Прозерпина

      Даниэль медленно просыпался — словно поднимался из глубины на поверхность, — и на грани яви чувствовал мягкие прикосновения, от которых по всему телу растекалось приятное волнующее тепло. Ловкие пальцы массировали ему ступни, двигаясь выше, к коленям, а потом к бёдрам.       Окончательно проснувшись, он понял, что лежит на животе, обняв подушку, а руки Натана скользят по его телу, гладя и разминая кожу. В полутёмной комнате пахло апельсиновым массажным маслом, а в окно монотонно барабанил дождь.       Даниэль глубоко вздохнул, ощущая во всём теле приятную истому и вспоминая, как Натан ночью обхватывал его руками и ногами, буквально вжимал в себя, словно хотел стать с ним одним целым; как запрокидывал голову, стискивал зубы и почти мучительно стонал, как его влажные от слёз ресницы слипались тёмными стрелами... Даниэль собирал эти слёзы губами и нашёптывал такие нежности, какие в обычном состоянии ему бы и в голову не пришли.       Он согнул одну ногу в колене, потому что скользкие от масла ладони пробрались между бёдер и начали гладить нежную кожу с внутренней стороны, поднимаясь всё выше. По телу медленно разливалось томное возбуждение; хотелось медленно и лениво заняться любовью, но при этом ничего не делать, чтобы всё получилось само собой.       — Давай сегодня ты будешь сверху? — пробормотал он.       Зашуршали простыни: Натан изменил положение, наклонился к его шее и прошептал на ухо, щекоча кожу тёплым дыханием:       — Интересное предложение...       Он был совершенно голый: вчера они пошли в душ после секса, а потом ещё долго лежали рядом, прижимаясь друг к другу кожа к коже, переплетались ногами и целовались. Так и заснули, не одеваясь, и теперь, когда Натан его оседлал, к ягодицам Даниэля прижался его твёрдый член.       Вместо возбуждения он вдруг почувствовал страх. Попытался отогнать его, напомнить себе, что это Натан, его мягкий, заботливый и нежный Натан, но это не помогло. Он лежал лицом вниз на кровати, сверху его всей тяжестью прижимал возбуждённый мужчина, и Даниэль ощутил себя беспомощным, пустым и холодным, словно тепло, только что его наполнявшее, разом куда-то утекло. Остался леденящий страх. Он закаменел, замер; в голове осталась только одна мысль — надо перетерпеть, переждать, скоро всё закончится...       — Эй... Я что-то не так сделал? Даниэль?       Он словно погрузился в пучину, и вода сомкнулась над головой. Голос Натана доносился откуда-то издалека.       — Даниэль?       Чужой вес перестал прижимать его к кровати, и Даниэль мгновенно перевернулся, сел, подтянув колени к груди. Дыхание сделалось частым и неглубоким, словно он только что вернулся с пробежки.       Натан, всё ещё возбуждённый, стоял на коленях возле него и смотрел испуганно.       — Я что-то не так сделал? — повторил он, и Даниэль помотал головой, судорожно натягивая на себя одеяло.       — Это я... я что-то не так сделал, — выдавил он, пытаясь успокоить дыхание. — И долго... долго делал...       У него вырвался всхлип. Он не хотел выглядеть жалким, пытался успокоиться, но не мог сладить с собой — его трясло от ужаса и отвращения. У него не было прав на собственное тело, он должен был терпеливо сносить всё, что с ним делали, по умолчанию на всё согласный, даже спрашивать не надо, ведь он не может отказать...       — Выпей воды.       Даниэль машинально взял протянутый стакан, с трудом удерживая его в трясущейся руке, и сделал пару глотков, клацая зубами о стеклянный край.       — Можно я тебя обниму?       Первым порывом было ответить «да», но подумав, Даниэль покачал головой.       — Лучше не надо. Не сейчас. Прости.       — Не извиняйся.       Натан сел чуть поодаль, даже не пытаясь его трогать, и Даниэль испытал к нему огромную благодарность. Он чувствовал себя, как улитка без панциря, и не выдержал бы прикосновения.       — Ты можешь со мной поговорить. Рассказать, в чём дело...       Кутаясь в одеяло, словно оно могло его защитить, Даниэль усмехнулся трясущимися губами.       — Не знаю, что сказать. Ты ничего плохого не делал, просто я разом вспомнил всё, и... знаешь, некоторые приходили просто потрахаться. У них потребность — они её удовлетворили. Как, знаешь, потребность поссать, а тут общественный туалет, который для этого и нужен... — Натан страдальчески заломил брови, услышав это, и Даниэль подумал, что надо остановиться, не стоит всё это на него вываливать, но остановиться он уже не мог — слова сыпались, как мука из разорванного мешка. Он не знал, почему с ним случился этот припадок — ведь пока он работал, ничего подобного не было, не так уж он и страдал, но теперь всё произошедшее казалось невыносимым.       — ...а некоторые приходили, чтобы меня унизить. Им казалось, что я не выдаю настоящих эмоций, что я на самом деле не хочу с ними трахаться — а я, конечно, не хотел. И они меня начинали мучить, чтобы эмоции были настоящими... Тогда они получали удовольствие. А я получал деньги. Я не жалуюсь, Натан, я сам такой выбор сделал, но я не знал... откуда бы я знал?! — вырвался у него мучительный, словно из самого нутра извлечённый вопль. Натан смотрел на него со слезами в глазах и не двигался с места, и Даниэль протянул к нему руку, вцепился в голое плечо, потянул к себе. Натан обнял его вместе с одеялом и прижал к себе, а Даниэль уткнулся ему в плечо, свернулся клубком и замер.       Натан медленно гладил его по голове, целовал в висок и в лоб, и шептал:       — Ты просто ошибся. Но больше никто не сделает тебе больно, я не позволю. Ты сильный и смелый, и у тебя всё будет хорошо...       Даниэль не чувствовал себя ни сильным, ни смелым. Он чувствовал себя размазанной по тарелке манной кашей, и ему было невыносимо стыдно: взрослый крупный мужчина попытался отдаться любовнику, но заистерил, словно натурал при первом сексе с геем. И в то же время он испытывал облегчение, сидя в объятьях Натана и слушая уверения в том, что его защитят. Он ни капли не сомневался в его словах: Натан, такой робкий и нервный, убил бы ради него, если б понадобилось. Да ещё и придумал бы, как выкрутиться — он всё-таки юрист.       Даниэль хмыкнул при мысли об этом, и Натан слегка отстранился, вглядываясь ему в лицо.       — Ага, ты улыбаешься... тебе легче?       — Я подумал, что если б мне надо было прятать труп, то ты бы мне помог. И так мне полегчало от этой мысли...       Натан фыркнул, и Даниэль подумал, что они движутся к прогрессу семимильными шагами: уже не нужно всякий раз уточнять, что он пошутил.       — И почему всем кажется, что прятать трупы — это доказательство любви? Не забывать вынести мусор и не класть в посудомойку тарелки с объедками — вот это настоящая любовь!       Даниэль засмеялся:       — Мне пора записывать твои шутки в блокнот, такой материал пропадает...       Натан легонько пихнул его и выпустил из объятий.       — У меня предложение. Я съезжу в супермаркет, возьму вина, закусок, и мы с тобой целый день будем смотреть нетфликс. Как тебе идея?       — Отличная.       Натан поцеловал его и встал с постели, целомудренно обмотавшись простынёй.       — Тогда я в душ, а ты можешь вообще не вставать, если не хочешь.       Но Даниэль всё-таки встал, чувствуя, что ему нужно прийти в себя. Он покачал пресс, сотню раз отжался, постоял в планке, чувствуя, как возвращается к нему контроль над собственным телом, а с ним и душевное спокойствие. Да, он ошибся и дорого за это заплатил, но жизнь не заканчивается. Он не позволит прошлому управлять будущим.       Натан уехал, а Даниэль, приняв душ и одевшись, решил к его приезду сварить карамель. Рецепт он нашёл ещё пару недель назад, да всё руки не доходили: с тех пор, как он нашёл работу, свободного времени стало гораздо меньше.       Он поставил на плиту ковшик с толстым дном, отмерил нужное количество сахара на весах, которые купил собственноручно. Вспомнил свой первый опыт готовки и усмехнулся: таких неудач у него уже давно не было.       Белый сахар начал потихоньку плавиться, окрашиваясь в густо-золотистый цвет, когда в дверь позвонили. Даниэль взглянул на часы: Натан уехал всего десять минут назад, да и ключи у него есть... Кто к ним мог прийти?       Предусмотрительно убрав сахар с плиты, он пошёл открывать... и замер в недоумении.       За дверью стояла Рашель. Слегка накрашенная, с тщательно уложенными каштановыми локонами, в расстёгнутом кашемировом пальто, под которым виднелось светлое платье, и в туфлях на высоченных каблуках. Она выглядела слегка смущённой, и оба они не сразу нашлись со словами. Наконец, одновременно поздоровались. Приветствие прозвучало несколько натянуто с обеих сторон.       — Натана сейчас нет.       — Может, так даже лучше. Я войду?       Он посторонился, и она прошла в квартиру, стуча каблуками по полу. Сбросила пальто на руки Даниэлю жестом человека, который как само собой разумеется принимает ухаживания, и огляделась.       — Милая квартирка... Чем это пахнет?       Не дожидаясь приглашения, она прошла на кухню. Даниэль втиснулся за ней: они едва поместились вдвоём на крошечной кухне.       — Я карамель варю, — сказал он, возвращая ковш на плиту. Рашель тут же взяла деревянную лопатку и помешала массу.       — Эй, зачем? В рецепте сказано, что мешать нельзя, сахар кристаллизуется!       Явилась тут и портит его карамель... какого чёрта вообще?!       — Поверь моему опыту, — сказала Рашель, уверенно размешивая сахар, который становился всё темнее, — если не мешать, то снизу она подгорит, а сверху даже не расплавится. А кристаллики сахара растают, не переживай.       Рашель оказалась права: скоро масса стала однородной, красивого янтарного цвета. Даниэль отмерил жирные сливки и влил в ковш. Смесь забурлила и зашипела, пошла пузырями, которые дошли до края ковша, но к счастью, за его пределы не сбежали, осели обратно.       — Вот и готово... — Рашель ещё немного помешала смесь и сняла ковш с плиты.       — Спасибо, — кисло ответил Даниэль и включил вентиляцию. Рашель одарила его настороженной улыбкой и снова вышла в гостиную. Взгляд её упал на стол, где лежали наброски для комикса.       — Вот это да!       Рашель наклонилась над столом, разглядывая верхний листок. На нём женщина, очень похожая на неё саму, только не в платье и туфлях, а в тяжёлых ботинках, джинсах и мотоциклетной куртке занесла дубину над зомби. В пузыре над её головой написано было: «Не смей! Трогать! Моих! Детей!!».       На следующем листке сами дети стояли спиной к спине, и девочка обеими руками сжимала слишком большой для неё пистолет, а мальчик держал топор.       — Я это нигде не выкладывал, если что. Это так, тренировка, — сказал Даниэль, останавливаясь у неё за спиной. Он был слегка смущён — но только слегка. Он не приглашал её к себе домой и уж точно не разрешал брать свои рисунки. Не будь она сестрой Натана, он бы так вежливо не разговаривал.       — Можно я детям покажу? Скажу, что это ты им передал... они будут в восторге.       Голос у неё был напряжённый, словно она сама до конца не верила своим словам. Даниэль поднял брови:       — Можно, если не боишься моего плохого влияния.       — Спасибо, — всё тем же неестественным тоном ответила Рашель и отложила рисунки. Поглядела на третий листок, где нарисован был парень в кожаном с заклёпками костюме и с лихим ирокезом. Парня Даниэль рисовал с Шая — тот пришёл от рисунка в восторг и немедленно захотел себе такую татуировку.       — Это мой коллега. Ну, знаешь. По новой работе, — прокомментировал Даниэль, выделив интонацией слово «новой».       Рашель наконец развернулась к нему, поджав губы. Даже на каблуках она макушкой доставала ему только до плеча.       — Послушай, я стараюсь, — голос у неё звенел от напряжения. — Ты разве не видишь? Я стараюсь быть хорошей матерью... и хорошей сестрой. Пойди мне навстречу!       Они смотрели друг другу в глаза; повисла неловкая пауза.       — Чаю? — спросил наконец Даниэль.       Натан изрядно удивился и напрягся, когда, вернувшись, застал их за беседой о выпечке, но увидев, как мирно протекает разговор, сел за стол вместе с ними.