О закатах над водой

Ослепительный ласково-жгучий август подходил к концу. И мне казалось, что никогда чего-то подобного, таких безнаказанных измен, таких гордых и снисходительных поцелуев больше не случится. О, что за безумные дни у меня были! Даниил Евгеньевич кусал меня в правое плечо, оскаленными зубами оставляя на мне красные полумесяцы. Мы были лицом к лицу — и он жадно и слюняво надкусывал кожу, порой даже до боли, до сладострастной агрессивной боли, а порой грубо и торопливо лаская языком вмятинки. Руками он любил ощущать меня всю, а я охотно поддавалась: бывало, дерябой, жилистой ладонью он хватал меня, вертел, гладил и щипал, ни в чем себе не отказывая. А знал читатель, как я сходила с ума от его низкого грубого: «Тише», когда я задыхалась от бесстыдного блаженства, или: «Глубже», пока я сидела рядом, ублажая его. Я знаю и помню ритм его суматошного сердца, отбивающего стуки мне в спину или грудь. Как же хотелось прижаться к нему ухом, чтобы жадно слушать, как торопливо кровь бежит по его жилам, ударяется в долговечный двигатель сердца! Как же хотелось жадным, алчным поцелуем вцепиться в него жаждущими устами. Все то были моими типичными утренними процедурами, а вечером меня пленил Кирилл Георгиевич, соблазняя, обольщая, беспощадно заставляя меня практически вымаливать ласку. Это выражалось и в легоньком прикосновении до моей оголенной ноги под партой или столом, и в помутненно-чарующем взгляде, и в болезненно красивом профиле его лица, даже когда он был занят делом, напряженно нахмурив брови, даже когда разговаривал с кем-то и давал указания, машинально поправляя очки на носу, даже когда устало прикрывал глаза на несколько секунд, а под веками его бегали зрачки, никогда не отдыхая. Так странно. И совершенно противоположно похабному Даниилу Евгеньевичу, который виду не подавал на людях, но был готов на превеликие пошлости со мной без свидетелей. Робкие подступы Кирилла Георгиевича, на мой взгляд, были, конечно, детскими шалостями в сравнении с тем, что творил с моим рассудком, моей психикой Даниил Евгеньевич. Я не переставала уважать никого из них, и мне все время хотелось уравнять их выдуманный мною счет. А я представляла себя семечком одуванчика, и порывистый ветер жизни трепетал мои хлипкие крылышки. Я даже не сопротивлялась и не пыталась разобраться с балаганом в голове и вокруг себя. Это необходимо было прекратить, но я слишком поздно одумалась, кажется, когда уже начались проблемы. Засыпай, мой любовно-медовый август. Лелей в своих объятиях поцелуи в абрикосовые губы, бархатный низкий шепот над ухом, бьющиеся в такт сердца и мою страстную, безропотную, беззаботную душу. Как жаль, что некоторых вещей не вернуть. У меня есть ощущение чего-то утерянного, будто самый ценный момент уже никогда нельзя будет восстановить или повторить. Это особое сочетание состояния, душевного равновесия, той ситуации, которая происходила, всех жизненных обстоятельств и людей, — все эти мелочи уже никогда не продублировать. Ах, если бы мне предложили ещё раз почувствовать этот малиновый месяц август! Все деньги и драгоценности мира — все было у ног того повелителя, который перенес бы меня на несколько лет назад. А теперь — готов ли читатель оттолкнуться от верескового заката солнца, заходящего вниз по кристальной реке, и нырнуть в цветущую тину черно-зеленого омута болотных вод, своими глазами увидеть, как ослепительный диск не видно сквозь густые острые ветви деревьев, как сумрак ложится на плечи, и не удается даже закричать? Я покажу тайну.