A Circle in a Spiral

Учитывая то, что он почти не помнил мать, Ноа всегда удивлялся тому, что одним из ранних воспоминаний было то, как она гладила его по волосам и пела ему. Её голос был как у соловья. Платья мои зеленого цвета, Лишь зеленый цвет я буду носить. Если попросишь сказать, почему так полюбился он мне, То отвечу, что охотника я люблю. Кроме этого он мог вспомнить только звук ее смеха и нежный аромат ее парфюма. Все остальное было призрачным воспоминанием, воспоминанием призрака, и Ноа помнил скорбь отца даже лучше своей. — Ханно, а где папа? — одной холодной ночью спросила Агнес, когда их отца не было дома, а комнаты были погружены во мрак. — Уже поздно... разве он не должен был уже вернуться? Ханно залез на кровать рядом с ней, натягивая на них одеяло. Было ясно, что Агнес утешало, когда она клала голову ему на плечо. — Он скоро вернется, — обнадеживающе произнёс Ханно, беря сестру за руку под одеялом. — Знаешь, иногда ему нужно разгрузить голову, а это легче всего сделать в темноте. Он знал, что это было не так, но его сестра нуждалась в невинной лжи. Рано утром Фрау Юнг появилась на пороге их дома, придерживая отца, который так и приваливался к ней, едва держась на ногах из-за выпивки. Ханно провел рукой по лбу сестры, шепча ей, чтобы она продолжала спать, а затем спустился вниз, чтобы впустить их. Как только дверь отворилась, его отец уже стоял над ним. — Где Силья? — надломлено спросил он, от него разило алкоголем. — Силья... Вы видели Силью? Эрна покачала головой. — Бартош, ты же знаешь, Сильи здесь нет... Ханно знал, что нет смысла выкладывать всю правду, так что он взял отца за руку, словно ему нужна была защита, такой хрупкий, как маленькая птичка. — Пойдем, пап. Тебе нужно поспать. — Поспать, — пробормотал отец. — Поспать... После крепкой выпивки отец Ханно спал как младенец. До него нельзя было добудиться – ни за едой, ни за водой – но Ханно беспокоился за него, так что просто наблюдал за ним из-за приоткрытой двери. Его отец обычно был голым и лежал на спине как выбросившийся на берег кит, на его груди красовалось тату паутины. Как ни странно, это представляло собой живописное зрелище. В то время как отец храпел, у Ханно нарастали вопросы, так что на следующий день он не мог не задать их. — Адам? — Да, дитя? — Почему у моего отца на груди тату? Ханно не знал, улыбнулся ли Адам, так как его лицо было изуродовано и искажено. Он положил свою обгоревшую руку на плечо Ханно. — Это схема, проводник, карта звезд, — произнёс Адам, смотря из окна на город. Ханно не отводил от него взгляда, внимательно изучая выражение на его лице. — Она укажет, как создать что-то из ничего… укажет путь в рай. Глаза Ханно расширились, заблестев. — В рай? Туда, где мама? — Да, — медленно ответил Адам, все ещё глядя на проходящих мимо людей на улице, которые даже не понимали, что за ними наблюдают. — Твоя мама там, как и все, кого ты когда-либо любил или полюбишь. Они там, ждут тебя, в месте без боли и страданий. Однажды ты узнаешь, как попасть туда, малыш Ханно. Обещаю. Ханно хотел спросить, там ли его отец тоже, но вскоре стало ясно, что его отец был не в раю, а в аду. Он пил слишком много, даже когда Магнус и Франциска умоляли прийти его на фабрику, а он послал их куда подальше. Он едва выходил куда-нибудь, большую часть времени сидел дома, и пил, и ел, и пил, и ел. Ночью он разговаривал во сне, зовя Силью и Марту. В то время как Ханно не знал последнюю, ему не хватало духа сказать отцу, что Силья была мертва. Неохотность Ханно сменилась страхом после того, как их отец слишком сильно напился и ударил по красивому роскошному зеркалу, которое висело в их гостиной. Слезы текли по щекам их отца, когда Ханно перевязывал его руки, осторожно и заботливо. — Прости, — рыдал отец, его лицо красное и в крови. — Просто это всё слишком. Слишком. Ханно пообещал папе, что все может быть хорошо, что они могли стать счастливыми здесь, хоть и мамы больше не было. Они втроем с Агнес могли быть маленькой семьёй, если попытаться. Его отец улыбнулся и потрепал Ханно по щеке рукой, испачканной кровью. Казалось, договор был подписан. Так что Ноа должен признать, что был озадачен и немного растерян, когда проснулся утром и обнаружил, что их отец ушел, а входная дверь была приоткрыта. — У Фрау Юнг есть свободная комната, которую вы с Агнес можете разделить... пока Бартош не найдется, — спокойно сказал Адам, когда Ханно сидел на диване, обнимая сестру. Она лишь плакала у него на плече. Ханно пытался говорить спокойно, но это было тяжело, так как он чувствовал слезы Агнес на своей рубашке. — Но куда папа ушёл? Он порезался прошлой ночью… он поранился… он… — Он пал, Ханно, — отстранённо произнёс Адам, на его лице появилось что-то похожее на улыбку или ухмылку. — Некоторые люди не созданы для благосклонности. Ты помнишь, что я рассказал тебе о рае? Он помнил каждое слово. — Рай – это место без боли и страданий, и моя мама там. — Да, — сказал Адам, довольный тем, что Ханно помнил все в деталях. — Это прекрасное место, но чтобы добраться туда, нужно отпустить все, что когда-либо связывало тебя с этим миром. Ханно нахмурился. — Что это значит? — Во благо высшего призвания необходимо отпустить злость, ненависть, грусть, зависть и любовь. Важно помнить, что мы можем стать истинным обществом лишь тогда, когда мы прекратим цепляться за эту хрупкую, тонкую нить, которую мы называем жизнью. — Это значит, что мой папа в раю? — неожиданно спросила Агнес, ее глаза наполнились надеждой, которую Ханно не мог вызвать в себе. Адам покачал головой. — Нет, малышка Агнес. Мне жаль, но... нет. Бартош никогда не сможет отпустить свою боль. Она слишком сдавливает его душу. Ее надежда сразу же потухла, словно кто-то задул свечу, что заставило ее сильнее рыдать на плече Ханно. Адам попробовал еще раз, видимо желая подбодрить ее. — Но у вас все ещё есть шанс попасть в рай: быть свободными от боли и страданий и снова быть с вашей мамой. Вы бы хотели этого? Ханно знал, что хотел, так что с того дня он посвятил каждую секунду, чтобы осуществить эту мечту. Жизнь без боли казалась слишком идеальной; мир, где его мама гладила бы его по волосам, Агнес не плакала бы все время и он мог бы жить без огромного темного плаща, который укрывал его плечи с тех самых пор, как ушел отец. — Очень хорошо, Ханно, — однажды сказал Адам, когда Ханно в особенности был полезен в передаче сообщений Магнусу и Франциске. — Однако может тебе не стоит зваться Ханно, а выбрать новое имя, которое подходило бы твоим талантам. — И какое же? — спросил Ханно, всегда внимательный помощник своего учителя. — Может тебе стоит зваться Ноа, так как ты спасёшь нас всех от потопа. Вооруженный своим новым именем – как Архангел Михаил своим мечом – Ноа попытался построить рай, отбрасывая все плохие мысли, которые у него когда-либо были. Он пытался не грустить из-за смерти матери, не злиться из-за того, что отец ушел, и не возмущаться из-за того, что его сестра всегда будет зависеть от него. Внешне Ноа делал вид, что свободен от подобных человеческих слабостей, но на самом деле он глубоко запрятал свои проблемы, настолько погрузившись в глубины своей преданности, что сам едва ли мог их чувствовать. Я попаду в рай, говорил он себе. И я воссоединюсь со своей матерью. Вся эта боль будет забыта. Ноа повторял себе это бесчисленное количество раз, так что, когда спустя годы его отец вернулся – трезвый и раскаивающийся, на его лице едва отразилось потрясение, когда он вошел в дверь. — Ты возвращаешься насовсем? — спросил Адам, словно ответ на вопрос был совсем не важен. — Ты наконец освободился от боли? Ты забыл Силью? Отец Ноа моргнул, а затем сглотнул. Он не мог понять, что это значило. — Да, освободился, Йонас, я... — Адам. — Я забыл, Адам, — отец Ноа быстро исправился. — И теперь я готов вернуться домой и снова стать путешественником. Адам простил его, конечно же, как мог простить только Бог, и отец Ноя вернулся в их круг на четвереньках. И все же Ноа больше не мог называть его отцом, так же как и он больше не мог называть его Ханно. Вместо этого их отношения были полны недоверия и страха, что уничтожило нужду в знакомых именах. Хотя его отец может и забыл, но Ноа все еще видел его руки в крови в ту ночь, когда он пробил зеркало, и правда об этом отпечаталась в его душе. — Ты возьмёшь Бартоша и пророешь тоннель в пещерах согласно этим характеристикам, — сказал Адам, протягивая Ноа карту пещер Виндена. Почему-то это напомнило ему о татуировке его отца. — Но следи за ним. Я не доверяю ни ему, ни тому, почему он вернулся. Сдаётся мне, он потерял веру и… Ты знаешь, что это значит. Если потребуется, ты же сделаешь, что должен, не так ли? Ты остановишь потоп? Каждый мускул в теле Ноя, казалось, был напряжен до предела. — Да, остановлю. — Отлично, — ответил Адам, положив руку Ноа на плечо. Это почти что казалось благословением. — Потому что ты тоже должен освободиться от боли и страха, иначе ты будешь недостаточно силён, чтобы достичь рая. Ноа было тяжело работать со своим отцом, так как это приносило слишком много плохих воспоминаний – выпивка, смерть его матери, слезы Агнес – но он пытался направить это страдание на изнурительную работу по рытью туннеля в пещере. Все-таки физическая боль была лучше эмоциональной, и Ноа нужно было куда-то направить полнейшую ярость и грусть от того, что отец находится так рядом, но молчит. Рай, повторял он про себя. Рай. Рай. Рай. Закончив свою работу, они бросили кирки на улицу, а Бартош вытер лицо сброшенной рубашкой. Он казался совершенно другим, чем тот грустный пьяница, которым он раньше был – теперь отрешенный, уставший и почти подавленный – так что Ноа больше не мог сдерживаться, чтобы не спросить об этой перемене. — Ты больше не веришь в пророчество? Бартош обернулся, давая Ноа возможность взглянуть на татуировку, растянувшуюся по его коже. Если раньше она казалась ему невероятной, то теперь выглядела просто нарисованной ложью, распространяемой еретиком. — Я верю в иронию судьбы, — ответил Бартош с такой уверенностью в глазах, что Ноа поверил, что он говорит правду. Как только его отец отвернулся, чтобы надеть рубашку, Ноа решил надавить еще раз. Надевая свою собственную рубашку, он заявил: — Адам говорит, что все должно произойти так, как это всегда происходило. Мы должны нести свой крест, несмотря на то каким тяжелым он может казаться. Через шесть дней наступит рай и ад на земле закончится. — Иногда я думаю, — начал его отец, все ещё смотря в сторону, — может рай и ад – это одно и то же. Что-то словно сломалось внутри Ноа. Рай был местом без боли и страдания, идеальным миром, где его семья могла бы снова быть вместе без страха и смерти. Как его отец вообще мог спорить, что этот огненный ад, в котором они оказались, был таким же как и загробная жизнь? — Адам был прав, — спокойно произнес Ноа, пытаясь совладать с эмоциями. — Ты потерял веру. Когда его отец повернулся, он не выглядел злым, напуганным или несчастным. Нет, он был смирен. — Вот почему он послал тебя? — спросил Бартош, в то время как Ноа безуспешно пытался сдержать слезы. — Я долго ждал этого момента. Интересно, что это именно ты. Надеюсь, однажды придёт день, когда ты перестанешь верить всему, что говорит тебе Адам. Спроси его, почему он приютил тебя и назвал Ноа. И все же Ноа не мог задавать такие вопросы – рай звал его – так что он взял в руки кирку и сделал то, что должен был сделать. Тупой край с легкостью рассек сухожилия мышц и внутренности на плече отца, что на секунду Ноа показалось, что эта жестокая сцена была всего лишь ночным кошмаром, а не реальностью. Ему виделось, что его руки не были в крови, если бы только он смог подняться. Чтобы проснуться, Ноа снова ударил своего отца, когда тот лежал на полу, распростертый и израненный. К сожалению, он не просыпался. Это был ад, а его отец был мертв. Рай, думал Ноа, когда опустился на землю рядом с телом отца, которое выглядело таким мирным несмотря на лужу крови. Он чуть не захлебнулся в слезах. Рай. Рай. Рай... — Все сделано? — спросил Адам намного позже, когда от тела избавились в лесу. — Да, — безэмоционально ответил Ноа. — Все сделано. Все кончено. Той ночью, лежа и уставившись в потолок, Ноа говорил себе, что это не ярость, отчаяние, предательство или гнев заставили его вонзить кирку в плечо отца. Нет. Он говорил себе, что это был Бог.