О закатах над водой

Вскоре мысли у меня разделились, а смятение и неопределенность давили на меня вдвое сильнее. Это странно, но я почти не переживала о том, правильно ли я сделала, когда отсосала Даниилу Евгеньевичу, которому сдавала экзамен. Нет, дело было в другом. Пленительная дрожь одолевала меня в моменты, когда думала о том, могут ли эти двое преподавателей, с которым у меня «что-то было», внезапно столкнуться и прознать все. И, о, боги, это просто сводило с ума! Мне стоило разобраться в своих чувствах, но я не хотела ничего решать. Я ужасно стыдилась этой ситуации, но ночами образы и воспоминания заставляли меня согреваться. Сессия прошла гладко, если не считать того случая с Даниилом Евгеньевичем, конечно. После последнего экзамена мы с девочками из группы сидели в близлежащем кафе, праздновали закрытие изнуряющей сессии. И Кирилл Георгиевич сидел за соседним столиком, обедал, видимо, в середине рабочего дня. Мы лишь поздоровались, и он проводил нашу компанию добрым взглядом. Пока я разделывала вилкой свое пирожное, мы то и дело переглядывались с ним. Разок он даже подмигнул мне, я едва могла скрыть предательски широкую улыбку. Это так сильно грело мне душу — он помнил обо мне, реагировал на мое присутствие с ним в одной комнате. Он помнил! А потом было лето. И, казалось, я почти забыла все свои «интрижки», если это можно было так назвать. Почти. В августе я пошла помогать (не за бесплатно, конечно) приемной комиссии в университете, где в это время работали и Кирилл Георгиевич, и Даниил Евгеньевич. Мне бы стоило сбежать оттуда сразу, но почему-то я думала, что эти двое малознакомы и определенно не знают про меня. Уже в первый день у них был какой-то мелкий конфликт по поводу бланков. Я старалась следовать указаниям обоих, но они прямо противоречили друг другу. Преподаватели не были похожи на соперников, но и на друзей тоже. И я боялась допустить мысль о том, что хоть одна живая душа узнает о моих связях. Но все оказалось не так катастрофично. Даниил Евгеньевич совершенно меня не замечал, а если замечал, то поддерживал такой тон, будто бы не я глотала его сперму на экзамене. Мне было стыдно смотреть ему в глаза, а ему — совершенно безразлично. Кирилл Георгиевич невероятно тепло ко мне относился, что напрягало всех остальных студентов и работников приемной. Он любил гладить меня по голове, хвалить, а порой он даже ухитрялся подмигнуть мне или чмокнуть в макушку в безопасном и безлюдном месте. Два Вергилия-совратителя: один холодный, будто северные реки, бьющиеся об острые черные скалы и гонимые пронизывающим до костей ветром; второй — мой персиковый дымчатый закат обжигающего кроваво-красного диска солнца. А, может, я и есть суккуба для них? Тревожное розовое небо женатого Кирилла Георгиевича, страстный поток прозрачной горной воды любвеобильного Даниила Евгеньевича. Сладостные и сомнительные поцелуи в губы, грубые и жадные толчки в мой рот. Меня переполняло возбуждение, и они оба пленили мое сознание, мое настроение, будучи просто рядом. Достойно ли это осуждения читателя? Я просто не могла выбрать между двумя противоположностями, двумя крайностями, исключающими одна другую. Однако они и сами не могли позволить себе меня выбрать. Таковы уж были из обстоятельства. Впрочем, в тот момент это было вовсе не важно — меня волновало лишь мое собственное наслаждение и удовлетворение. Вспоминаю страсть, которой обливал меня Даниил Евгеньевич. Честно говоря, я не думала, что мы с ним ещё пересечёмся, не говоря уже о романтике. О сексе. Я осталась ему помогать, сортируя бумагу. Это было перед началом рабочего дня в приемной. Сначала мы вообще не разговаривали, а потом он начал расспрашивать что-то про сессию. — Самым удачным оказался экзамен по гражданскому, — заметила я. Не знаю, зачем я это ляпнула, но от сказанного внутри у меня заплясали демоны, а во рту собрались слюни. Я подошла с кипой листов к Даниилу Евгеньевичу, а тот встал со стула, распрямившись во весь свой рост передо мной. Вблизи он был просто великаном. Я завороженно положила вспотевшие ладони на его широкую грудь. Его большие, такие крепкие и желанные руки скользнули и смело схватили мою талию. Было в этом движении что-то собственническое, как и у Кирилла Георгиевича. Чем-то они оба были похожи. Но в тот момент тень Кирилла Георгиевича будто совсем растворилась во тьме, и я ни о чем думать не могла, кроме как об этих соблазняюще шершавых ладонях, хватавших уверенно и намертво. Я прекрасно помню эти мускулистые, твердые плечи, раскинувшиеся, словно крылья. А на его лице запомнилась сладостная улыбка — уголки губ были немного приподняты вверх, совсем слегка, будто бы он проверял, прощупывал меня. И выражение его лица было таким расслабленным, словно он подвыпил достаточно, чтобы откинуть все сущее. А у меня нутро сжималось внутри, и ноги немели, и руки тряслись, и вообще все, абсолютно все в моем теле требовало отдаться ему прямо здесь и сейчас, безотлагательно. Он попросил развернуться лицом к столу и провел божественно приятной ладонью по моей спине. Даниил Евгеньевич надавил твёрдыми загорелыми пальцами таким образом, что я нагнулась вниз, трогательно изогнув позвоночник, как любят мужчины. Он запустил любимые руки под мою помятую футболку, тронул большими пальцами мягкий и чувствительный живот, коснулся ложбинки между груди, победно впился в полную грудь, скрываемую черным кружевом белья. Впился до боли, как хищник клыками хватает тулово бедного животного. Я — его добыча, и он меня хотел съесть целиком. Ах, какая тупая и тягучая боль от нетерпения меня пронзила, когда я почувствовала, как его пах упёрся мне в ягодицы. Глухая тишина запертого на защёлку изнутри кабинета прерывалась моими вздохами с придыханием и его тяжелым томным сопением в мою голую шею. Это была дикая, ядерная смесь ощущений — торопливый стук его пылкого сердца, хваткие ладони с длинными пальцами, сбивчивый пульс и дыхание, напряжённое и чувственное место паха, наконец, грозная, большая тень, нависшая над мои телом, скривленном в неудобной, но до боли вызывающей позе. Слепая и немая страсть: в моей голове мысли никак не могли сложиться в слова, лишь звуками наслаждения полнилась черепная коробка, разрываемая прелестью происходящего. В моей памяти это запечатлелось не столько по́шло, сколько красиво и искусно. Фотограф, перебирая свои работы короткими пальцами, карточка за карточкой, вглядывается в пылкие воспоминания. Фото первое — суетливые движения сладостными и неподражаемыми мужскими руками, подёргивание широко расставленных, будто бы распятых, святых плеч, металлический звон бляшки кожаного ремня, прищур и оскал. Фото второе — «предвосхищение» — мои тонкие розовые губы приоткрыты, хищные острые зубы кусают меня в затылок. А там так чувствительно и нежно, что вся кожа моя дрожит и исходит мурашками. Фото третье — голые ниже пояса, согнутые у стола, ритмично двигающиеся, ее скривленное лицо, его грубые ладони, сжимающие ее бока и талию. Мой выдох восхищения, мои прикрытые от блаженства глаза. Он был вовсе не нежен, скорее, он предстал полной противоположностью нежности. Животная ярость переполняла его, наполненный доверху кувшин, в который не перестает капать вода. Каплями… большими каплями он разлился по мне. Обмяк, упав на стул, подал мне влажные салфетки в руки. В кабинет постучались. — Данил Евгенич, вы здесь? — громко и без заикания спросил знакомый мужской голос. Сумасшедшее соревнование, о котором знала только я, и судьей, и главным призом которого была я! И все мысли теперь достались оглушительному ледяному водопаду, срывающемуся со скалистых камней, небрежно падающих тонн воды, рвущихся, кидающихся, разлетающихся брызгами во все стороны. И я стояла под этим водопадом.