Прозерпина

***

      Большой белый автобус подъехал к остановке и встал, распространяя жар мотора. С пыхтением открылась дверца, и пассажиры ринулись штурмовать вход. Особенно старалась большая шумная мусульманская семья — мужчина в белых штанах и длинной рубахе, женщина в чёрном и четверо маленьких кудрявых детей. Эти рвались ко входу так, словно сиденья в автобусе нужно было отвоёвывать. Меж тем билеты покупались заранее, и никто бы не занял выкупленные места.       Сонный Даниэль стоял чуть поодаль. Восемь часов — виданное ли дело, в это время он обычно спать ложится, а не на остановке стоит.       Поток осаждающих автобус пассажиров иссяк, и Даниэль подошёл ко входу. Посторонился, пропуская смуглую девушку в ярком сарафане. Та оглянулась на него, слегка смутилась и улыбнулась:       — Спасибо.       С собой она тащила большую спортивную сумку. Наверное, студентка: сдала сессию и едет из столицы к родителям на каникулы.       Выяснилось, что девушка сидит рядом с ним. Даниэль помог ей засунуть сумку в багажное отделение и пресёк попытки завязать разговор, надев на голову огромные наушники. Ему не хотелось ни с кем общаться: он чувствовал, будто отделён от людей стеной, через которую не пробиться никаким настоящим словам и чувствам. Пройдут только ничего не значащие фразы: «вы, наверное, студент, а на кого учитесь, а сколько вам лет, а может, на ты…»       Покачиваясь, словно корабль, автобус отошёл от вокзала. Включились кондиционеры, повеяло прохладой. Отодвинув занавеску, Даниэль смотрел, как за окном проплывают зелёные аллеи, клумбы с цветами, фонтаны и дома столицы.       Впервые за полтора года он ехал к родителям. Последний раз был у них ещё до того, как подписал контракт, и с тех пор находил причины не приезжать.       Родители не знали, что он бросил учёбу, и уж конечно понятия не имели о том, чем он занимается. Рассказать он не мог — но в последнее время его терзала ностальгия по родному крошечному городку и по родительскому дому. Ему снились тенистые улочки под сенью раскидистых каштанов, спуск к реке, школьный двор и площадь, на которой они с друзьями собирались в детстве. Снился мамин сад с пышными пионами и вьющимися фиолетовыми клематисами. Отец, мастерящий что-то на заднем дворе.       Он просыпался с хорошим радостным чувством, которое быстро угасало, когда он видел над собой зеркальный потолок, а в нём — себя на огромной кровати. В последнее время всё противнее было просыпаться, всё больше тянуло туда, где тихо и спокойно, где мама готовит пирог, а отец ворчит на свою любимую футбольную команду.       В детстве он мечтал вырваться и из дома, и из городка. Его бесило сонное болото, где никогда ничего не происходит и все про всех знают. Раздражало полное отсутствие амбиций у родителей: мать не работала, отец всю жизнь трудился на заводе за одну и ту же маленькую зарплату. На жизнь хватало, но и только. Даниэль до слёз завидовал сверстникам, которым родители покупали крутые шмотки и технику, возили в путешествия. Казалось несправедливым, невозможным то, что как бы усердно он ни трудился, ему никогда не подняться до уровня, о котором мечтал. Большой дом, где за тебя всё делают слуги, крутая тачка — Даниэль хотел не какую-нибудь, а «Инферно», чёрно-красную, похожую на адского демона. Всё это получат только детишки богатых родителей.       Теперь дом казался местом, где всё вернётся на круги своя. Даниэль не знал, как, но чувствовал, что вернётся. Он приедет, будет откровенен с родителями — всего, конечно, не расскажет, но хотя бы часть правды им стоит узнать. Его жизнь стала невыносима, и он уползал в родное логово, как больное животное.       Автобус выехал за город, потянулись плантации, пастбища и виноградники. Путь предстоял долгий; Даниэль откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза. Он то дремал, то просыпался, отгороженный от звуков внешнего мира музыкой в наушниках. В Пенле вышел на перрон, чтобы размять ноги и посмотреть на ряд темнеющих на горизонте нефтяных насосов, которые то поднимали головы, то тыкались в землю, словно птицы, разыскивающие корм. Вышки принадлежали Шаулю Леви, гендиру единственной в Равве нефтяной компании — «Чёрной Розы», чей логотип красовался на всех заправках Диона.        В Канну приехали около часа дня. Даниэль вместе с несколькими другими пассажирами вышел на перрон, и автобус, пыхтя и взметая дорожную пыль, отъехал от станции. Скучающие потные таксисты бросились к пассажирам, наперебой предлагая довезти «всего за триста». Даниэль, прекрасно знавший, что такси в городе стоит не больше ста, куда бы ты ни ехал, отмахнулся от них и пошёл пешком — до родительского дома было не больше пары километров.       Тихие улицы казались вымершими, только изредка по дороге проезжали автомобили, за которыми змейкой тянулась пыль. В одном дворе Даниэль увидел мужчину в полосатой майке, который спал на веранде, прикрыв лицо панамой. В другом, широко расставив ноги, сидели две женщины в цветастых халатах и обмахивали покрасневшие от солнца и жары лица. Они проводили его внимательными взглядами, и он снова вспомнил, каково это, когда каждый встречный знает, кто ты такой, чей сын и куда сейчас направляешься.       Улица, на которой он вырос, ничуть не изменилась: те же домики, те же сады с вьющимися растениями и плодовыми деревьями. Сердце забилось сильнее, когда он подошёл к воротам родительского дома и нажал на звонок.       Мама в домашнем платье и фартуке открыла калитку, озабоченно хмурясь. Даниэль не предупредил её о визите, решил просто приехать — и всё. Она всегда говорила, что это его дом, и он может вернуться в любой момент…       — Даниэль?!       Мама слегка отступила, потом схватила его в объятия, стиснула, тут же отпустила, украдкой вытирая слезу — в семье не были приняты нежности, все ласки выходили неловкими, грубоватыми.       — Да что ж ты не предупредил?! Я бы твой любимый пирог приготовила… ты похудел, что ли? Волосья какие отрастил… Да что мы на улице-то стоим, пойдём в дом, ты устал, наверное!       Через полчаса Даниэль, освежившись в душе, сидел на кухне перед полной тарелкой фасолевого супа, а мама сидела напротив, то и дело порываясь вскочить и подать что-то ещё.       — Как-то ты плохо ешь… что ты там ешь вообще? Как питаешься? Ты нам два месяца не звонишь уже!       — А вы мне почему не позвоните сами?       — Помешать боимся. Ты же там занят…       Даниэль опустил голову и сделал вид, что сосредоточился на супе. Конечно, он занят — хуи сосёт.       — Надолго ты к нам? Хоть на недельку останешься?       — Нет, у меня всего пара выходных. Завтра уеду.       — Завтра уедешь… — повторила мама и сразу сникла. Даниэлю стало жалко её чуть ли не до слёз. Он разглядывал её и отмечал, что с момента последней встречи углубились морщины на лбу, уголки рта слегка опустились вниз. Его работящая, вечно хлопочущая по хозяйству мама старела, как бы ему ни хотелось, чтобы она всегда была бодрой молодой женщиной, способной решить все его проблемы.       — Как вы тут? Как папа?       — Да мы что… — мама махнула рукой — руки у неё были крепкие, крестьянские, с квадратными ладонями. — Папа твой работает, я по хозяйству. Эмма в гости ходит — помнишь Эмму, подругу мою? Дочка её, Лара, закончила колледж, вернулась, в твоей школе английский преподаёт. Хорошая девочка, скромная.       — М-да, — без энтузиазма отреагировал Даниэль.       — А вы дружили в детстве с Ларочкой, помнишь? По четыре года вам было. Вы с ней за руки держались, я ещё сказала, что пара красивая — ты тёмненький, она светленькая, хорошенькие такие оба… Хочешь, зайдём к ним в гости? Они рады будут.       — Может, попозже.       — Ну, попозже так попозже. Расскажи вот лучше про себя. Как учёба? Мы с отцом думали, ты заканчиваешь в этом году, на выпускной собирались ехать.       Даниэль отодвинул от себя тарелку, чувствуя себя человеком, который собрался прыгать с парашютом и стоит перед бездной.       — Мам, — сказал он, — я бросил учёбу.       Мама потрясённо смотрела на него, словно не понимала, что он сказал. Потом вдруг встала, убрала тарелку, вылила остатки супа в раковину, начала убирать со стола, швыряя приборы и посуду.       Даниэль опустил голову, не зная, как продолжить. Родители так гордились тем, что он поступил в университет, что он не решился им признаться, когда бросил учёбу. К тому же в этом случае они стали бы ждать, что он вернётся в родной город. В их мире именно так следовало поступать, житьё в столице они не одобряли и не признавали. «Где родился, там и пригодился», — говорила мама, а отец прибавлял, что не уважает людей, которые не способны строить что-то на одном месте, а вечно чего-то ищут, как перекати-поле: прыгают из города в город, с работы на работу, из отношений в отношения… Правильные, хорошие люди выбирали город, работу и отношения раз и навсегда.       — Мам…       — Может, и правильно сделал, — сказала мама, ожесточённо смахивая крошки со стола в сложенную ковшиком руку. — Кем бы ты работал после этой своей учёбы? В школе рисование преподавал? Художник — это не профессия, милый мой.       А Даниэль и забыл, каково это. Родители представлялись ему в милом ностальгическом мареве; он запамятовал, что в комплекте с ними шёл букет бетонно-твёрдых убеждений. Престижная работа — это учитель, врач, начальник цеха на заводе. Все творческие профессии — это баловство. Программистов и вовсе не существует.       — Что теперь делать-то будешь? — спросила мама, уперев руку с тряпкой в бок и глядя на него с осуждением.       Он не ответил.       — А я тебе скажу, что делать надо, — мама со стуком отодвинула стул и села напротив, сурово сжав губы. — Подстриги свои наркоманские патлы, а то на тебя смотреть страшно. Найди нормальную работу. Женись на хорошей девушке. А то тебе двадцать два, а рассуждаешь до сих пор, как подросток…       — Не могу я жениться на девушке, мам, — сказал Даниэль, поднимая голову и глядя ей в глаза. — Я гей.       Она вздрогнула так, будто он её ударил. Побледнела, а на щеках проступили красные пятна. Открыла было рот, но так и закрыла его, ничего не сказав. Прижала руку к сердцу, задышала тяжело. Даниэль налил ей стакан воды, подал, но она оттолкнула, отмахнулась от него, поставила локти на стол и заплакала. Растерянный Даниэль застыл со стаканом воды в руке. Плачущей он её видел редко, и всякий раз чувствовал себя безумно виноватым.       Он жалел, что решил обрушить на неё всё это в один день; она такого не заслужила. Он ехал за поддержкой и помощью; казалось, будто мама решит все его проблемы, как в детстве. Обнимет, подует на разбитую коленку, и всё пройдёт. Но он уже не маленький мальчик, и его проблемы на разбитую коленку не тянут.       — Мама…       — Замолчи, замолчи! — она подняла покрасневшее лицо, вытирая слёзы краем фартука. — Это на тебя кто-то влияет. Говорила я, что не надо тебе в столицу ехать, ты мальчик нежный, впечатлительный…       Нежный и впечатлительный мальчик, которому приходилось пригнуться, чтобы войти в большинство дверных проёмов, невольно усмехнулся в ответ на эти слова.       — Ну кто на меня может влиять? Это моя личность, мам, с этим ничего не поделаешь.       — Твоя личность дана тебе богом, а сейчас на тебя влияют извне, ты с чужих слов говоришь…       — То есть, ты мне даже в праве на собственное мнение отказываешь?       — Ты сам не понимаешь, что говоришь. Ты заблуждаешься.       Даниэль со стуком поставил стакан на буфет. Мама вскочила и схватила его за руку.       — Уезжай из Диона, — горячо заговорила она. — Откажись от этой… от всей этой грязи. Поживёшь у нас, на природе, на свежем воздухе, будешь с Ларочкой встречаться, она чистая, невинная девочка, она тебе поможет, забудешь всё это… Волосы острижёшь, ты же мужчина, в тебе ничего бабского нет и не было никогда!       Даниэль отнял у неё руку, чувствуя усталость, которая навалилась на него, как гигантский тюлень. Всё, что говорила мама, было пропитано философией маленького городка, и он не знал, как с нею бороться. Да и надо ли? Зачем вообще он приехал сюда? С чего он взял, что родители смогут его принять и поддержать?       — Прости, что вообще поднял эту тему. Я, пожалуй, поеду на вокзал.       — Да куда же ты поедешь? Обратно, в этот… вертеп?       — Да, мам, в вертеп.       — Куда ты поедешь, тебе лечиться надо! — крикнула мама, но Даниэль уже вышел из дома и закрыл за собой дверь.       До прихода автобуса он сидел в здании автовокзала со стаканчиком плохого кофе, чувствуя себя выжатым, как половая тряпка. Глупая и ни на чём не основанная надежда рассыпалась; визит домой не только не помог, но и отрезал последний путь к отступлению. Если раньше Даниэль мог думать о доме, как о последнем прибежище, то теперь у него и этой утешительной мысли не осталось. И сидя на маленьком вокзале, слушая плач чужого ребёнка и ощущая нарастающую головную боль, он чувствовал себя неприкаянным, бездомным и невероятно, чудовищно одиноким.