A Circle in a Spiral

Ульрих сказал Катарине, что задержится на работе допоздна, поэтому не было ничего подозрительного в том, что он вернулся домой незадолго до полуночи, тихо прикрыв за собой дверь, чтобы никого не потревожить. — Останься на ведьмин час, — предложила Ханна всего двадцать минут назад, после того как они спустились с небес после совместного кайфа в ее постели. — Тогда весь мир перевернется с ног на голову. Мы сможем быть чем-то новым друг для друга. Ханна всегда говорила загадками, и Ульрих не знал, что это значит, поэтому устало улыбнулся ей. Ее ненасытная потребность в нем всегда была слишком сильной и утомительной. — Мне нужно идти. Я сказал Катарине, что вернусь домой, и я нужен там.. Его слова оборвались, в то время как Ханна вздрогнула, отреагировав на то, что это слово — дом — было произнесено по отношению к другой женщине и к постели другой женщины. В ее темных глазах, больших и красивых, казалось, светилось что-то невысказанное: Я могла бы стать твоим домом, Ульрих. Я. На мгновение он попытался представить себе это. Сможет ли он обрести с Ханной связь, близость, покой и удовлетворенность, которые были характерны для их дома с Катариной? В ее доме, в ее постели, в ее теле? Глядя в ее глаза, Ульриху не потребовалось много времени, чтобы понять, что такие мысли невозможны, поэтому он сел и собрался уйти. Ханна схватила его за запястье, крепко удерживая. — Я люблю тебя. В ее тоне было что-то неистовое, навязчивое и приторное — таким был тон лоточника, отчаянно пытающегося поторговаться. Это вызвало у него отвращение. Не зная, что делать, Ульрих поцеловал ее вместо того, чтобы произносить лживые слова. Когда Ульрих вернулся к себе домой, он обнаружил, что там почти никого нет. Миккель, вероятно, уже лег спать, а Магнус и Марта, скорее всего, гуляли с друзьями. Единственным признаком того, что в этом доме действительно кто-то жил, была одна из книжек Марты, небрежно оставленная открытой на аккуратно выделенной странице на кухонном столе. Пока Ульрих брал яблоко из вазы с фруктами, желая попробовать что-то еще, кроме поцелуев Ханны, он бегло просмотрел несколько страниц. Ему не потребовалось много времени, чтобы понять, что это была копия "Гамлета", которую Марта разучивала в драматическом кружке. Горацио Он одержим своим воображеньем. Марцелл Идем за ним; нельзя оставить так. Горацио Идем. Чем может кончиться всё это? Марцелл Подгнило что-то в Датском государстве. Ульрих рассмеялся про себя. Подгнило что-то в Винденском государстве, подумал он, проводя пальцами по жирному шрифту. Что-то здесь всегда было прогнившим. Однако Марта, похоже, была с этим не согласна. Она выделила реплику Марцелла темно-красным маркером и оставила свой комментарий на полях. Заинтригованный, Ульрих прочитал его. Действительно ли что-то подгнило в датском государстве? написала его дочь своим аккуратным почерком. Или же истинная порча живет в душе Гамлета? Ульрих захлопнул книгу. Ему больше не хотелось читать. Доев яблоко, Ульрих поднялся наверх, чтобы принять душ, желая смыть с себя запах Ханны. Она пользовалась очень характерными духами и любила обнимать его так крепко, что Ульрих был уверен, что она оставила на нем следы. Он тщательно вымылся, стараясь стереть с себя все следы ее присутствия. Одно дело было исполнять свои желания с ней, но совсем другое — приводить ее домой к своей жене. Ханна, словно призрак, бродила по его коже. Приняв душ, Ульрих переоделся, вытерся насухо и совершенно голый лег в супружескую постель. Катарина уже лежала под пуховым одеялом, ее светлые волосы разметались по подушке. Во сне она обрела спокойствие, которого никогда не испытывала наяву. Катарина всегда была необузданной и своенравной, как пороховая бочка, готовая взорваться. Именно это он любил в ней больше всего, когда был подростком, мечтавшим сжечь весь мир. Она ничего не боялась, никого не страшилась и даже никогда не нуждалась в его защите, когда приходила к нему с синяками на лице или на сердце. Независимо от того, как сильно Ульриху хотелось прижаться к ней и сказать, что она может положиться на него и что им не нужно быть похожими на своих дерьмовых родителей — отстраненных, жестоких или погруженных в горе — Катарина никогда по-настоящему не нуждалась в нем, только хотела его. Она хотела его поцелуев, она хотела его член, она хотела его самого, но она никогда не нуждалась в нем; она не нуждалась в том, чтобы быть его подругой, возлюбленной, женой или матерью его детей. Это сводило Ульриха с ума. Нуждаясь в том, чтобы быть рядом с ней, он забрался в постель и заключил ее в объятия. Катарина не проснулась, но что-то пробормотала, признавая его присутствие. Подняв руку, Ульрих убрал выбившуюся прядь волос с ее глаз и стал наблюдать за ней в темноте. Возможно, его жена никогда не отличалась такой красотой, как Ханна, но она всегда была сильной и находчивой, движимой неуемным стремлением идти вперед, которое находилось в самом центре ее натуры. С Катариной Ульриху всегда казалось, что он стоит на улице в ожидании приближения грозы, и в тот момент, когда она начиналась, он широко раскидывал руки и мокнул под дождем, просто смеясь от чистого блаженства быть отданным во власть природы. — Я люблю тебя, — пробормотал Ульрих ей в волосы, устраиваясь рядом. Нуждаясь в близости, он крепче обнял ее. Она не шелохнулась. Он надеялся, что его объятия послужат утешением или защитой от жестокости внешнего мира. И все же, несмотря на то, что Катарина казалась спокойной во сне, Ульрих не мог избавиться от чувства страха. Как бы сильно он ни хотел ее и ни нуждался в ней, в глубине души Ульрих втайне опасался, что Катарина считает его клеткой. В конце концов, она никогда по-настоящему не нуждалась в нем.