Прозерпина

      Закатное солнце окрашивало в розовый цвет стены домов на другой стороне улицы. Лёгкий ветер играл свежей весенней листвой деревьев, качал яркие головки тюльпанов, окружающих фонтан на площади; шевелил салфетки на летней веранде ресторана. Даниэль на всякий случай поставил солонку на свой конверт с результатами анализов, чтобы его по какой-нибудь случайности не унесло.       Хотя, может, и неплохо было бы, если б конверт куда-нибудь улетел...       Он всё никак не решался открыть его и узнать то, что определило бы его дальнейшую судьбу. Всё потому, что в глубине души он был уверен: анализ на ВИЧ будет положительным. Не сойдут же ему с рук неверные решения, допущенные ошибки, лень, высокомерие и жажда лёгких денег?       Предыдущие три месяца были самыми спокойными и счастливыми в его жизни. Он ходил на работу, много рисовал, начал выкладывать свой комикс, занимался спортом и даже затащил в спортзал Натана — впрочем, тот из спорта признавал только плаванье, всё остальное претило его утончённой натуре. Они ездили в гости к Эрлихам, много разговаривали и занимались любовью; вместе готовили, ходили гулять, смотрели сериалы, планировали путешествия, иногда ссорились и быстро мирились, — короче говоря, жили обычной жизнью.       Даниэль не мог поверить, что нормальная жизнь будет продолжаться. Такого просто быть не может. Он уже видел своё будущее, которое выглядело примерно как концовка романа «Дом на краю света» Майкла Каннингема: он обрит наголо, отощал настолько, что голова, ладони и ступни кажутся неестественно крупными; на лице у него незаживающая язва. Он сидит в инвалидном кресле, которое, конечно, катит Натан — даже в этом мрачном будущем Натан его не бросит и будет тянуть до последнего.       Даниэль отлично знал, что ВИЧ в современности — не приговор: люди живут с этой болезнью так же, как с любым другим хроническим недугом, принимая лекарства и наблюдаясь у врача, не отказываясь от обычной жизни… и отношений. Но всё равно перед глазами стояло инвалидное кресло, а от мысли, что Натан не уйдёт, становилось только хуже.       А сам он готов уйти, если анализ положительный? Хватит ли у него мужества?       Да и мужество ли это — вот так решить за Натана?       Окончательно запутавшись, Даниэль поболтал кубики льда в бокале с аперолем и уставился на фонтан, на краю которого расселись голуби. Может, добавить в комикс зомби-голубей? Или голуби достаточно омерзительны в своём естественном виде?       Площадь обогнул серебристый «Рено», и пара голубей взлетела с фонтана, чтобы тут же приземлиться обратно. «Рено» скрылся из виду — наверное, заехал на парковку ресторана, — а через пару минут из-за угла вышел Натан в синем костюме и с портфелем в руке. Заходящее солнце позолотило его каштановые волосы, и они отливали в рыжеватый, как лисья шкурка.       Натан сел напротив, лучась радостью, как всегда при встрече с Даниэлем. К ним подошла официантка, и он, подняв на неё сияющие глаза, с мягкой улыбкой сказал:       — Я безумно голодный, что у вас быстрее всего готовится?       — Возьмите пиццу, — предложила девушка, улыбаясь ему в ответ. — За пятнадцать минут будет готова.       Натан согласился на пиццу, и девушка ушла, а Даниэль подумал, что за последние месяцы манера Натана общаться с незнакомыми людьми изменилась. Он не начал излучать уверенность в себе, но перестал нервничать и дёргаться; вёл себя спокойно, улыбался и даже смотрел людям в глаза — правда, не дольше десяти секунд. Со стороны он казался милым и мягким — пока не послушаешь, как он ведёт рабочие разговоры, во время которых вежливо, но неуклонно продавливает оппонента, словно бы извиняясь за свою настойчивость, но в то же время давая понять, что от своего не отступится.       — ...там на перекрёстке какой-то идиот вписался в троллейбус, — говорил тем временем Натан, поправляя салфетку под тарелкой так, чтобы она лежала параллельно противоположной, и симметрично расставляя на ней приборы. — Троллейбусу ничего, а у идиота фара в хлам, бампер в сторону... Хорошо я вовремя додумался свернуть и объехать, не то...       — Натан, — прервал его Даниэль дрогнувшим голосом, чувствуя, как желудок падает куда-то в пятки. — Я в больнице был.       Натан заломил брови, поднял взгляд:       — Что случилось?       — Анализ на ВИЧ. Я... я пока не смотрел. Может, ты?..       Не отрывая от него взгляда, Натан взял конверт, повертел в руках.       — Ты уверен?       — Да.       Сердце вдруг заколотилось, и Даниэль отвернулся, стал смотреть, как голуби купаются в фонтане. Заходящее солнце полыхало в окнах домов, протягивало длинные тонкие тени людей и деревьев через всю улицу. ВИЧ теперь лечат, это не так страшно, как раньше...       Зашуршала бумага, и Даниэль вцепился в край стола; кровь бросилась ему в лицо, время словно бы замедлилось, и он слышал каждый удар своего сердца — как удар тараном в ворота; вода в фонтане текла медленно, будто мёд, а голуби двигались, точно сонные мухи в патоке. Секунды текли невероятно, томительно долго, и наконец, Натан сказал:       — Ну вот. Я в этом даже не сомневался. Ты здоров.       Время вновь ускорилось и потекло в нормальном режиме. Вода в фонтане зажурчала, падая в чашу и переливаясь через край; голуби снова заплескались в обычном голубином темпе, а сердце вернулось к привычному ритму. Даниэль выдохнул, разжал пальцы и повернулся к Натану, который с улыбкой протянул ему листок. Он схватил его, пробежал глазами — и впрямь анализ отрицательный.       — О боже.       Он закрыл лицо руками, только теперь понимая, в каком напряжении прожил эти полгода и как уверен был, что всё же болен.       А теперь, выходит, никакой болезни нет — есть будущее.       В каком-то смысле это даже страшнее: болезнь даёт определённость. Ты знаешь, что все твои ресурсы пойдут на лечение; не нужно принимать никаких решений — болезнь принимает их за тебя и определяет твою судьбу. А раз болезни нет, значит, впереди целая путаница дорог, и всякий раз придётся выбирать, по какой идти...       — Даниэль? — Натан коснулся его предплечья. — Ты как?       По крайней мере, одну дорогу он точно знал.       Даниэль достал из кармана джинсов бархатную коробочку.       — Ты выйдешь за меня?       На скулах Натана вспыхнули два розовых пятна; он заморгал, переводя взгляд с Даниэля на коробочку. Потом подрагивающими руками открыл и вынул тёмное титановое кольцо с маленьким бриллиантом, утопленным в металле. Надел его, и оно оказалось впору.       — Да, — сказал Натан, глядя на Даниэля сияющими глазами.

***

      — Я собираюсь пригласить папашу. Он лопнет со злости, когда поймёт, что я собираюсь за тебя замуж...       — Так ты собрался за меня замуж, чтобы отомстить отцу?       Даниэль ожидал, что Натан испуганно примется уверять в любви, но тот лишь скептически взглянул на него поверх списка гостей.       — Конечно. Надеюсь, его удар хватит, и я получу наследство... хотя чёрта с два старый хрыч мне что-то оставит, пока у него есть Саймон.       «Мой мальчик растёт, — подумал Даниэль, усмехаясь. — Вот уже шутки научился понимать...»       Они сидели на балконе, наслаждаясь тёплыми весенними сумерками. Пахло жасмином, что цвёл внизу во дворе; где-то в вершинах акаций заливался трелями соловей. Мягкий золотистый свет лампы выхватывал из сгущающейся темноты лицо Натана, завитки влажных после душа волос надо лбом, руку с листком бумаги. Даниэль думал, что красивее никого не видел. Он всё пытался передать его лицо на бумаге, но получалась только схема. Вроде бы всё те же большие глаза, мягкий рот, брови вразлёт, — а жизни в рисунке всё равно нет. На фотографиях Натан тоже плохо получался, и Даниэль думал, что его очарование именно в движении, в том, как он улыбается, как живо реагирует на всё происходящее, как опускает ресницы или сжимает губы...       Натан заметил его взгляд и слегка приподнял брови:       — Что?       Даниэль улыбнулся и покачал головой.       — Ничего. Хочу получше разглядеть, за кого замуж выхожу.       — Могу фотографию подарить, чтобы ты любовался.       — В жизни ты красивее, чем на фотографиях, — сказал Даниэль и тут же прикусил язык: не сказал ли он чего обидного? Но Натан обиженным не выглядел. Он положил перед собой список и постучал по нему карандашом:       — Слушай, а что насчёт твоих родных? Они будут?       — Я... пока даже не спрашивал.       Даниэль помрачнел. Он пытался разговаривать с матерью, но она общалась с ним натянуто и напрягалась всякий раз, когда разговор выходил за рамки стандартного быта, а выходил он часто, потому что весь быт Даниэля теперь был связан с Натаном. Стоило ему сказать «мы были», «мы ездили», «мы видели», как он буквально чувствовал отторжение, хотя она никак не комментировала его слова.       С отцом он поговорил за полгода лишь раз, и услышал от него только две фразы, прежде чем бросить трубку: «бросай свои глупости» и «знал бы, что так выйдет, не позволил бы тебе в столицу ехать».       Он собрал целый архив с брошюрами и статьями о гомосексуальности, нашёл даже организацию родителей ЛГБТ-детей, хотя никогда в жизни не интересовался активизмом и вообще считал, что от всей этой идеологической мишуры надо держаться подальше. Но родители архив так и не скачали. Он чувствовал себя человеком, бьющимся в бетонную стену, и всё меньше понимал, что ему делать с этими людьми. Они ведь его родители, его семья! Они всегда говорили, мол, в трудной ситуации только семья поможет, только семья поддержит... а на деле его самый близкий человек, тот, на кого он всегда может положиться, тот, кто понимает его и принимает, — вовсе не кровный родственник. А кровные родственники кажутся чужими.       — Эй... — Натан коснулся его руки, заглянул в глаза.       — Знаешь, что? — Даниэль очнулся от своих мыслей. — А я прямо сейчас позвоню им и спрошу.       — Мне уйти?       — Нет, останься.       Даниэль через стол взял его за руку, словно они собирались заняться армрестлингом, и позвонил матери. Стискивая пальцы Натана, прижимал мобильный к уху и думал: это моя последняя попытка. Больше не буду биться в стену, сколько же можно?..       — Даниэль? — голос у неё в последнее время при разговорах с ним был настороженный, отстранённый, словно она ждала, что он выкинет что-нибудь возмутительное.       — Привет, мам...       Он поинтересовался их делами и здоровьем, а потом, чувствуя, как в животе образуется пустота словно перед прыжком с высоты, сказал:       — Слушай, у меня для вас с отцом важная новость... Мы с Натаном решили заключить брак.       В трубке потрясённо молчали. Даниэль, который до этого глядел широко раскрытыми глазами в тёмное небо, опустил глаза, перехватил встревоженный и сочувственный взгляд Натана.       — Мам? Ты меня слышишь?       Он услышал всхлипывание и понял, что она плачет.       — Зачем... зачем ты это со своей жизнью делаешь?! Ты это назло нам, что ли?       Он даже не почувствовал гнева — только опустошение. Раньше он пытался объяснять и уговаривать, теперь же на уговоры не осталось сил. Это всё равно, что стрелять из лука по воротам крепости и надеяться, что их удастся пробить.       — Я хотел вас пригласить на свадьбу, — тихо сказал он. — Будет красиво. Церемонию проводим в доме родственников Натана. Там сад, бассейн... будет арка с цветами, живая музыка...       Мама всхлипывала, и он одновременно чувствовал себя виноватым и бесконечно усталым.       — Это ведь не семья, — сказала она. — Это иллюзия.       — Ты права, мама. Это действительно не семья, а иллюзия, — откликнулся он и сбросил звонок. Положил нагревшийся за время разговора мобильник на стол и посмотрел на Натана. Сглотнул, пытаясь убрать вставший в горле ком.       — Моих родных не будет.       Натан взял его руку в две своих и крепко сжал.       — Они сейчас на стадии отрицания, — сказал он мягко. — Может быть, со временем смягчатся. А может, будут как мой отец.       — Они меня не любят, да? — спросил Даниэль, понимая, как по-детски беспомощно его слова прозвучали.       — У них другое представление о любви, не такое, как у нас. Они любят идею о сыне, а своего сына на самом деле не знают...       — ...а если и узнают, он им не понравится, — закончил Даниэль. Он чувствовал себя таким вымотанным, как будто весь день проработал в руднике.       Натан погладил его большим пальцем по тыльной стороне ладони.       — Зато ты их любишь, иначе не расстраивался бы так. Ты хороший сын и ничего плохого не сделал.       Он потушил свечу в лампе, погрузив балкон во тьму, и встал, потянув Даниэля за собой. Обнял его, обхватил одной рукой за плечи, а другой — за талию, и Даниэль прижал его к себе — тёплого, пахнущего гелем для душа; почувствовал его целиком и подумал, что никакая это не иллюзия; в руках у него сейчас — его настоящая семья.