Namjachingu material

      Как до дома добирались, Феликс толком не запомнил. До отеля было минут пять медленным шагом, но и они вечностью показались. В памяти сохранились отрывочные воспоминания, как его клонило то к одному переулку поблевать, то ко второму. Феликс помнил руки на талии, держащие его крепко-крепко, потом — тепло номера. Его отвели в ванную, где его еще раз стошнило. Потом на лицо плескали водой и насильственно пихали в рот зубную щетку с пастой.              После этого — абсолютное ничего. Провал.              Сознание вернулось только ночью, но не полностью. Даже не на двадцать процентов. Проснувшись от пьяного мертвецкого сна, Феликс просто осознал себя на чем-то мягком, — кровати, — но глаза открыть не смог. В голове было пусто, даже не звенело. Вероятно, произошла смерть мозга от алкогольного опьянения, но то было не в новинку — каждая пьянка заканчивалась именно так. Феликс первым напивался, блевал, а потом обнаруживал себя дома с провалом памяти. Феноменальная нетерпимость к алкоголю.              Он слепо пошарил рукой по кровати и случайно наткнулся на чью-то руку.              Вообще-то, ума ему хватило осознать только его горизонтальное положение. Остальное оставалось загадкой уровня «Бермудский треугольник». Где он находился, с кем он находился, как он сюда попал — вопросы оставались без ответа. Умерший мозг не помогал вообще.              Феликс вымученно застонал, повернулся на бок и постонал еще немного. Голова даже не болела — просто не варила. Он сжал виски, попытался их помассировать, потом вспомнил — рука. Рядом кто-то лежал.              Попытка открыть глаза и присмотреться ничего не дала — темно было, хоть глаз выколи. Или сразу оба. Еще и веки такие тяжелые, что сразу закрылись, словно забрало шлема упало.              Рука снова вторглась в его личное пространство, но на этот раз сама. Кончиками пальцев коснулась щеки Феликса, провела по переносице, убрала челку со лба. Нежно так, робко, едва ощутимо. И щекотно. Феликс фыркнул, дернул головой, пытаясь уйти от щекочущего прикосновения.              Касания же тотчас стали увереннее. Теперь трогали шею, гладили кадык, потом — вниз к груди и животу прямо сквозь одежду — Феликсу с трудом далось осознание, что он был одет. Он лежал и не двигался, даже к своим ощущениям прислушаться не мог: сознание было уничтожено.              Его безвольному телу помогли перевернуться обратно на спину. Феликс не сопротивлялся, потому что не смог бы: тело послушалось раз, но вряд ли послушалось бы второй. Матрас под ним прогнулся сильнее, на бедра приземлилось что-то тяжелое. Феликс поднял ослабшие ручки-веревочки, сделал слабую попытку столкнуть с себя тяжелый груз, но только уперся во что-то жесткое и напряженное обеими ладонями.              Потом его руки мягко отстранили, положили обратно на матрас, а они так и остались там лежать. Прикосновения к лицу вернулись, сопровождаемые ударившим в нос ненавязчивым ароматом парфюма. Пахло вкусно и знакомо, чем-то мускусным. За знакомым запахом Феликс и потянулся, собрал последние силы, нащупал с закрытыми глазами плечи вторженца в его личное пространство и рванул на себя. Носом сразу уткнулся во что-то гладкое и ароматное — на шею похоже. Феликс шумно вдохнул, провел кончиком носа по бархатистой коже, втягивая носом знакомый запах. Ему на ухо шумно и рвано выдохнули.              Источник аромата резко ускользнул, но тут же вернулся — теперь шеи Феликса что-то коснулось. Мокро. Это точно были губы. Его не так часто целовали в шею, но даже павшим в бою с пивом сознанием удалось это понять. В этот раз его не просто целовали. Шею сминали губами, вылизывали, трогали и ласкали языком выпирающий кадык, без конца кусали тонкую кожу, словно пытались съесть, потом снова трогали губами, чередуя болезненные укусы с не менее болезненной нежностью.              Феликс не знал, когда именно с собственных приоткрытых губ сорвался хриплый стон. Да и плевать было — с его шеей творили что-то чудовищно приятное. От поцелуев кожа горела, и через мгновение на смену теплу приходила прохлада, пробирающая до мурашек, когда губы трогали и целовали уже другое место. Основание шеи, кадык, оказавшийся удивительно чувствительным, нежное место за ушком, поцелуи в которое посылали импульсы сразу в пах.              Феликс предпринял еще одну попытку коснуться в ответ, но руки вновь прижали к матрасу. Но ему правда хотелось. Хотя бы обнять, почувствовать больше манящего тепла, ощутить знакомый запах. На большее он был бы не способен, но лишали и этого — возможности подарить хоть маленькую долю удовольствия в ответ. Один господь бог знал, как давно Феликса никто не целовал. А с такой страстью, он мог с уверенностью сказать даже сейчас, его не целовали никогда. Хотелось еще, хотелось губы на каждом миллиметре шеи, чтобы ни одно чувствительное место не осталось без внимания.              Только вот чужие губы пропали из его эпицентра ощущений, чтобы тут же вернуться и подарить настоящий поцелуй. Феликс тут же взбрыкнул, сжал свои губы и повернул голову в сторону.              — Меня тошнило, — прохрипел он в качестве объяснения и даже самому себе показался неубедительным. Да и нокаутированный мозг тут же подбросил воспоминание, как ему в рот пихали зубную щетку. Было не очень приятно тогда, зато теперь Феликс мог в полной мере ощутить, что такое «приятно».              Ладонь легла ему на щеку, нежно погладила и не так нежно развернула обратно. Больше он не сопротивлялся: целоваться хотелось убийственно, как и ощущать всю тяжесть навалившегося сверху теплого тела, чувствовать руки в своих волосах.              Поцелуй кардинально отличался от всех предыдущих — он был целомудренный, даже невинный какой-то, робкий. Феликс приоткрыл рот, готовый к большему и желающий большего, попытался найти и поцеловать в ответ, но поцелуй прервался, и на него шикнули, как на нашкодившего котенка.              — Не шевелись, Ёнбоки, вообще не шевелись, — шептал мягкий вкрадчивый голос возле уха.              Потом был нежный поцелуй в скулу и снова в губы. Чужие были пухлыми, теплыми, целовали так, будто всю жизнь только это и делали. Сначала мягко обхватили, потянули и отпустили нижнюю, потом — верхнюю, и Феликс понял, что ошибся. Эти губы не были теплыми — они были горячими. И влажными, что его совсем не удивляло после того, что было сделано с его шеей.              По нижней губе вскользь сквозь поцелуй мазнуло еще более влажно — языком. И сразу следом еще раз, по кромке зубов, что Феликс воспринял как сигнал поддаться, приоткрыл рот, впустил чужой язык и чуть не умер на месте, когда тот коснулся его языка. Господь всемогущий, ему даже было плевать, кто его целовал, пока это делали так. Он все еще не был уверен, что это не один из тех снов, после которых стыдно просыпаться. Хотя шея и губы горели слишком реально, и юркий язык, проникший в рот, не встретив сопротивления, сплетающийся с языком Феликса, был слишком реальным.              Феликс снова простонал и совершенно этого не застеснялся. Было как-то нереально хорошо, а остальное не имело значения. Желание человека, целовавшего его, ощущалось в воздухе и передавалось через поцелуи, через прикосновения ладони к щеке и волосам, через горячее дыхание и тихое пыхтение в губы.              Поцелуи становились более агрессивными, кусачими. Терпение и выдержка кончались у обоих. Голову Феликса вжали в подушку, губы сминали, кусали с тихим рычанием, наглый язык, почувствовавший себя хозяином положения, раз за разом проникал в рот и исчезал, дразня, вылизывал язык Феликса, внутреннюю сторону губ, щек, ласкал без перерыва на лишние и не особо необходимые вдохи.              Если это был сон, то Феликс был согласен не просыпаться. Лишь бы чувствовать себя всегда настолько желанным, что воздух вокруг начинал искриться.              — О господи, — простонал он снова. Низко, гортанно, несдержанно. Стриггерил ответную реакцию и получил зубами по нижней губе.              — Помолчи, Ёнбок, я прошу тебя. Помолчи, — шептали прямо в губы хрипло, чередуя влажные поцелуи и слова, — ты сводишь меня с ума своим проклятым голосом каждый божий день, но сейчас лучше помолчи, иначе я за себя не отвечаю, — журчал до одури мелодичный голос, и Феликс сдался.              Бесконечно долгие минуты комната была наполнена лишь звуками мокрых поцелуев, несдержанными стонами и шумным дыханием, одним на двоих.              Пока Феликс, забывшись, снова не попытался сделать хоть жалкое что-то. Если это все же был пьяный сон, то он мог себе позволить проявить хоть каплю инициативы. Сперва Феликс подался головой вверх, сам углубил поцелуй, робко протолкнув язык между полных губ. Добился ответного удивленного стона, ухмыльнулся и продолжил целовать, мять, лизать и кусать, как делали с ним. Потом неясно откуда взявшихся сил хватило, чтобы обернуть руки вокруг чужой шеи и притянуть ближе к себе. И никакие возмущения он слушать не собирался:              — Ёнбок!              — Я просил тебя не шевелиться.              — Ли Ёнбок… Феликс!              Нет уж. Прямо сейчас он не Ли Ёнбок, не Феликс Ли. Он — разливающееся по венам раскаленным металлом желание и возбуждение.              Поцелуй все же прервался, мягкие губы исчезли из зоны досягаемости, и Феликс резко распахнул глаза. В комнате было не так темно, как ему сперва показалось. Прямо в окно светила полная луна.              Перед ним в интимной близости находилось лицо Хёнджина — в голове было все еще пусто. Феликс отчетливо видел перед собой Хёнджина, но смог сосредоточить рассеянное внимание только на деталях: на припухших зацелованных губах, помутневшем влажном взгляде. Даже румянец на щеках был заметен в ярком свете луны.              Феликс тяжело сглотнул. Его руки все еще обнимали Хёнджина за шею. Его тело горело от того, что хотело близости Хёнджина. Губы пылали от его поцелуев.              Самое странное — он не чувствовал в себе сопротивления этому осознанию. Вообще-то, чтобы что-то осознать, нужно сознание, а сознание Феликса спало мертвым сном и не шевелилось, даже если в него тыкали палкой.              Самое главное — он не хотел останавливаться.              Если это сон, просыпаться все еще не хотелось.              — Если так ты целуешь своих девчонок, — Феликс рвано выдохнул, как будто стыдливо прикрыл глаза и вновь открыл, встречаясь с немигающим взглядом Хёнджина, — я жалею, что не родился девчонкой, — резюмировал он и снова сглотнул.              Губы Хёнджина растянулись в ухмылке. Те самые зацелованные губы. Сладкие губы. Пухлые губы. Чувственные, мягкие, целовавшие Феликса так, что он на полном серьезе не мог не стонать и чуть не кончил прямо в штаны, ни разу к себе не притронувшись. Акцент на «не». Все еще хотелось ужасно.              — Ты родился собой. Вот этим ходячим очарованием, сексуальным безобразием. Какая девчонка вообще может с тобой сравниться?              Насколько больной у Феликса мозг, если во сне он видел Хван Хёнджина, делающего ему комплименты? Такие, от которых стыдно делалось, жарко и узко. В штанах. Десять из десяти по шкале больного мозга.              — Если бы ты не прятался от меня по углам все эти годы, я бы поцеловал тебя гораздо, — Хёнджин вновь приблизился, дышал в губы, почти касаясь губ Феликса, и продолжал добивать его одними словами, доводя до экстаза вкрадчивым шепотом, как делал это поцелуями, — гораздо раньше. Я бы целовал тебя каждый день, каждую гребаную секунду, если бы ты не прятался.              Феликс, гордый обладатель ракушки в виде капюшона толстовки, втянул голову в плечи и мечтал сжаться до состояния атома. Хёнджин из его сна говорил нереалистичные вещи, но они ощутимо били по его совести. И эта зараза ведь не останавливалась, шептала в губы, но не давала себя поцеловать, ускользая каждый раз.              — Ты был таким открытым со всеми. С каждым. Улыбался мальчиком-зайчиком чуть ли не каждому прохожему, смеялся с ними, а когда на меня смотрел, будто видел черную дыру в пространстве, пустое место. Почему, Ёнбок? Почему ты никогда не видел меня?              Ёнбок сказать не мог, даже не пытался. Он и трезвым бы не смог это сформулировать, а уж пьяным и спящим — тем более. Правда, он старался не фокусироваться на том, что особо пьяным себя уже не чувствовал. Он чувствовал себя странно… Не в себе как будто. Но точно не пьяным.              Рвано выдохнув, Феликс все же решился. Если он не откроется хотя бы Хёнджину из своего больного сна, то когда-нибудь точно взорвется ото всех бурлящих внутри противоречий и не сможет быть другом Хёнджину из реальности.              — Я не знаю…              С первой попытки не вышло.              Феликс устало прикрыл глаза, но Хёнджина не отпускал. Ему не хотелось тратить священное время на разбор полетов, когда они могли просто целоваться и дарить друг другу удовольствие. Феликсу бы сейчас не помешало немного удовольствия. Хёнджину, лежащему на нем сверху, — тоже. Теперь Феликс это чувствовал. Это его не испугало: видимо, фельдшера пока не откачали его погибший мозг. Да и вряд ли в этом диком состоянии он вообще мог бы испугаться.              — Знаешь, — настаивал Хёнджин и, словно почувствовав острую нехватку поцелуев Феликса, вновь поцеловал. Знал бы он, насколько его нежелание прекращать поцелуй чувствовалось в каждом движении губ.              Феликс был готов на все, чтобы это не кончалось, чтобы его еще раз всего вылизали, чтобы трогали не только лицо и волосы. За то, чтобы чувствовать приятную тяжесть Хёнджина на себе, держать в объятиях, он был готов даже провести реанимацию своему сознанию.              — Ты все равно не вспомнишь этого. Ты никогда ничего не помнишь. Ни разу не вспомнил, кто привозил пьяного тебя домой, не вспомнишь и это.              Феликс вытаращил глаза, не веря своим горящим ушам, а потом решил, что подумает об этом на досуге. Сейчас было важно ответить на вопрос, а потом заткнуть Хёнджина и снова целоваться до тех пор, пока они оба позорно не кончат прямо в штаны. Без стыда.              — Видел я тебя, — буркнул он, ведя ладонями по широким плечам. Знал бы Хёнджин, сколько Феликс думал об этих плечах, сам не понимал, правда, в каких контекстах, — даже сам смотрел. Постоянно пялился. Завидовал, бесился, злился, ненавидел, снова завидовал. Не понимал, как ты вообще к нам прибился, потому что мы… ну это мы. А ты это… ну такой… небесный житель, понимаешь? — Хёнджин помотал головой. — Мистер благосклонность, сэр дружелюбие, воплощение всего лучшего в мире, весь такой идеальный, что аж зубы сводило. И я правда завидовал! Сейчас понимаю, что был не прав, потому что ты до опупения классный друг, хороший человек и вообще… Придурок! — Феликс слабенько ударил Хёнджина кулаком в плечо. — В хорошем смысле. Я тоже придурок, а еще задница, потому что не хотел с тобой общаться и зря бесился. Я жалею об этом теперь. Ты доволен?              Феликс тяжело вздохнул и усиленно не думал, почему звучал так трезво и связно для напившегося в хлам человека. На это откровение ушли все силы, однако были и положительные стороны — стало легче, будто груз весом в тонну с плеч сбросил. Хёнджину было необходимо это услышать, то было очевидно. А Феликсу — необходимо вернуть Хёнджина в прежнее русло, закончить эту болтовню и возобновить поцелуи. Это его сон, в конце концов, и он имел право распоряжаться им, как угодно. Даже если это «что угодно» включало в себя поцелуи с Хёнджином.              Феликс не стал врать себе и убеждать себя, что никогда об этом не думал. Думал, неприлично много думал, но не со своим участием. Впрочем, какая разница, если позже он проснется и все забудет к черту.              — Спасибо, — мягкий шепот вновь звучал возле самого уха.              Вернулись губы. Теперь, когда в голове была картинка, становилось еще томительнее, потому что это были губы Хёнджина, а Феликс успел изучить губы Хёнджина, как никто другой, пока пялился на него со стороны. Поцелуи возобновились с чувствительного места за ухом, потом — в уголок губ, а после сразу языком между них, по ряду зубов и глубже, к языку Феликса.              Больше никто из них не торопился, не кусался, не пытался взять первенство. Хёнджин излучал немую благодарность. Феликс просто опять выключился и отдавался весь, позволяя делать с собой вообще все, покуда это было настолько крышесносно и так будоражило кровь. Было все еще плевать, что делал все эти вещи с ним Хёнджин. Его мозг был болен, и сложно было отрицать диагноз — отравление Хван Хёнджином. Во всех возможных смыслах.              Большая ладонь вновь гладила щеку Феликса, и он положил сверху свою, совсем мелкую на фоне. Забыв, что ему когда-то приказывали не двигаться. Хёнджин разорвал поцелуй, посмотрел строго.              — Я все сделаю сам. Просто лежи и… стони. Мне понравились звуки.              Феликс обомлел и обязательно бы густо залился краской, если бы не был уже красным от возбуждения.              — Тогда не болтай… и делай, — он кивнул вниз, тяжело сглотнул. Так же тяжело, как было сейчас в трусах. Чертов Хван Хёнджин добился такой реакции от его тела, какой никто не мог добиться, одними только поцелуями.              Хёнджин улыбнулся и снова поцеловал до звездочек перед глазами приятно, а Феликс и не заметил, как с его бедер пропала тяжесть, как между ног вклинилось колено, как ноги развели в стороны и Хёнджин вновь оказался на нем. Между ног. На одну руку он опирался, а другой, осмелев, забрался под толстовку, провел ладонью по напряженному животу и сразу нырнул под резинку штанов и нижнего белья.              Феликс остервенело вцепился пальцами в плечи Хёнджина, распахнул глаза и тут же закрыл. По телу пробежался табун мурашек, с губ то и дело срывались стоны, заглушаемые новыми поцелуями, а все потому что Хёнджин, наконец-то, трогал его там, где было нужнее всего.              Феликса тут давно никто не трогал, да и те разы бы ни за что не сравнились с тем, что делал Хёнджин одной своей ладонью. Большой ладонью, в которую твердый член ложился идеально. Немногочисленные девушки Феликса чаще всего не знали, как сделать так, чтобы он стонал в голос и видел звездное небо на внутренней стороне век. Хёнджин знал идеально, как будто всю жизнь Феликсу дрочил. Сначала сжал в кулаке головку, собрал на пальцы все обилие смазки — Феликс физически ощущал, насколько мокро было у него в трусах, — и с оттяжкой повел сжатым кулаком вниз. Потом так же медленно обратно к головке. Снова сжал, круговым движением обвел, приласкал большим пальцем уретру, собрал новую капельку и скользнул вниз.              Феликс просто отпустил себя: взял лицо Хёнджина в ладони, притянул его к себе и впился в губы новым влажным поцелуем, сразу открыл рот, с благоговением принимая и посасывая его язык. Так, чтобы чертов Хёнджин был везде, и весь мир мог катиться к черту.              Если это был сон, он был благодарен своему больному мозгу: такой феерии ощущений у Феликса в жизни не было. Настолько горячо, мокро, с хриплыми стонами в губы, нашептыванием имени Хёнджина и взыванием к богу с просьбами пощадить его грешную душу. Он натурально сходил с ума, а вскоре окончательно сошел, когда Хёнджин, ускорив движения ладони, застонал в унисон, хотя себя даже не коснулся. В какой-то момент они даже целоваться прекратили, только прижимались к губам.              Натянутая пружина внизу живота лопнула непредсказуемо и слишком быстро.              — Хёнджин! — Феликс вскрикнул, выгнулся до легкого хруста в спине.              Стоны вырывались более отрывистые, высокие, в такт движениям кулака. Хёнджин двигал им, как сумасшедший, выжимая из Феликса все до последней капли, а тот бесстыдно кончал ему в руку. Прямо в эту большую горячую ладонь, которая не исчезла даже после того, как ее полностью перепачкали, и продолжала ласкать.              Мир, сжавшийся до размеров горошины, взорвался, как вселенная это сделала когда-то, и вернулся к нормальным размерам. Феликс рухнул на сбившуюся простыню, тяжело дыша. Чувствовал он себя где-то гораздо выше, чем просто на седьмом небе. Так хорошо, что и умереть было не жалко. И то ли смерть от оргазма, то ли усталость накатывали огромными волнами, и одна мысль держала его в сознании.              Он приоткрыл слезящиеся глаза, встретился с улыбающимся взглядом Хёнджина. Чья рука все еще была в чужих трусах и не хотела убираться. Да ее никто и не просил.              — А ты? — хватило Феликса лишь на пару хриплых звуков.              Хёнджин неуверенно прикусил щеку изнутри, стыдливо посмотрел вниз и снова уставился на Феликса.              — Я уже… все, — прикусил он губу. Румянец на щеках был более отчетливым, чем прежде. — Не беспокойся.              Феликс даже физически беспокоиться не смог бы — ему было слишком хорошо. До одурения. Да даже жить после такого не хотелось. Или наоборот хотелось, чтобы вновь это испытать. Когда-нибудь.              Он прикрыл тяжелые веки — навалившаяся усталость была слишком сильной, чтобы бороться с ней, — и не заметил, как рука из трусов исчезла, а сверху вместо Хёнджина легло одеяло. Дрейфуя на периферии сознания, чувствовал, как мягкие губы покрывали его лицо крошечными поцелуями, и улыбался.              Так и заснул. Абсолютно вымотанный, но до одури счастливый.