Прозерпина

      Домашний кабинет Шауля Леви напоминал кабинеты девятнадцатого века: тёмная резная мебель, массивный письменный стол, высокие книжные шкафы с томами в солидных переплётах. Один только ноутбук возвращал в настоящее.       Шауль сидел за письменным столом, сцепив руки в замок, и смотрел на сына, неподвижный и безэмоциональный, словно вырезанный из дерева африканский идол. Сын сидел напротив в той же позе и смотрел ему в глаза, однако соблюдать того же спокойствия не мог: ноздри вздрагивали, губы кривились.       — Ты меня удивил, Натан, — пророкотал наконец Шауль, прервав затянувшееся молчание. — Я ждал, что ты вернёшься.       — Приползу на брюхе просить прощения? — уточнил Натан с плохо скрываемой яростью в голосе. Шауль едва заметно усмехнулся и покачал массивной головой:       — Может, и так. Но ты такой же упрямый, как и я.       Натан поднял подбородок и презрительно улыбнулся. Он бы очень разозлился, скажи кто-нибудь, что в этот момент он до одури напоминает отца.       — Я за тобой следил, а ты годами только и делал, что сидел на одном месте. Составлял идиотские договоры… с твоим-то образованием и талантами! Это как гвозди микроскопом забивать!       — Я в первый раз что-то от тебя слышу про мои таланты.       — Вы, молодые, — усмехнулся Шауль, — всё время ждёте похвалы и подмазки. А если вас не хвалить, вы начинаете впадать в депрессии и ходить по мозгоправам. Я хотел, чтобы ты стремился к большему, развивался, рос над собой! А ты обиделся, сбежал, не выдержал здоровой конкуренции…       — Я не хочу этого слушать. Если это всё, то я пойду, — жёстко прервал его Натан.       — Ну вот. Чуть погладишь против шерсти — так ты сразу топорщишься и сбегаешь. Ваше поколение понимает только сюсюканье, а я сюсюкать не приучен.       — Между сюсюканьем и грубостью есть ещё нормальный уважительный тон.       — Уважительный, вот так вот. Уважение ещё заслужить надо, но вы ведь его за просто так требуете!       Натан отодвинул тяжёлый стул с резной спинкой и приподнялся было, но Шауль резко сказал:       — Сядь!       Натан машинально сел и тут же покраснел от негодования на собственное повиновение этому голосу, доведённое почти до рефлекса.       — Я ещё не договорил, — веско уронил Шауль и замолчал, выдерживая паузу. Натан теперь не смотрел на него — занервничал, заёрзал, налил себе стакан воды из графина и пальцем растёр влажный круг, который остался от стакана на полированной столешнице.       — Ты меня порадовал, когда зашевелился, попросил прибавку, резюме обновил. Теперь я вижу, что ты чего-то стоишь.       Натан криво улыбнулся, поднял глаза и снова опустил их, не веря отцовской похвале. Шауль наклонился через стол и впился в его лицо взглядом глубоко посаженных светлых глаз.       — Возвращайся в компанию, Натан. Возвращайся на своё место. Управлять ею ты, конечно, не будешь, но возглавишь юридический отдел. Саймон во главе поставил какую-то клоунессу на шпильках, на черта она ему нужна — не знаю…       Натан растерянно заморгал, сделал глоток воды, не зная, что ответить. Шауль следил за ним, как ястреб, не упуская ни единого движения.       — Мне… мне нужно подумать, — пробормотал Натан, не глядя на отца.       — Подумай, а как же, — согласился тот. — Посоветуйся. Хотя я знаю, какой совет даст тебе твой… хм… друг.       Бледные щёки Натана вспыхнули румянцем, словно внутри него кто-то зажёг красную лампочку.       — Ты на что намекаешь?       — Я не намекаю, а прямо говорю, что любой разумный человек посоветует тебе принять моё предложение, — спокойно ответил старший Леви и прикрыл глаза, продолжая следить за сыном из-под опущенных век. — Особенно, — прибавил он, — если этот разумный человек живёт за твой счёт!       Натан вскочил на ноги, полыхая, словно закатное солнце.       — Н-не лезь в мою жизнь! — выкрикнул он, и Шауль широко открыл глаза и приподнял брови:       — Я и не лезу. Но ты не видишь очевидного, Натан. Тобой пользуются.       — Ты ничего не знаешь!       — Я знаю больше, чем ты думаешь. Такие люди чуют деньги, как акулы — кровь. Ты думаешь, он с тобой по большой любви?       Краска от щёк Натана отхлынула, закат превратился в сумерки.       — Ты думаешь, я после такого на тебя работать буду? Знаешь что, папа? Да пошёл ты к чёрту!       Шауль сжал губы так, что рот его превратился в прямую линию; глубоко посаженные глаза полыхнули.       — Иудой был — Иудой остался! Катись к своей спидозной шлюхе, раз променял меня на него!       Трясущимися руками Натан схватил со стола стакан и выплеснул его отцу в лицо, а после вылетел из кабинета.       Шауль неторопливо достал из ящика стола салфетку и обстоятельно вытерся. Долго сидел неподвижно, а потом вдруг утробно захохотал, вздрагивая и утирая слёзы.       — Весь в меня, — с нежностью сказал он, отсмеявшись.