вся твоя ненависть (и немного понтов)

Чонгук цепляется ботинком о порог подъезда и тут же с размаху вступает в лужу, но не останавливается ни на секунду. Его щёки горят с тех пор, как он проснулся. Эта ночь была такой… смущающей. Они с Тэхёном сидели на диване и разговаривали, и, боже, Чонгук так много говорил. Он говорил о том, как ему тяжело и плохо, и грустно, и как он не может смириться с самим собой, а потом они вдруг начинали обсуждать что-то забавное, даже шутили о хёнах, а потом Тэхён… Господи. Тэхён тоже ему рассказывал всякое о себе. И они были так близко друг к другу, но Чонгуку совсем не было некомфортно. Всё, что делал Тэхён этой ночью, – слушал Чонгука и смешил его, был с ним рядом и открывался. Вау. Чонгук даже не представлял, что в жизни бывает так. Это совсем иначе, чем прибегать к Юнги побитым псом и курить с ним под подъездом, пытаясь перевести дух и хотя бы на несколько часов перестать себя ненавидеть. Совсем не так, как приходить домой и молиться, чтобы Хосок не увидел ссадин на лице в полумраке квартиры. И не так, как в подсобке у Джина, когда его большая ладонь перебирает волосы, пока Чонгук пытается избавиться от тремора по всему телу. Это всё совсем, совсем, совсем не так. Тэхён просто хмурился и кивал. И каждый грёбаный раз спрашивал, почему. Чонгуку никто не задавал этот вопрос, даже он сам у себя такого не спрашивал. Они с Тэхёном несколько раз высовывались в настежь раскрытое окно, пока Чонгук курил. Тэхён забавно морщил нос и мотал своей большой ладонью туда-сюда, разгоняя дым, хотя Чонгук тактично выдыхал его в другую сторону. Но Тэхён ни разу не отвернулся. И тогда Чонгука вдруг осенило: «О, он, наверное, из того типа людей, которым просто нравится быть рядом». Во всех историях Тэхёна постоянно кто-то был: его семья, его друзья, его ученики, учителя, коллеги – кто угодно. Тэхён рассказывал истории, в которых он участвовал, но ни в одной из них он не являлся главным героем. Он, на самом деле, ни слова не сказал про себя – и Чонгук даже не знает, что об этом думать, ведь он зачем-то рассказал о себе так много. И теперь он так сильно смущён, что дышать трудно. Дурак, какой же он дурак. Ему так стыдно за… Блин, он даже не знает, за что ему стыдно. За то, что так сильно открылся? Или просто стрёмно из-за того, что это был именно Тэхён? Или за то, что он вот так взял и убежал, пока Тэхён спал? Так глупо вышло. Как обычно.

***

Только у метро до Чонгука доходит: у них с Тэхёном будет сеанс. Вдвоём. Наедине.

***

– Да какого ж хуя, Чонгук? – негромко проговаривает Хосок, нервно зачёсывая свои волосы назад и оставляя руку на макушке. Ну, Чонгуку нечего на это сказать. Он облажался. Снова. Ему так обидно за брата, так стыдно перед ним, что хоть на стену лезь, но что бы Чонгук ни сказал, это ничем не поможет. Он мудак. Что ему с этим делать? Хосок разворачивается, уходя в глубь квартиры, и Чонгук плетётся за ним следом, не видя смысла в том, чтобы сбегать от этого разговора. Снова. – Я не знаю, что с тобой делать, Чонгук, - говорит Хосок, мешком сваливаясь на стул. Он выглядит таким уставшим, что Чонгуку вмиг становится ещё хуже. Наверное, он должен быть подспорьем для брата, надёжным тылом, готовым всегда поддержать, ведь они так далеко от дома. А на деле получается, что Хосок тащит всё на себе, пока Чонгук вместо помощи добавляет ещё больше проблем. – Я всегда был на твоей стороне и просто ненавидел, когда родители начинали тебя отчитывать, - вяло бубнит Хосок, смотря на свои колени. Чонгук тоже на них смотрит – как они куцо выглядывают из прорезей дырявых джинсов. – Я думал, они тебя просто не понимают, даже не пытаются и не хотят этого. Но… – он снова растерянно лохматит свои волосы. – Я, кажется, тоже тебя не понимаю. «Прости меня, я облажался», - воет у себя в мыслях Чонгук, но не решается произнести это вслух. Ведь это всё тупые оправдания, он очень виноват. Сегодня ночью он говорил Тэхёну о том, что сам себя не понимает. Но пытался Чонгук когда-нибудь это сделать? По-настоящему понять себя. Наверное, никто в этом мире, даже родители, не винит его больше, чем это делает он сам. – Чонгук. Чонгуки. Что не так? – отчаянная усталость в голосе Хосока придавливает Чонгука к полу, как многотонный пресс. – Я не знаю, - тупо блеет он в ответ. Ему хочется обнять Хосока и сказать, что это только его косяк, что брат тут вообще не при чём, но он просто не может заставить себя даже подойти к нему. Не может заставить себя выдавить это дурацкое «прости». Блин, ему просто хочется исчезнуть, он не может это вынести. От дискомфорта Чонгук длинно выдыхает. – Ладно. Окей, - неловко бубнит Хосок. – Ты как? Выглядишь фигово. Он прячет глаза за тёмной чёлкой – такой же длинной и слегка вьющейся, как у самого Чонгука. – Норм, - крякает Чонгук, смотря в пол. У Хосока всё такие же тоненькие длинные руки, похожие на веточки дерева – Чонгук помнит их такими с самого детства, они совсем-совсем ни капельки не поменялись. Хосок упирается ими в колени, его пальцы с такой силой сжимаются, что мясо под ногтями белеет, а сам он упирается невидящим взглядом в сахарницу. Чонгук лишь мельком поднимает глаза – и видит, как ходят желваки на скулах у Хосока. Он сплошное разочарование для всей своей семьи. Просто родителям хватало жестокости это озвучивать каждый раз, а Хосок не такой. Он – лучшая часть их семьи. И он уж точно не заслужил такого обращения. Наверное, со стороны выглядит так, будто Чонгук надеется на понимание. Невообразимая наглость с его стороны. Чонгук переминается с ноги на ногу, не зная куда себя деть. – Боже, иди сюда, - вдруг выдыхает Хосок. Узкие ладони Хосока всегда, сколько Чонгук себя помнил, тянулись к нему, готовые поддержать и спасти от падения – он так отчётливо помнит их перед своими глазами, застывшими в ужасе или панике. Хосок всегда оставался рядом. И сейчас его руки снова тянутся навстречу – и Чонгук наконец-то делает шаг. Хосок обнимает его поперёк живота, не вставая со стула, и Чонгук просто стоит истуканом в этих неожиданно крепких (потому что глядя на руки Хосока никто никогда не догадается, сколько в них силы) объятиях, пялится в яркий, почти светящийся белым проём окна – и вдруг плачет. Как ребёнок. Горькие слёзы болючей пеленой застилают его глаза, копятся пару секунд и тяжёлыми горячими каплями скатываются по щекам. – Чонгуки, - сипло бормочет Хосок куда-то ему в живот, - просто не забывай, что я здесь для тебя. Ты же мой младший брат. – Прости меня, - наконец говорит Чонгук, чувствуя, как вмиг закладывает нос и сжимает горло. И следом: – Я такой мудак. Хосок ничего не отвечает, только футболка на животе Чонгука холодеет от влаги.

***

Выползая через полчаса совершенно разбитым из кухни, Чонгук заруливает в ванную – помыть руки да и вообще перевести дух. Ванная – нейтральная территория, ни один уважающий себя человек не будет там докапываться до кого-то. Из зеркала на Чонгука смотрит мудак-драчун, у которого на брови детский тёмно-синий пластырь с яркой ракетой на нём и звёздочками вокруг. Боже, я шёл так по улице, думает Чонгук и вдруг хихикает. Он гладит слегка шершавую поверхность пластыря указательным и средним пальцами, почему-то вспоминая то, какими тёплыми и неловкими были пальцы Тэхёна, когда касались его лица.

***

– Бля, я тупоооой, - ноет Чонгук, нервно бегая из угла в угол в собственной комнате. Что ему теперь делать? Он нуваще не хочет видеть Тэхёна (и о причинах этого нежелания предпочитает не думать). С одной стороны, у них не было прямо договора-договора, просто болтовня среди ночи, так что, наверное, Чонгук мог бы забить на это всё. Но с другой стороны, Тэхён же ведь хочет. Чонгук обожает тату, и он как никто другой знает, каково это – хотеть тату, но не иметь возможности её сделать. Кажется, пора действительно переставать быть мудаком. В конце концов, он ведь даже не извинился по-настоящему за то, что врезал Тэхёну по лицу. Они… они даже не обсуждали это. Сделали вид, будто ничего не было, потому что никто не захотел брать на себя ответственность. Чонгук не захотел. Намджун прав, ему нужно переставать быть незрелым дерьмом и понести ответственность. Раз уж Чонгук не может найти в себе силы просто пойти и извиниться – за всё, включая ту просто отвратительную ситуацию в машине – то ему нужно сделать это иначе. Хосок неожиданно орёт из коридора: – Чонгук! Закинь свои обосранные вещи в стирку! И Чонгука осеняет. Он неловко комкает вещи вместо того, чтобы их сложить, и запихивает в барабан: и джинсы, и куртку – всё, что было на нём в тот день. Тут же вспоминается предложение Тэхёна. Блин, это было мило, но Чонгук буквально едва дышал, впопыхах сваливая с утра из квартиры, и практически задыхался от неловкости, стоило ему только представить, как бы это было: они просыпаются, пытаются позавтракать на кухне, оба ничего не могут сказать и даже посмотреть друг на друга, потому что ночь была такой странной. Ужас. Уйти было самым верным решением. – Дай телефон, посмотрю твои настройки, а то у меня тупёж какой-то, - говорит Чонгук, пытаясь расслабленно привалиться к дверному косяку в комнате Хосока. У него подрагивают руки. – На тумбочке, - говорит Хосок, сидя посреди кровати в пасьянсе из кучи бумажек. Чонгук вспоминает, что ему вчера говорил Тэхён о Хосоке, но решает спросить об этом потом – если он сейчас о чём-то с Хосоком заговорит, то настрой на воплощение его плана точно собьётся. Оказавшись у себя в комнате, Чонгук забирается с ногами на кровать, забивается в угол, как боящийся спалиться школьник, и залезает в контакты Хосока. Блин, как Тэхён может быть у него записан? О, «Ким Тэтэ». Не давая себе времени очкануть, Чонгук открывает переписку Хосока с Тэхёном и… Бля. – Ты в пятницу после обеда в кафе? – орёт Чонгук, даже примерно не представляя, как аргументирует этот вопрос, если Хосок вдруг спросит в ответ. – Да, - коротко прилетает из-за двери, и Чонгук расслабляется. Так. Окей. Хосока не будет в пятницу. Хорошо. Ладно. «в пятницу в три» Пишет Чонгук и тупо уставляется взглядом в стену. Как-то дебильно звучит, надо немного поменять. Он снова смотрит в экран, смотрит на буквы – и, конечно же, вместо «стереть» нажимает «отправить». Ну бля. Не видя даже призрачной возможности сделать ситуацию ещё более неловкой, Чонгук от души добавляет: «будем набивать тебе член». Прежде чем вернуть телефон Хосоку, Чонгук предусмотрительно стирает этот позор из их с Тэхёном переписки, даже не подумав, что Тэхён может что-то ответить. (ну ладно, он просто очень-очень на это надеется)

***

– Привет, - говорит Тэхён и смотрит прямо в глаза. Чонгуку тут же хочется закрыть эту чёртову дверь и уйти, сделать вид, что он ничего не видит и не слышит – но он только крепче сжимает дверную ручку и молча открывает дверь шире. Тэхён протискивается мимо него, такой большой и несуразный со своими широкими плечами и моднявой демисезонной одеждой. – Проходи, - тихонько выдыхает Чонгук. «Просто. Возьми. Себя. В. Руки», - злобно цедит он в мыслях, но всё равно ничего не может с собой поделать. Он буквально чувствует, как атмосфера накаляется с каждой секундой. – Здесь так спокойно без Хосока, - усмехается Тэхён. На вопросительный взгляд Чонгука он почему-то конфузится и неловко продолжает: – Я был здесь. Разок. Хосоки-хён приглашал. Ну господи, почему он такой милый? По какой-то совершенно дурацкой, непонятной и необъяснимой причине Тэхён хочет, кажется, с Чонгуком дружить. Зачем? Чтобы не было так неловко собираться общей компанией? Чтобы не портить свою идеальную карму и не становиться чьим-то врагом? Чтобы, чтобы, чтобы – чтобы что, в конец-то концов? – Ладно, - букой отвечает Чонгук. И добавляет: – Чай, кофе предлагать не буду. И менее уверенно: – Наверное. Тэхён неловко усмехается и уверяет: – Не, не надо. Я пришёл за членом. Чонгук поскальзывается на ламинате – и Тэхён врезается ему в спину. – В смысле, это… Ну, помнишь, мы угарали… - негромко оправдывается он. С каждым словом его голос становится всё тише, и Чонгуку хочется удавиться. – Да… - отвечает Чонгук и роботом ковыляет в зал, куда уже притарабанил складную кушетку и даже застелил её плёнкой. Рядом стоит маленький стеллаж на колёсиках, тоже обтянутый плёнкой, лежит машинка. – Что бить-то будем? – сразу же начинает Чонгук, надеясь, что разговор о деле избавит их от всей этой жуткой неловкости. – Ээм, щас, - говорит Тэхён и начинает копаться в своём телефоне. По ходу дела он тараторит: – Наверное, надо было тебе скинуть заранее, но я не знаю твой номер… О, Чонгук понимает. По той же причине он сам написал Тэхёну с телефона Хосока, хотя, на самом деле, мог бы просто попросить номер. Тэхён тоже мог бы, но не стал. Эта дурацкая линия поведения, которую, признаться честно, первым начал гнуть Чонгук, загоняет их в определённые рамки. Будет очень странно, если они обменяются номерами, ещё более неловко и некофмортно. – Да ладно, торопиться некуда, - отвечает Чонгук и хочет ударить себя в лицо. Торопиться некуда? А не лучше ли закончить это всё поскорее? – Вот. Тэхён показывает ему фотку довольно символично нарисованного солнца. – Может быть криво, я просто сам рисовал. Чонгук видит, как подрагивает большой палец Тэхёна, периодически касающийся экрана, чтобы тот не погас. – А где? – Здесь. Тэхён снимает с себя классические носки со «Звёздными войнами» и обводит указательным пальцем боковую сторону пятки прямо под голенью. – Уверен? Тут будет не очень приятно. – Да норм, я терпила, - говорит Тэхён и ржёт. Звучит вообще-то настолько грустно, что Чонгук даже охуевает. Он вообще слабо понимает, что происходит, но чувствует, как эти отношения бесконтрольно катятся куда-то – Чонгук даже не представляет, куда именно, и это заставляет его испытывать жуткое раздражение. – Ладно, скинь мне тогда эту фотку, я сейчас перерисую и будем бить, - говорит он, не подумав. Скинь. Он сказал «скинь». Чувствуя, как даже жалкая видимость самоконтроля, в которой Чонгук живёт, сколько себя помнит, улетучивается в далёкие ебеня, он покорно даёт свой номер телефона, получает грёбаную фотку в ка-токе и принимается за эскиз. Тэхён сидит рядом всё это время и, кажется, даже не дышит. Чонгук совсем его не слышит и слишком напуган происходящим, чтобы даже просто повернуть голову и посмотреть, чем Тэхён занят.

***

– Посмотри внимательно, - говорит Чонгук и уходит в свою комнату за лампой. – Блин, ваще круто, - бубнит Тэхён и вертит в руках листок с эскизом. Деревянные бусины браслетов на его запястье тихонько перестукиваются. Глаза Тэхёна блестят так, что почти слепят – большие и яркие, как два прожектора, даже и лампа как будто не нужна. Жуть, у Чонгука уже сил нет обо всём этом думать. – Садись, - говорит он, хлопая рукой по кушетке, - и подогни ногу вот так. Тэхён закатывает штанину свободных брюк почти до колена и делает, как показал Чонгук – сгибает ногу и укладывает её «бабочкой». От яркого света кожа Тэхёна кажется ещё темнее – настоящая карамель, а пятка чуть розоватая. – Музыку включу? Тэхён коротко кивает, и Чонгук включает рок двухтысячных, HIM, надевает перчатки и начинает обрабатывать его кожу, а потом прижимает лист с эскизом, переводя рисунок. Солнце вписывается аккурат посередине и выглядит довольно неплохо. Чонгук вдруг думает: «А он шарит», - и эта мысль такая странная. – Может быть щекотно, но ты главное не дёргайся. – Я не чувствительный, - просто отвечает Тэхён, и Чонгук кивает в ответ. Когда по комнате разносится жужжание машинки, Чонгука вроде бы отпускает. Рой навязчивых мыслей в голове заглушается, а на место растерянности приходит рабочая собранность. Если с кофе можно немного налажать и максимум выслушать претензию клиента, то здесь совсем нет права на ошибку. Кто бы ни был его клиентом – незнакомый человек, друг, брат, Ким Тэхён – он навсегда оставляет свой след на теле человека. Чонгук прикасается наконечником к коже – она блестит и переливается, а под ней – голубые взбухшие вены – чуть надавливает и ведёт – сверху слышится выдох. Просто. Не. Слушай. Не думай о том, кто там. Чонгук слушает только музыку и машинку. Кожа Тэхёна под его ладонями, укрытыми перчатками, горячая, как печка. Тонкие волоски почти не видно, только яркий белый свет позволяет их увидеть. Когда Чонгук большим пальцем проводит по голенной косточке, Тэхён издаёт что-то среднее между «ах» и громким вздохом. Вау. Что? – Больно? – неловко спрашивает Чонгук, неожиданно понимая, что готов прямо сейчас вскочить, бросить всё и убежать. Так непрофессионально и трусливо. Да, блин, он трус. – Щекотно, - усмехается в ответ Тэхён, выглядя очень сконфуженным (Чонгук не может не посмотреть). – Можешь в телефоне покопаться, если хочешь. Тэхён ничего не отвечает, но к телефону послушно тянется – и Чонгук продолжает. Вилле Вало зачем-то поёт: «Я напуган до смерти». И Чонгук, как дурачок, думает в ответ: «Ага, жиза». А потом он снова поёт: «Я до смерти боюсь влюбиться». И рука Чонгука не дёргается только чудом. Его сердце тут же начинает колотиться, как сумасшедшее, и дыхание из-за этого становится тяжелее. Нет, ему Тэхён даже не нравится, просто, блин, так странно. Чонгук несколько раз прямо сказал ему, что ненавидит, унизил его, и выглядело это даже хуже, чем могло бы выглядеть в пылу ссоры – Чонгук говорил ему те жуткие вещи в машине довольно взвешенно. Он правда так считал. Он назвал Тэхёна мерзким, а тот пригласил его пройти в свой дом и помог справиться с ранами. Чонгук сказал, что таким людям не стоит даже существовать, что самый лучший исход – делать вид, что Тэхёна не существует – а Тэхён извинился перед ним за то, в чём не виноват, и отдал свою футболку. Тэхён приютил его и разговаривал с ним, несмотря на всё, что происходило с ними. Вёл себя с ним так, будто они хорошие знакомые. Чонгук даже не извинился перед ним. Господи, его это так сильно мучает. Но самое ужасное, что даже если он извинится, это не отменит его слов. Никто и никогда – ни он сам, ни тем более, наверное, Тэхён – не забудет об этом. Чонгук отталкивал его снова и снова, хотя Тэхён даже не был навязчивым, он просто пытался быть дружелюбным. У них куча общих друзей, так что это скорее Чонгук выглядит фриком со своей враждебностью. В конце концов, если он не в силах просто улыбнуться малознакомому человеку, это же не значит, что теперь все, кто так может сделать, уроды. Наверное, проблема Чонгука в том, что он сам – полный урод. – Если честно, я не думал, что ты согласишься, - вдруг говорит Тэхён. Блин, Чонгук, кажется, действительно смог забыть, что он здесь. Он смотрит на ногу Тэхёна под своими руками – по нежной карамельной коже размазана чёрная краска. – Потому что я мудак? – невесело и немного злобно усмехается в ответ Чонгук, сам того от себя не ожидая. Тэхён спрашивал ночью, как это так у Чонгука получается. Вот так и получается – он просто это не контролирует. Злость живёт внутри него уродливым всепоглощающим монстром, снова и снова норовящим вылезти наружу. Тэхён в ответ молчит и Чонгук тоже замолкает, продолжая работать. Осталось совсем чуть-чуть – мельком, снова окуная наконечник в краску, Чонгук смотрит на экран телефона. Они сидят здесь уже почти час. Чонгук просто ненавидит чувствовать себя виноватым и обычно не чувствует – он никогда ещё не общался с людьми, которые ему не нравились. Но с Тэхёном ему постоянно приходится общаться, хочет он того или нет, и чем больше он с ним общается, тем больше понимает, что Тэхён нормальный. Хороший. Прикольный. И как часто до Тэхёна Чонгук ошибался в людях? Он никогда и никому не давал вторых шансов. В первую очередь, самому себе. – Всё, - говорит Чонгук и начинает суетиться, протирая рисунок, чтобы заклеить его. – Фотать будешь? – Да Юнги-хён и так увидит, пруф не нужен, - отвечает Тэхён. И когда Чонгук на него заинтересованно смотрит, он продолжает: – Мы поспорили, что если хён пригласит Чимина на свидание, я сделаю тату. – Странный спор какой-то, лол. Чонгук наклоняется к нижней полке стеллажа, выуживая оттуда плёнку и отрезая от неё кусочек. – Ну, - мнётся Тэхён, пока Чонгук наклеивает на татуировку плёнку. – Тату у тебя. Оу. Чонгук так и говорит: – Оу. – Ну типа… Юнги-хёну это показалось забавным, - тихонько говорит Тэхён. И добавляет ещё тише: – Наверное. Чонгука перекрывает. Он нервно швыряет ножницы на стеллаж, переворачивая колпачок с остатками краски. – Потому что я ёбаный мудак? – с желчью выплёвывает он. Тэхён шумно и длинно выдыхает. – Типа того, - резко отвечает он, подтягивая ногу ближе к телу. Защищается. – Ну я это и без тебя знал, спасибо. – Чёто так не кажется, - говорит Тэхён, и Чонгук чувствует, как всё резко начинает идти по пизде. – Да ну? – прикрикивает он, вскакивая со стула. Тот с шумом переворачивается. – И чего ты, блять, от меня хочешь? – ещё громче говорит Чонгук, зачем-то нависая над Тэхёном. Тот вылупливает на него свои огромные, тёмные, блестящие глазищи – но даже не дёргается. Смотрит с вызовом и злобой. – Ну?! Чего ты молчишь? – Отвали, мудила! – орёт в ответ Тэхён, пихая его в плечо. – Или хочешь мне снова уебать? – выплёвывает он. Чонгука будто кислотой обливают. К лицу тут же приливает отвратительный обжигающий стыд, но это только ещё больше распаляет его. – Да я бы тебя убил! Все мои проблемы, сука, из-за тебя! – Ну давай, врежь мне, - цедит Тэхён. И следом добавляет: – Как ты любишь. Твою мать. Почему у них ничего не выходит? – У тебя комплекс неполноценности? – уже тише говорит Чонгук. «Замолчи» – Сам-то бить очкуешь? «Просто заткнись» – Окей, давай тебе поможем, - со злостью продолжает Чонгук, даже и не думая затыкаться. – Я дам тебе фору. Он больше не слышит ни единой своей мысли. – Ну же, Тэхён, - с нажимом говорит Чонгук, игнорируя даже неформально вежливую речь. Он отходит на полшага от кушетки и раскидывает руки в стороны, широко ухмыляясь. – Ударь меня.