и так хорошо получается, а скорее в том, чему вы готовы посвятить жизнь и совершенствоваться? Это касается предпочтения, а не таланта. Вы понимаете или мне следует перефразировать? — Мне нравится Трансфигурация, — вырывается у Джеймса. — И я очень хорош в ней. — Превосходно, — говорит МакГонагалл. — Вот теперь, думаю, у нас что-то вырисовывается. — А вообще, знаете, — продолжает Джеймс воодушевлённо, — меня всегда привлекала идея спасения мира. — Мистер Поттер, — предупреждающим тоном замечает МакГонагалл. — Совсем-совсем нет? — Джеймс одаривает её фирменным Поттеровским взглядом и остальными фирменными Поттеровскими чарами. Это надежная техника, что бы Ремус не говорил о том, как это похоже на нервный тик со стороны. — Меня этим не впечатлить, мистер Поттер, — говорит МакГонагалл. — Похоже, у вас тик. — Это просто мои длинные ресницы, — возражает Джеймс. — Очаровательно трепещут для вас. — Насколько я осведомлена, спасение мира — крайне неблагодарная работа в наше время, — МакГонагалл потирает переносицу и аккуратно водружает очки на место. — Я верю, что вы это не серьёзно. — Но ведь я серьёзно, — настаивает Джеймс. — Разве вы не думаете, что это великодушно? Предложить миру свои услуги? — И какие же услуги, — спрашивает МакГонагалл, — вы можете предложить? — Шарм, — нешуточным тоном возвращается к теме Джеймс. — Потрясающий внешний вид. Мой значительный талант почти во всём. Я бы очень хотел быть супергероем. — Почему бы вам не начать с оттачивания способностей ко здравомыслию, — бормочет МакГонагалл, но улыбается. — Я бы вам понравился в резиновом костюме, — говорит Джеймс и подмигивает. МакГонагалл вздрагивает и неожиданно громко говорит: — Вы когда-нибудь задумывались о том, чтобы работать в Министерстве? Джеймс прищуривается. — На такой работе как раз следует носить костюм. Он представляет себя с растрёпанными волосами, в очках с линзами потолще, в твидовой парадной мантии в тонкую полоску, с галстуком и небольшим животом, через несколько лет в офисе. Он сопротивляется. Его мутит. Он качает головой, решительно, звучно нет. — В Министерстве? Я, по-вашему, похож на министерского работника? — Ну, — не сдаётся МакГонагалл, — а как же «Ликвидатор заклятий»? Это как супергерой, хотя не берусь утверждать — я не большой специалист в мужском сознании, упорно застрявшем где-то на этапе первого курса. Единственное различие, полагаю, заключается в том, что вы не боритесь с суперзлодеями, а каждый день подвергаете свои способности и интеллект испытанию. И тем не менее, эта работа финансируется Министерством — представьте себе, мистер Поттер, Министерство располагает рядом вакансий, подходящих для волшебников любого образа жизни. Даже, — заканчивает она, — для супергероев. — Вау, — говорит Джеймс. — Ликвидатор заклятий. Это даже звучит круто. — И никаких резиновых костюмов, — добавляет МакГонагалл. — Но вам придётся быть повнимательнее на Истории Магии. — Ну, каждый герой чем-то жертвует, — говорит Джеймс, пытаясь выглядеть благородно. МакГонагалл снова дёргается. — Как вы думаете, профессор? Я бы сгодился для этой работы? Несмотря на отсутствие облегающей латексной формы? Глаза МакГонагалл говорят яснее слов: по её мнению, единственное, для чего Джеймс годится — это тюремная камера. — Только время покажет, мистер Поттер, но вам определённо стоит подумать об этом. — Что же, — пожимает плечами Джеймс, — неплохо. Это действительно неплохо. Это очень даже круто, ликвидация заклятий, мумии и всё такое, но у Джеймса есть кое-что ещё на уме, он втайне подумывает об этом деле, даже более секретном чем полётные трюки, и если ему только представится возможность, видит Мерлин, он выяснит. Или будет тихонько сидеть, старательно скрывая переживания. Одно из двух. — Очень хорошо, — подытоживает МакГонагалл. Она многозначительно перекладывает свои бумаги — вне всяких сомнений, думает Джеймс, подразнивая его их секретным содержимым. — У вас есть ещё…, — неопределённо начинает МакГонагалл, но Джеймс уже не может сдерживаться. — Думаете, я мог бы стать Аврором? — выдаёт он. Он слишком взволнован, чтобы смущаться. — Думаете, вы могли бы арестовать мистера Блэка за мелкое воровство? — парирует МакГонагалл. Джеймс улыбается. — Только время покажет. — Что же, — МакГонагалл незаметно улыбается и делает пару загадочных замеок. — Неплохо. — Это всё? — выпрямляется Джеймс. — И никаких инвазивных тестов? Вы не собираетесь вскрыть мой череп, заглянуть внутрь, восхититься обнаруженным величием и назначить меня будущим правителем Вселенной? — Я сообщу публике о вашей склонности к облегающим резиновым костюмам, — говорит МакГонагалл. — Следующий!

***

— Ну, как оно? — спрашивает Питер, как только Джеймс, спотыкаясь, выходит из кабинета навстречу полуденному свету и прикрывает мутный взгляд ладонью. — Представь себе, — говорит Джеймс, — что сидишь в кабинете с МакГонагалл и говоришь с ней о жизни на протяжении полутора часов. — Но так и есть, — шепчет Питер. — Да, — говорит Джеймс. — Вот именно. Питер задумывается, а потом весь разом белеет. — Не думаю, что Сириус захочет поменяться… — Сомневаюсь, — сухо отзывается Джеймс. — Ему ещё нужно побриться, уложить волосы, спереть чей-нибудь одеколон, и, я не уверен, успел ли он подготовить приличный букет. — На помощь! — верещит Питер. *** — А что сказал Джеймс? — первым делом спрашивает Питер. МакГонагалл молча на нёго смотрит. Он почти уверен, что МакГонагалл его не любит — если совсем начистоту, он и сам не питает к ней тёплых чувств: она не только пугающая, но ещё и нетерпеливая, с лёгкостью может его отчитать, и всякий раз, когда ему кто-то помогает с заданием, МакГонагалл смотрит на него с таким видом, словно это нарушение правил — хотя это не так! — и он в любом случае отстаёт по Трансфигурации. Вот если бы консультировал профессор Кеттлберн, Питер бы так не нервничал. — Консультация с мистером Поттером вас никаким образом не касается, — холодно отвечает МакГонагалл. — Могу ли я узнать, рассматриваете ли вы какое-либо карьерное будущее для себя? Питер бросает на неё взгляд исподлобья. — Эм, — он уточняет, — это вопрос с подвохом? — Нет. МакГонагалл смотрит поверх своего заострённого МакГонагаллского носа глубоко в заострённую душу Питера. Он представляет, как МакГонагалл протягивает к нему свои пальцы, проникая в его самые сокровенные мысли, словно в желе, и вынимает с выражением крайнего отвращения. Мистер Петтигрю, ваши сокровенные мысли испачкали мои ногти. Он смеётся. — Вам смешно, мистер Петтигрю? Вы находите забавной реальность вашего будущего? — Нет, — быстро отвечает Питер. — Нет, я нахожу, что очень серьёзно ко всему этому отношусь. Бывают моменты, когда приходится противоречить самому себе, решает Питер, потому что совершенно точно не бывает подходящих моментов для объяснения МакГонагалл, из всех людей, что забавным тебе кажется недовольное выражение её лица, после того, как она щекочет души маленьких мальчиков. Даже в его голове это звучит плохо. — Очень, очень серьёзно, — повторяет он. — Очень… — Очень серьёзно, — заканчивает за него МакГонагалл. — нет нужды повторять это так часто. Существует понятие «чрезмерный протест». — Эм, — выдает Питер. — Хорошо? — Я так понимаю, — продолжает МакГонагалл. — Вы ещё не задумывались о том, чем хотели бы заниматься в будущем? — Мой отец красит дома, — утешающе произносит Питер. — а мама — домохозяйка. — И что из этого, — спрашивает МакГонагалл, — вам близко? — Ну, я не то, чтобы очень хорош в уборке, — говорит Питер. МакГонагалл смотрит на него так, будто он кусок чего-то противного, прилипшего к странице. — Мистер Петтигрю, я сейчас смотрю на ваше расписание. Вы выбрали только два предмета для сдачи ЖАБА. Это дает, вне всяких сомнений, общим количеством... три ЖАБА. Вы видите себя в какой-то из этих трёх сфер в будущем? — Мне нравятся… Заклинания, — осторожно говорит Питер. — Не сложные, но… кое-какие заклинания мне нравятся. МакГонагалл сжимает губы. Она сейчас выглядит так, думает Питер, словно проглотила чью-то невинную душу, а та на вкус оказалась как мыло. — Ваши оценки у профессора Флитвика приемлемы, в лучшем случае. Вообще-то, так и есть, но у Питера все оценки в лучшем случае приемлемы, и тем не менее ему нужно иметь профессию. — Эм, да? — Обычно мы сосредотачиваем своё внимание на предмете, в котором студент проявил определённую степень мастерства, — глаза МакГонагалл прожигают в черепе Питера дыру. Он вздрагивает. — Я же перед собой вижу список предметов, в которых мастерство проявили Джеймс Поттер, Сириус Блэк и Ремус Люпин, а также оценки того, с каким успехом они передали свои знания вам. Я правильно понимаю ситуацию, мистер Петтигрю? — Я не такой уж тупица в Чарах, — упорно продолжает Питер. — И мне нравится…, — он лихорадочно перебирает свой арсенал Весёлых Занятий: смотреть квиддич, спать, возиться с Мародёрами. Ничто из этого, вероятно, не остановит МакГонагалл от пожирания его души. — Мне нравится готовить, — говорит он наконец. — Тосты, в основном, — добавляет он после короткой паузы, вооружившись честностью, как лучшей стратегией. — Ну, — говорит МакГонагалл. — Быть может, вы станете предпринимателем. — Правда? — спрашивает Питер. — Вы так думаете? И что это предполагает? — О, определённо, мистер Петтигрю, — уверяет его МакГонагалл. — Вы можете основать бизнес на изящном искусстве изготовления тостов. — Я понял, — говорит Питер. — Вы надо мной смеётесь. — Потрясающая дедукция, да, — бормочет МакГонагалл. Она так сильно сжимает губы, что Питеру на секундочку кажется, будто они могут исчезнуть с её лица. Это должно что-то значить. Питер никогда не умел хорошо читать людей, но он думает, или, скорее, знает наверняка, хотя лучше бы вовсе не догадывался, что МакГонагалл предпочла бы ему какой-нибудь вид ворса. Он себя чувствует каким-то видом ворса. Он не Джеймс Поттер, не Сириус Блэк и не Ремус Люпин, и что остаётся? Остаётся ворс. Тусклый, унылый, серо-коричневый, увядающий ворс. Питер вжимается в кресло. — Я мог бы работать в сети ресторанов, — предполагает он. — «Белый котел» очень многообещающий, у них отличный фарш, а булочки действительно, гм, свежие. МакГонагалл царапает что-то на куске пергамента. — У вас высокие стремления, мистер Петтигрю. Это так вдохновляюще — видеть молодого человека, готового выступать на пределе возможностей. — Я не очень-то знаю, что у меня получается, — говорит Питер. — Хм. Не думаю, что у меня что-то получается. — Подумайте, мистер Петтигрю, — взывает к нему МакГонагалл. — Подумайте. Питер думает. Он закрывает глаза и старается не представлять себя неясным комком в неудобном кресле МакГонагалл. Он на минутку отвлекается, вспоминая её «Я—Чувствую—Что-то—Мерзопакостное» выражение лица, и снова сдерживает смешок. Он снова отвлекается и вспоминает квиддичную игру на прошлой неделе, которая была, конечно, невероятной, и Сириус и Джеймс играли невероятно, даже Ремус казался заинтересованным. Ах, это была хорошая игра. После долгой паузы он приоткрывает левый глаз. В нем теплится надежда, что МакГонагалл устала и ушла, или, по крайней мере, что жуткое палящее чувство, когда она на него смотрит, исчезло. Как бы не так. — Тосты, — наконец произносит он. — У вас получаются тосты, — вздыхает МакГонагалл. — Мне очень жаль. Это, должно быть, невыносимо. Питер хочет сказать «Не хуже, чем ваш взгляд». Он не говорит. — Хм, — говорит он вместо этого. — Ну, мы что-нибудь придумаем. — Определённо, — соглашается МакГонагалл. Мне невыносимо больно от ваших глазных яблок. — Эм, — снова говорит он, — так, каков план? МакГонагалл потирает висок двумя пальцами. Когда она поднимает взгляд на Питера, то почему-то кажется немного добрее, хотя это может быть связано с тем, что теперь она смотрит куда-то поверх головы Питера, а не сверлит в ней дыру. — Мистер Петтигрю, я думаю, лучший план действий для вас — приложить больше усилий и полагаться на собственные силы, а не на доброту и возможности других. Развивайте навыки, которые есть у вас, а не имитируйте наличие чужих. Я действительно полагаю, что у вас есть способности, но сомневаюсь в том, что вы когда-либо пытались развить их. В следующем учебному году я бы хотела увидеть ваши старания. Вы меня понимаете? — Да, — говорит Питер с болезненным облегчением. — Да! Верно. Я могу. Ну, получается, мы закончили. Мне… — По поводу ваших занятий, — беспощадно продолжает МакГонагалл. — Я думаю, раз вас прельщают Заклинания, вам следует, как уже было подмечено, углубиться в изучении данной тематики. — Хорошо. Ладно. Что на счет тостов? — Попытайтесь, мистер Петтигрю, — припечатывает МакГонагалл, уставившись взглядом в потолок. Очень сложно не поднять взгляд, чтобы проверить, нет ли в потолке дыр. Питер ёрзает и поджимает пальцы. — Пожалуйста, попытайтесь. Я сейчас скажу «Да», потому что мне страшно. — Отличный план, — говорит Питер. Он с энтузиазмом поднимает два больших пальца вверх и чуть не падает со стула, пытаясь встать на ноги. — Мне нравится этот план, профессор МакГонагалл. Заклинания так заклинания. Никаких тостов. За исключением завтрака по выходным, но это совсем не касается профессиональных консультаций и моего будущего, это всего-то завтрак на выходных. Понятия не имею, что я несу. — Это взаимно, — говорит МакГонагалл. — Хорошего дня.

***

— Ты в порядке? — спрашивает Ремус. Как он может быть таким спокойным, думает Питер, таким спокойным и невозмутимым. Его сейчас скормят заживо огромному монстру с лицом МакГонагалл, а он принёс заметки? — Когда она будет тебя есть, то начнёт с ног, — рвано произносит Питер. — Так что будет возможность извиниться за запах, пока тебя поглощают. — Я не думаю, что это столь ужасно, — говорит Ремус. Он не выглядит уверенным в своих словах. — Следующий! — раздаётся голос МакГонагалл изнутри. — Мистер Люпин! Прекратите обсуждать с мистером Петтигрю мои пугающие выражения, иначе вы опоздаете! — Думаю, я испортил ей настроение, — говорит Питер. — Мне очень, очень жаль. Я буду скучать по тебе, приятель. — Спасибо, — бормочет Ремус. Он глубоко вздыхает, напоминает себе, что в большинстве случаев МакГонагалл была по отношению к нему индифферентна, и робко заходит. МакГонагалл сидит за столом, уронив голову на руки. Она выглядит истощенной. Звук аккуратно закрывающейся за Ремусом двери заставляет её выпрямиться и выжидающие приподнять брови. — Эм, — начинает Ремус, неловко подходя ко стулу, а затем тушуясь. — Мне следует… — Присаживайтесь, мистер Люпин, если только вы не предпочитаете нервозно мешкать у двери. — Нет, спасибо, я присяду, — говорит Ремус и так и делает. — Позвольте взглянуть, — МакГонагалл заглядывает в бумаги перед ней, затем снова на Ремуса, слегка изогнув бровь. — В вашем списке, я предполагаю, будут Библиотекарь, Исследователь, Профессор, в таком порядке. И, да, вы единственный молодой человек, который пришел с собственным списком. Поздравляю. Ремус смотрит в свой список, покраснев, открывает рот и тут же закрывает. — Это не совсем список, — слабо начинает он, — скорее, некоторые заметки на тему… — Плюсы и минусы, которые вы выписали, без сомнения более чем полезны в данной ситуации, — говорит МакГонагалл, которая очень сильно сдерживает то ли смех, то ли плач. — Однако я должна сказать, что в работе библиотекаря вовсе отсутствует практическое применение навыков, которыми вы уже обладаете. — Мне нравятся библиотеки, — говорит Ремус. Он не поднимает взгляда. — Был ещё один вариант, на самом деле, вместо библиотекаря. Историк. Сама идея мне скорее нравится, но она не кажется финансово продуктивной, да хотя бы финансово стабильной, ведь кто сейчас нанимает Историков, разумнее становиться Профессором, но, в любом случае, Исследователь достаточно близок к Историку. Если хотите посмотреть на плюсы и минусы… ну, только не говорите никому, что я составил список? Он наконец встречается взглядом с МакГонагалл и чувствует себя смехотворно маленьким. Она производит такой эффект на людей. Он чувствует, как его внутренности сжимаются под её пристальным взглядом. Нет, он не переживает, что она злится, он вообще не понимает, о чем она думает. Есть вещи хуже, чем злость. Например, презрение, которое он безусловно заслуживает, за чрезмерную подготовленность к данной беседе. О чём он думал? Это ненормально. Он шестикурсник, он мужчина, он Гриффиндорец, и он притащил список? — Мне следовало принести с собой плюшки, ко всему прочему, — бормочет он. — Это было бы так славно, вы не думаете? Наступает тишина. Репродуктивные органы Ремуса бегут в укрытие. — Эм, — пробует он. А затем МакГонагалл делает что-то по-настоящему ужасающее. Она запрокидывает голову, издает задушенный звук и начинает смеяться. — Спасибо, мистер Люпин, — наконец приходит она в себя, — за то, что стали крайне необходимым глотком свежего воздуха. Я хотела бы угостить вас историями о строптивых, розовощёких подростках, которые обрушили на меня свои мечты о кулинарной индустрии и гнусно пахнущих носках, приносящих развлечение и выгоду, но это не только грубое нарушение частной жизни и конфиденциальности, но и слишком банальная для нас с вами тема. — Эм, — говорит Ремус. — Я делаю вам комплимент, мистер Люпин, — говорит МакГонагалл. — Делаю комплимент, да, и удивляюсь, почему вы проводите дни и ночи с мистером Блэком, мистером Поттером и мистером Тостом… Петтигрю! Петтигрю. Пожалуйста, пожалуйста, забудьте, что я это сказала. Ремус кивает, совершенно не находя слов. — Я безмерно благодарна вам за то, что вы пришли подготовленным, — МакГонагалл надевает очки и встряхивается, моргая. — Вы даже не представляете, каким трудным было это утро. На самом деле, мне почти нечего добавить к несомненно исчерпывающему исследованию, которое вы провели в отношении выбранных вами профессий. Ремус испытывает сильное желание провалиться сквозь землю. — Эм, спасибо? — Я вижу, вы не взяли ЖАБА по Истории Магии? — Гм. Я собирался, но потом выбрал Астрономию, учитывая… — Рекомендация от Профессора Бинса хорошо послужила бы вам в любом ведущем исследовательском институте здесь или на континенте. Вы один из немногих студентов, чьё имя он запомнил, а это серьёзная победа. Не упустите возможность. — Да, Профессор. МакГонагалл одаривает его многозначительным взглядом. — В самом деле, мистер Люпин, вы можете перестать смотреть на меня, как на рыбу. Я впечатлена вашей предусмотрительностью и ясностью ума, и предлагаю внести некоторые коррективы в ваше расписание. Это всё. Мне бы, тем не менее, хотелось, — и тут её тонкий рот дёргается, изображая что-то очень напоминающее улыбку, — чтобы вы принесли те плюшки. — Я бы съел всё по дороге, Профессор, если бы они вообще были, — пытается натянуть улыбку Ремус. Она крепко держится, как настоящий солдат. Ремус очень горд собой. — Но, просто… думаете, я могу взять и Историю Магии, и Астрономию? — Ваши друзья, — говорит МакГонагалл. — Я права? — Они тоже её выбрали, да. Все три. Ремус находит свои ногти крайне увлекательными и проводит полминуты, пристально глядя на них сверху вниз. На его правом среднем пальце мозоль от письма пером, чернильное пятно на нём и на большом пальце. Он обычно грызет ноготь на левом указательном пальце, когда нервничает. Ему очень хочется пожевать его прямо сейчас, хотя он почти уверен, что волноваться больше не о чем. Он слышит голос матери в голове. Если ты будешь грызть ногти на глазах у профессоров, я узнаю. Ремус прижимает левую руку к колену. Так-то лучше. — Быть может, — говорит МакГонагалл, — и это революционная идея, я знаю, но может вам стоит попробовать отделиться, совсем немного. Поработать без друзей, ходить на занятия без друзей, проводить время без друзей или с другими друзьями, поскольку вы скоро выпускаетесь из школы, и ваши пути разойдутся. Мне кажется разумным начать готовиться к этому сейчас, чтобы в будущем было легче. Ремус смотрит на неё с ужасом. — Но, — говорит он, — мы будем… — Бросьте, мистер Люпин, — с упрёком произносит МакГонагалл. — Я ожидала от вас большего. — Но мы не собираемся… — Мистер Люпин, — тихо говорит МакГонагалл, — направьте свой невероятный логический ум на задачу и придите к заключению, которое зависит не от глубины эмоций или нежности, а от рационального процесса мышления, и вы, я уверяю вас, перестанете бросаться такими заявлениями. — Профессор, — говорит Ремус, пытаясь игнорировать тревожный зов проклятого ногтя, — я не думаю… просто, мне кажется… эм. Так. Я не пытаюсь дерзить, просто… может быть, это неплохо для них, Профессор. Находиться, хм. Возле старосты. Не в том смысле, что… Это хорошо для всех нас, вот. МакГонагалл ещё какое—то время смотрит на него, а затем, наконец, вздыхает и шуршит лежащими перед ней свёртками. — Мистер Люпин, ваши — и чьи-либо ещё — возможности в данном случае не безграничны. — Я знаю, — признаёт Ремус. — И я не против, к собственному ужасу. — Я категорически советую вам бросить Астрономию, — говорит МакГонагалл с непреклонным видом. — Она не имеет реального применения ни к одному из ваших вариантов профессий, и это предмет, в которым вы хорошо разбираетесь с раннего возраста. Нет ни одной причины изучать Астрономию на углубленном уровне, кроме той, что мы только что обсудили. — Спасибо вам, Профессор, — мягко произносит Ремус. — В остальном, мне нечего добавить. Вы можете идти, мистер Люпин. — Спасибо, — повторяет Ремус, поднимаясь и напряжённо распрямляя мантию. — Извините за плюшки. — В следующий раз, — говорит МакГонагалл. — Ох, мистер Люпин? — Профессор? — Могу ли я предложить вам переместить «Профессор» на несколько пунктов вверх в вашем списке? — она снова смотрит на него с нечитаемым выражением лица. Ремус нервно ёрзает. — Я подозреваю, что вы будете откладывать эту профессию для последующих поколений, хотя в долгосрочной перспективе, мне кажется, вы серьёзно задумаетесь над ней. — Эм, — говорит Ремус. — Ладно. Выходит, Профессор. Перед Библиотекарем, вы думаете? Губы МакГонагалл дёргаются. Она кивает со всей серьёзностью, но только один раз, будто её голова не способна выдержать больше времени в таком положении. — Я думаю, это было бы очень мудро, — подтверждает она. — Действительно, мудро и целесообразно.

***

— Итак, — Сириус развалился возле стены, широко расставив ноги и расслабившись. Его волосы аккуратно уложены, ниспадая на один глаз, и, уверен Ремус, пахнут лавандой. — Как она? В расцвете сил? Кусается? Она озорная? — Я думаю, что Питер замучил её разговорами о тостах, — вздыхает Ремус и тихо продолжает. — Я бы не испытывал её терпение сегодня, Сириус, думаю, она уже… эм… достигла пика. — Я абсолютно точно достигла пика, — отзывается МакГонагалл из своего логова. — Но я не глухая. Ремус кривится. Сириус не может сдержать улыбку. — О, любовь моя, — пищит он, — я уже здесь. — Я правда не думаю, что…, — начинает Ремус. — Тс-с, — Сириус делает жест рукой. — Меня ждет прекрасная дама, ради прекрасной руки которой мне прямо сейчас следует начать горбатиться и добиваться её силой своей любви. — Сириус, — спрашивает Ремус, — ты пользовался одеколоном Питера? — Ты жесток, — замечает Сириус и исчезает за дверью. *** — Наконец-то, — драматично произносит Сириус и захлопывает дверь, не замечая приглушенного вскрика Ремуса, — мы одни. Мы не можем продолжать встречаться так, Профессор. Люди будут болтать. — Добрый день, мистер Блэк, — со всей серьёзностью говорит МакГонагалл. — Полагаю, невозможно было откладывать это вечно. Сириус присаживается на кресло, закидывает ногу на подлокотник и адресует декану соблазнительную улыбку. — Наша встреча неумолимо приближалась с начала времен, Профессор. Такова природа любви. — Определённо, — бормочет МакГонагалл. — Я бы принес цветы, — не останавливается Сириус, — но потом я подумал, что наше чувство гораздо выше, чем эти мелочи. И я забыл про них. — Мистер Блэк, ваша бессмысленная болтовня никогда не перестанет очаровывать и увлекать. Мы обсудим ваше профессиональное будущее? Насколько оно в целом возможно. — Работа, работа, как всегда, — мрачно цедит Сириус. — Очень хорошо. Вы можете отрицать свои чувства, сколько угодно, Профессор, но в какой-то момент страсть сломит этот панцирь из сурового интеллекта, за которым вы прячетесь. — Знаете, мистер Блэк, — начинает МакГонагалл, — если бы вы не являлись моим студентом, то есть, если бы ваши слова были хоть сколько-нибудь правдоподобными и устрашающими, я стала бы опасаться за свою жизнь, поскольку вы сегодня особенно неуравновешены. Сириус стучит ногой по подлокотнику. — В вашем голосе, — вздыхает он, — пылает скрытая страсть. Я сгораю от того, что наша любовь оказалась такой обречённой, вопреки нашему огромному желанию. — Это чудесные слова, — признает МакГонагалл. — Вы готовились? — Каждую секунду, когда не занимался с теми милейшими чудищами — первокурсниками Слизерина — на это вы как раз и обрекли меня много лун тому назад, — Сириус прижимает дрожащую руку к груди. — Ах! Будь спокойно, сердце мое, в этот последний миг соблазна — скоро ты обретёшь свой дом, в безопасности, на лоне любви… — Мистер Блэк, — обрывает его МакГонагалл, — я терплю эту болтовню ровно до того момента, пока вы ещё пытаетесь уважать некие рамки приличия, но как только вы переступите черту и начнёте говорить о моем лоне, вашем лоне или ещё чьем-либо бедном, не имеющим никакого отношения к теме, лоне, я боюсь, мне придётся положить этому конец. — Так вот что заводит ваши моторчики? — спрашивает Сириус. Он яростно хлопает ресницами и надеется, что его слова всё ещё несут смысловую нагрузку. — Будоражит вашего горностая? — Я бы предпочла, мистер Блэк, — настаивает МакГонагалл, — чтобы мой горностай остался за пределами этих непристойностей. — Но ему нравится, — выдыхает Сириус. — Он хочет быть непристойным. Он презирает собственную невинность, ваш горностай. Ах, профессор, как вы мучаете меня своими сладкими обещаниями и холодным, ледяным безразличием. — Мистер Блэк, я боюсь, я вынуждена настаивать…, — она вдруг замолкает, принюхивается и вскидывает брови. — Это… что это за запах? — Быть может, это запах судьбы, — предполагает Сириус, наклоняясь ближе и многозначительно шевелит бровями. — «Увядающая лаванда» кажется более подходящим названием, — говорит МакГонагалл. Сириус пожимает плечами. — Роза пахнет розой, хоть розой назови её, хоть дешёвым одеколоном. — У вас когда-нибудь возникали мысли о том, как вы хотите провести остаток жизни? — Десятки мыслей, — произносит Сириус с оттенком болезненной меланхолии. — Я хотел бы купать вас в украшениях, стирать ваши мантии, обучать ваших некомпетентных первокурсников, возить вас на роскошные каникулы в Тимбукту и в Литву. Я хотел бы провести остаток жизни, обожая вас издалека, вблизи и со средней дистанции. Я бы посвящал вам оды, которые станут передаваться через сотни поколений. О, — напоследок говорит он, — и я хотел бы стать Ликвидатором заклятий. МакГонагалл лишь делает несколько заметок. — Заняться ликвидацией заклятий вы планируете до или после того, как искупаете меня в украшениях, постираете мантии, обучите совершенно некомпетентных первокурсников и свозите на каникулы в Тимбукту и Литву? И не будем забывать про важнейшее обожание со всех ракурсов. — Самое важное, — соглашается Сириус. — Представьте, со всех. — Я приду, когда вы не будете ожидать, — добавляет МакГонагалл, — и отберу вашу Камасутру с двигающимися картинками. — Только вспоминайте обо мне, когда будете листать её, лежа в шёлковой, тонкой пижаме, — улыбается Сириус. — В таком случае, мы будем квиты. — Я могу представить только вашу шёлковую, тонкую пижаму. — От неё мало толку, — с прискорбием тянет Сириус, — ведь я сплю голышом. — Какой скандал. — Я частенько ловлю на себе одобряющие взгляды, вперемешку с интенсивной завистью, от соседей, — добавляет Сириус. — Если вам нужны свидетельства, мой хороший друг мистер Люпин часто восхищался моим голым задом, и, ох, этот тип — Поттер — проводит дни и ночи, превознося достоинства обеих ягодиц. — Раздельно, — голос МакГонагалл сейчас сухой, как древний свиток пергамента, — или обеих ягодиц вместе? — И так, и так! — радостно восклицает Сириус. — Страницы, он исписал страницы. — Это определённо объясняет его оценки по истории магии. Ликвидатор заклятий, вы говорили? — Или раб любви, — говорит Сириус. — Или всё вместе! — Почему, позвольте узнать, вас привлекает карьера ликвидатора? Вашу мотивацию по поводу… всего остального я уже услышала. — Зарплата! — торжественно объявляет Сириус. МакГонагалл поднимает брови. — Правда, мистер Блэк, я бы никогда не подумала, что ваши мотивы столь мещанские. — Вряд ли можно ожидать, что нам удастся прокормить всех детей на зарплату преподавателя, — замечает Сириус. — И я не хотел бы, чтобы вы в чём-то нуждались. Если я должен быть корыстным, чтобы обеспечить вам комфортный образ жизни, так тому и быть. Он немножко ёрзает в кресле и дарит МакГонагалл очаровательную улыбку. — А на самом деле, там есть всё, чего я только могу хотеть. Приключения. Романтика. Разнообразие. Экзотические места. Но я несомненно представляю, как тяжело будет вам, дома, заламывающей руки и представляющей меня, растерзанного мумиями или громадными змеями… — Мучительно, — бормочет МакГонагалл. —… но я верю, что любовь, которую мы разделяем, справится с любым подобным препятствием. Честное слово, Профессор, это единственное, что я могу делать. Вы вообще можете меня представить в другом амплуа? Ну, кроме, — добавляет он, облокачиваясь об стол, и смотрит на неё из-под опущенных ресниц, — очевидного. — Что в вашем мире, похоже, связано с горностаями и моторчиками, — МакГонагалл постукивает пером по чернильнице. — Я соглашусь, к нашему обоюдному удивлению, что Ликвидатор заклятий подходит вашим способностям. Быстрый ум. Умение импровизировать. Способность выбираться из передряг, несмотря на все законы природы. Я думаю, вы непреднамеренно сделали фантастический выбор. Не говоря уже о том, что это уносит вас очень далеко от Англии. — Страдания вам по вкусу, моя дорогая, — Сириус касается лба тыльной стороной ладони. — Я должен был знать, что вы превратите нашу историю любви в трагедию, полную невзгод и испытаний. Кроме прочего, я думал об этом прошлой ночью, пока малое дитя, которое я призван обучать Трансфигурации, грызло мне ухо. Я взвесил все за и против, и, хотя, Аврор был очень заманчивым вариантом, я подумал, что пирамиды и Египет в целом будут просто издевательством, и место действий склонило чашу весов. Ну и мумии. С мумиями не поспоришь. — Ваши рассуждения вполне рациональны, — говорит МакГонагалл. — Очень жаль, что я начинаю понимать вас. — Это всего лишь вопрос времени, моя сладкая пачка любовных вареничков, — с замиранием произносит Сириус. — Скоро вы не сможете противостоять правде, которая верно сводит нас всё ближе и ближе, как две противоположности, вечно притягивающиеся. — Вы сумасшедший, — говорит МакГонагалл, — но из вас выйдет хороший Ликвидатор заклятий. Это я признаю. — Я чувствую вашу тоску, — шепчет Сириус. — Сбегите со мной. Увидим же пирамиды вместе. МакГонагалл близко наклоняется к нему, перегнувшись через весь стол, отложив перо, с тёмным напряжением в глазах. Сириус не двигается, хотя внутренне он задается вопросом, что именно он сделал. Любовь всей его жизни, сама МакГугли, конечно же, в конце концов признает поражение? В конце концов, позволяет его очарованию превратить её в любовный вареничек? Поддается естественному течению вещей? Это немного ошеломляет. Она приманивает его поближе указательным пальцем, и он пододвигается, купаясь в триумфе. — Сириус, — говорит она низким, глубоким голосом. — Мм? — шепчет он. — Скажите мне, скажите, скажите. — Наше время, — говорит ему МакГонагалл, — подошло к концу. Было очень продуктивно, как вы считаете? Сириус громко стонет и падает в кресло. — Жестока, бессердечна — мое сердце разбито ещё больше, чем обычно. — Я не могла себе представить, что это возможно, — со всем чувством произносит МакГонагалл. — Хорошего дня, мистер Блэк. Сириус сверлит её взглядом боли и агонии, на которые он только способен — а это совсем немало. — La Belle Dame Sans Merci, так получается? Очень хорошо, Профессор, — он подрывается со стула и бросает на неё последний, горящий взгляд. — Я бы хотел увидеть Сфинкса с тобой, моя безразличная Афродита. Но ты не можешь вечно отрицать свои чувства, а я человек бесконечного терпения. — Я сделаю всё возможное, — говорит МакГонагалл. — Следующий!

***

Когда в кабинет после короткого вежливого стука заходит Лили Эванс, Минерва МакГонагалл находится на грани своих сил. Безусловным светом в конце туннеля является тот факт, что завтра консультации пройдут преимущественно с девушками, и гораздо меньшим количеством гриффиндорских молодых людей. Этот туннель, к несчастью, был очень долгим, непростым и полным упомянутых гриффиндорских молодых людей. — Ах, — произносит она с видимым облегчением, — мисс Эванс. Какое счастье. — Я могу догнать Сириуса и навести сглаз, — говорит Лили, — если хотите. Можно присесть? — Да, пожалуйста, — МакГонагалл указывает на кресло напротив приглашающим жестом. — Что он наделал? — Лили морщит носик. — По-моему, он самый худший. — Я не имею права обсуждать консультации студентов с другими студентами, — говорит МакГонагалл. — Тем не менее, полагаю, он несколько раз предложил мне руку и сердце, и, как вам, должно быть, известно, его предложения крайне настойчивы. — У него это от Поттера, — угрюмо бормочет Лили и бросает многозначительный взгляд. — Мои сожаления, — сухо реагирует МакГонагалл. Лили пожимает одним плечом. — Не думаю, что это его вина. Он словно щенок, который не может перестать портить ковер. Ему просто нужен кто-то, готовый хорошенько врезать за подобные выходки, обладающий терпением. — В самом деле, — говорит МакГонагалл. Она приглаживает свои черные волосы, собранные в тугой пучок. — Не представляю, каким образом он найдет такого святого человека. — По контракту, смею предположить, — лукаво улыбается ей Лили. МакГонагалл выдает короткий смешок. — Ха! Я ничуть не удивлюсь. Мисс Эванс, вне всяких сомнений, вы прочли материалы, которыми я поделилась с вами в прошлую среду? — Да, Профессор. Благодарю. Я думаю… я думаю, я бы очень хотела быть Целителем, — говорит Лили, постукивая подушечками пальцев по колену. — Вот, мне кажется, эта область подходит лучше всего. — Я вас поняла, — кивает МакГонагалл. — И почему вам так кажется? — Ну, для начала, я это обожаю, — отвечает Лили. — Я получила высшие баллы ЖАБА по предметам, необходимым для изучения Колдомедицины. И я не хотела бы заниматься чем-то идиотским, основываясь на азарте, даже не задумываясь, как это делают все Гриффиндорцы. Ликвидаторы заклятий, авроры и игроки в квиддич. Вы знаете. — Более чем, — говорит МакГонагалл, — в самом деле. — Поэтому я серьёзно думала над этим, — продолжает Лили, — и Целитель кажется самым подходящим. МакГонагалл вновь убеждается в разительном отличии мальчиков-подростков и девочек-подростков. Это, размышляет она, два совершенно разных вида. — Я думаю, это чудесная идея, мисс Эванс, — искренне говорит она. — Одно из самых освежающих решений, которое мне довелось услышать за последнюю неделю. — Ой, хорошо, — говорит Лили. — Джеймс хочет быть аврором или играть в квиддич? — Прошу прощения? — Ну, знаете, — объясняет Лили, — я думаю, это что-то вроде жеребьёвки. Ты либо достаточно легкомысленный, чтобы всю жизнь проноситься на метле, как тринадцатилетний идиот, либо достаточно самовлюбленный, чтобы хотеть быть супергероем. — Супергероем, — бормочет МакГонагалл, — определённо. — Он рассказывал вам о своем резиновом костюме? — спрашивает Лили. — В деталях, — говорит МакГонагалл и морщится. Лили жалостливо качает головой. — Мужчины. — Вы даже не представляете, — соглашается МакГонагалл. — Однажды он сказал мне, что хочет «сражаться со штуками», — добавляет Лили, — в качестве профессиональной деятельности. — Я потрясена тем, что ваши отношения более не продолжаются, — уголок губ МакГонагалл трогает улыбка. — Если вы позволите поинтересоваться, мисс Эванс, о чем вы думали? Лили моргает, смотрит на свои руки и затем поднимает взгляд на декана своего факультета, в первый раз за эту встречу она выглядит смущённой. — Я… я не знаю, на самом деле. Просто он так сильно пытался. Он заучивал Йейтса. И он не совсем ужасный, знаете, когда не пытается впечатлить Сириуса Блэка, — Лили морщит носик. — А делает он это постоянно. — Ах, да, — соглашается МакГонагалл, обращаясь к потолку, — но с другой стороны, перманентное присутствие мистера Блэка кого угодно с ума сведёт. — Вот уж кого из них я не понимаю, так это Ремуса, — вздыхает Лили и потрясённо качает головой. — Ну, то есть, как он это делает? Как он их терпит? Это абсолютная тайна. — Я думаю, что мистер Люпин заставляет нас всех теряться в догадках, — говорит МакГонагалл. — Я поцеловала его однажды, — говорит Лили, понизив голос. — Там была омела, конечно же, и я сделала это потому, что Джеймс… Поттер... он неисправим… но, знаете ли, это было довольно мило. Выражение лица МакГонагалл словно говорит «Это совершенно неприемлемо, мисс Эванс», но уголки её губ дергаются, а в глазах вспыхивают весёлые искорки. — Я так понимаю, ярость мистера Поттера не знала границ? — уточняет она. — Мне казалось, у него глаза лопнут, — улыбается Лили, ей всегда приятно вспомнить тот день. — Бедный мистер Люпин, — вздыхает МакГонагалл. — Ему вроде бы понравилось, вообще-то, — Лили пожимает плечами. — Они такие… такие! Они с разных планет! — Мистер Блэк и мистер Поттер — инопланетяне? Ну, что же, мисс Эванс, это многое объясняет, — потрясающая, крошечная ухмылка играет на лице МакГонагалл. — Я всего подозревала… но подтверждение от вас вселяет небывалую уверенность. — И как только начинаешь думать, что они сносные, — бормочет Лили и хмыкает. — Проблема ведь не в мужчинах? Она в мальчиках. — Замечательное разделение, — отвечает МакГонагалл. — И тем не менее, я вынуждена, к сожалению, заметить, что мужчины тоже чаще проблематичные, чем нет. — Черт, — вырывается у Лили, и она тут же спохватывается, — эм, простите. МакГонагалл, кажется, настолько погружена в эту мысль, что даже не замечает. — Очень часто отличить одних от других не представляется возможным. — Только не в Хогвартсе, — уверенно заявляет Лили. МакГонагалл поднимает голову и смотрит на Лили с обычной для нее строгостью. — Хогвартс — далеко не всё, это и есть основной посыл нашей сегодняшней беседы. Большое спасибо за честность, мисс Эванс, я очень ценю это. Ваше расписание, естественно, не нуждается в изменениях. — Конечно, Профессор, — Лили встаёт и расправляет складки на юбке. — Эм, мне стоит заколдовать Сириуса Блэка перед ужином для вас? — Мне бы жутко не хотелось вычитывать баллы у собственного факультета, — отрешённо звучит МакГонагалл. — Я буду осторожной, — обещает Лили. — Не имею представления, о чем вы, ведь этого разговора не было, — говорит МакГонагалл и занимает себя перекладыванием бумажек на столе. — Хорошего дня, мисс Эванс. — Хорошего дня, Профессор. — Ох, мисс Эванс? Чай, как обычно, в среду вечером. Лили кивает с улыбкой и поправляет прядь волос за ухо. — С нетерпением жду. — Очень хорошо, — строго смотрит на неё МакГонагалл. — Я рассчитываю на вашу осторожность, знайте. — Я вас не подведу, — говорит Лили и отправляется вершить правосудие.

***

В конце первого курса, когда Ремус позволил себе выразить ностальгические настроения касательно их разлуки, возмездие было великим и всепоглощающим. Он получил важный жизненный урок: ни одному мальчику во вселенной не разрешено признавать чувство ностальгии — тем более уж ностальгию по школе, иначе ему грозит исключение из мальчишества и всех его привилегий. Хорошо, что он быстро это усвоил. Вооружившись этим знанием, он больше не совершит одну и ту же ошибку дважды. К его счастью, никто не упоминал тот инцидент. У него хорошие друзья — добрые, отдающие и понимающие, своего рода. Даже не смотря на то, что Сириус всё ещё время от времени иронично подёргивал левой бровью и шевелил губами, нашёптывая девчонка девчонка девчонка, ты девчонка, Ремусу нравится думать, что друзья прощают ему его прегрешения. Им приходится. Иначе кто простит их? В конце каждого года Ремус немного ностальгирует и расстраивается из-за отъезда. Просто он больше никогда не говорит об этом. Ему крутит живот от обсуждения совместных планов Джеймса и Сириуса, от рассказов Питера о новой стерилизованной туалетной комнате его матери, пока он наблюдает, как деревенские пейзажи за окном сменяются с дёрганным ритмом колеи. Он думает о своей комнате, книгах и долгих трёх месяцах, он молится о чуде, которое волшебным образом доставит его в Девоншир и съедает три плитки шоколада к тому времени, как они подъезжают к платформе номер девять и три четверти. Поэтому он слегка зеленоватый, когда мама Питера утаскивает своего отпрыска подальше от его Бог знает, чем инфицированных сверстников. — Эта женщина — сумасшедшая, — мудро изрекает Джеймс. — Более, чем сумасшедшая, — соглашается Сириус, наблюдая за тем, как миссис Петтигрю спешно накладывает серию дезинфицирующих заклинаний на её раскрасневшегося сына. — Представь, если бы она знала, что каждое полнолуние её маленький плюшевый медвежонок проводит в лесу, ползая по мусору на животе. — Ей пришлось бы его прибить. — Крайне вероятно. Эй, Сохатый, это твоя мама? Джеймс оборачивается и на его лице расплывается огромная улыбка, Сириус застенчиво машет рукой. Ремус тоже разворачивается и обнаруживает, что это и есть мама Джеймса: невысокая женщина с серьёзным носом, вихрем седых волос, которая радостно улыбается им всем и машет рукой с завидным энтузиазмом. Джеймс пытается протолкнуться к ней, как вдруг появляется и его отец — он выглядит смятенным и дезориентированным в этой толпе на платформе, и очень высоким — его сразу же заключают в крепкие объятия, не смотря на то, что её голова достает Джеймсу примерно до подбородка. — Кх-эм, — произносит он, — ну ладно, мам. — Как ты, мой дорогой? — восклицает мама Джеймса. Она приглаживает его волосы и поправляет воротник, пока он, съёжившись, пытается избежать её заботливых прикосновений. — И как вы, мальчики? Хороший год? Мерлин милостивый, Сириус, твои волосы! Ты выглядишь, словно уличный музыкант! Профессора пускают тебя на занятия с этой серьгой? Как же замечательно снова вас всех видеть. Ремус, дорогой, ты навестишь нас летом? — Я буду очень стараться, благодарю, миссис Поттер, — искренне отвечает Ремус. Сириус наступает ему на ногу и отвечает невинным оскорблённым выражением лица на возмущение в глазах Ремуса. — Нам следует оставить их наедине ненадолго, — он наклоняется чтобы шепнуть Ремусу на ухо, — знаешь, позволить любящей семье наверстать упущенное, прежде чем они получат то, чего хотят на самом деле. — Чего же они хотят на самом деле? — Ремус скептически изгибает бровь. — Меня, конечно, — отвечает Сириус. Он обхватывает запястье Ремуса и отводит в тенёк за колонну, опускает его сумки на землю. — Бедная семья, не могут насытиться мною, скучают целый год, такой информацией я располагаю, но мы не можем рассказать Джеймсу — он станет ревновать. А где твои отец с матерью? — Наверное машина сломалась по дороге, — Ремус пересчитывает свои чемоданы уже в третий раз, с тех пор как они сошли с поезда. Два, и неплохо держатся, несмотря на весьма изношенный вид. — Они всегда выезжают пораньше, на случай, если такое случится. Скоро приедут. — Разве это не трогательно, — Сириус указывает на другой конец станции, опершись локтем о мраморные детали колонны. — Мама Нюнчик и Папа Нюнчик, пришли забрать свой драгоценный пучок слизи. Разве он не выглядит счастливым. Эх, где же фотоаппарат, когда он так нужен? Пронзительный семейный момент. — Он выглядит несчастным, — говорит Ремус. — Это совсем не смешно. Сириус задумывается. — Смешно, — наконец решает он. — Думаю, всё же, это очень смешно. Ремус пожимает плечами. — Три месяца без него, — замечает он. — Я слышал, разлука заставляет сердце любить сильнее. — Слушай, — резко начинает Сириус с напряжённым взглядом, от которого Ремусу становится не по себе. — Ты приедешь летом или нет? — Слушай, — говорит Ремус. Он знает, что это совершенно бесполезно, но все равно продолжает. — Я не… не могу ничего гарантировать. Я спрошу родителей. — Точно? — недоверчиво интересуется Сириус. Ремус вздыхает, скрещивает руки, опускает их и, наконец, садится на один из своих чемоданов, всматриваясь в толпу. — Я не знаю, ясно? Я спрошу, если у них будет время, и если это их не слишком побеспокоит. Сириус вздыхает. Ремусу необязательно поднимать взгляд, чтобы понять — тот сейчас теребит свои рукава. Он всегда теребит рукава, когда чувствует себя расстроенным или злится, так что Ремус практически уверен, что Сириус сейчас занят именно этим. — Не спрашивай, если не хочешь. Просто… ты всегда говоришь, что спросишь, и никогда не спрашиваешь. Питер был уже трижды. А ты даже никогда не видел их дом. — Спасибо, — бормочет Ремус и растирает лицо руками, — большое спасибо, что напомнил об этом. Я попробую. Снова. — Ну что же, — мрачно говорит Сириус, — у меня нет никакого выбора, кроме как поверить тебе. Не заставляй меня приезжать и снова пачкать твой ковер, потому что я так и сделаю, если придется, хотя твой отец вряд ли это оценит. Вообще, мы можем забрать тебя на мотоцикле, ты не потратишь ни кната. — Это не единственная проблема, — объясняет Ремус. Он изо всех сил старается быть терпеливым и знает, как сильно Сириус это ненавидит. Это словно застрять между молотом и Сириусом Блэком, который является очень, очень серьёзной наковальней, когда он не добивается своего. В остальное время он относительно весел, но безумен в совершенствовании искусства дуться. — Мама не любит долгие поездки, а если я скажу ей, что поеду к Джеймсу на летающем мотоцикле, управляемым парнем-подростком… и да, Сириус, я знаю, что тебе можно доверять, но задумайся на минуту, как это звучит — ей придётся вырвать собственные челюсти, чтобы было проще кричать — и, нет, я не буду ей лгать, я так не делаю. Я не могу. Ремус замолкает, нервно облизывает губы. — Она знает, — добавляет он, — она знает всё. Как будто она смотрят прямиком в мой мозг через ухо, я попробовал врать однажды, но один взгляд исподлобья — и она всё знала. — Ты ужасный лгун, вот почему, — говорит Сириус. — Нет, вообще-то, — сухо отвечает ему Ремус, — не такой уж и ужасный. Наступает неудобная тишина. Ремус осмеливается посмотреть наверх, высоко, на лицо Сириуса, подсвеченное сзади и убийственное. Он кашляет в ладонь. — Прости, — говорит он. — Мне очень жаль, я ужасный лгун. — Если бы тебе было настолько жаль, ты бы приехал, — бормочет Сириус, и по шевелению его бровей и усмешке Ремус догадывается, что за этим последует. Девчонка, девчонка, девчонка, ты девчонка. Он съёживается, готовясь к этому. — Ну, ладно, — вместо этого говорит Сириус, опускаясь на колени. — Пытаться поговорить с тобой — это как биться головой о камень. — Что, занимался этим в последнее время? — осмеливается Ремус. — Такое ощущение, что да, — вздыхает Сириус. — Ты можешь прекратить, — предлагает Ремус. — Это оказалось, — Сириус кашляет, запускает руку в волосы и нервно оглядывается, — неожиданно непросто, между прочим. Я пытался. — Ну, — говорит Ремус, — тогда просто уходи. Будь там, где вовсе не существует камней, о которые можно биться своей многострадальной головой. Сириус бросает на него странный мягкий взгляд. — Эй, Сириус, — доносится крик Джеймса. — Мы уезжаем! — Да! — кричит Сириус в ответ, вызывающе вскидывая подбородок. — Идите, я буду через минуту… Лунатик, — его голос становится непривычно настойчивым, — камни повсюду. Помнишь наш разговор? — Мы говорили не об их убиквитарности, — напоминает Ремус, — а о том, есть ли у них свободная воля. Удивительно, что ты вообще это помнишь. — Я помню. На задворках сознания Ремуса что-то переключается. Он смотрит на Сириуса, который стоит на коленях, положив одну руку на чемодан Ремуса, на его волосы, падающие на глаза, и говорит: — Мы сейчас не о камнях на самом деле говорим, да? — Эм, — начинает Сириус. Он неуверенно касается подбородка Ремуса, двумя пальцами задевает ухо, и Ремус размышляет, может ли это быть очередным непонятным ему ритуалом Мужского Клуба, и если нет, то что это означает. У него в голове возникает сразу несколько вариантов, которые он молниеносно обдумывает. Первое, Сириус болен и умирает, и сейчас крайне неловко пытается сообщить об этом. Второе, Сириус устал от того, что его грамматику критикуют круглыми днями, и Мародёры решили отказаться от Ремуса. Третье, Ремус заснул в поезде, и теперь в любой момент Сириус разбудит его, засунув за воротник что-то холодное и мокрое, и в этот момент лето официально начнется. — Ты умираешь? — спрашивает Ремус. — Нет, — говорит Сириус. — Что? — Ты меня ненавидишь? — Что? Нет! Что ты несёшь? Ремус глубоко вздыхает. — Ты сейчас засунешь мне за воротник что-то холодное и мокрое? — это, признаться, его любимый из трёх вариантов. Сириус просто смотрит на него. — Никаких трюков, — наконец выдаёт он. На место странно задумчивого вида приходит выражение пугающей решимости. Ремус знает это лицо. Это попытка упрятать свои капризные порывы за напускной серьёзностью. Это выражение появляется, когда Сириус решает взять то, чего он хочет, не задумываясь о последствиях. — Нет, слушай, просто дай мне закончить. — Прости, я не понял, что прерываю. — Луни, — говорит Сириус. Его щёки покраснели. — Ты делаешь очень, очень потрясающий массаж головы. — Ох, — только и говорит Ремус, — Ну. Спасибо? Сириус теперь совсем странного цвета. Ремус размышляет над возможными причинами: ожог, сыпь, отравление газом. В общем-то, над чем угодно, что может отвлечь его от левой руки Сириуса, которая прямо сейчас находится у него на лице, и от правой — на бедре. Он не привык к такого рода прикосновениям. Иногда Сириус ерошит ему волосы, а Джеймс пихает его в плечо, как принято в Мужском Клубе, а Питер перепрыгивает через него, чтобы избежать принятого в Мужском клубе пинка в плечо, промазывает и падает прямо на Ремуса, которому после этого нужно в медпункт. Это совсем другие прикосновения. Поцелуй с Лили был такого рода прикосновением, но даже тогда это словно была шутка, и сейчас он думает о поцелуях, и по этой ли причине Сириус облизывает губы в двенадцатый раз за последние тридцать секунд? — Ой, — вдруг произносит Ремус. — Я понял. Камни — это я. Сириус издает звук, похожий на смешок и рык одновременно, и прижимается губами ко рту Ремуса без какого-либо предупреждения. Или с развернутым предупреждением, которое Ремус только сейчас начинает расшифровывать. Он не побрился и у него вспотевшие ладони, и зубы повсюду, и это совсем не похоже на поцелуй с Лили, кроме того, что это тоже, как уже понял Ремус, мокро, нервно, ошеломляюще и пугающе. Он издает звук. Сириус отшатывается. — Давай забудем об этом, — вслух решает Сириус и вскакивает на ноги, словно его ударило током. — Ладно? — Эм, — говорит Ремус. Его рот удивительно мокрый. Мокрый! Он облизывает губы и задумывается, чью слюну он сейчас сглатывает — свою или Сириуса, и сдавленно продолжает, — эм. Всё ведь в порядке! Его постоянно лижет Бродяга, это то же самое. Только это того самого рода прикосновение. — Думаю, я согласен, — осторожно говорит он. — Хорошо! — странно высоким голосом произносит Сириус. Он перекидывает свою сумку через плечо и смотрит куда угодно, кроме Ремуса. — Ну, хорошего лета! — с этими словами он сбегает. — Я не имею ни малейшего понятия, — говорит Ремус, — что сейчас произошло. К сожалению, он врёт самому себе.