вся твоя ненависть (и немного понтов)

Тэхён делает шаг назад, пропуская Чонгука внутрь, оступается и неловко шатается, пытаясь восстановить равновесие. – Что с тобой? – зачем-то спрашивает он. И Чонгук просто отвечает: – Я снова облажался, - хотя, если честно, в ответ на вопрос Тэхёна очень хочется сказать что-нибудь грубое. Но Чонгук хотел (и хочет до сих пор) стать лучше, поэтому он затыкается. В конце концов, он сам сюда пришёл, прекрасно зная, что Юнги здесь нет. Он не стал идти к ним с Чимином, к себе домой или в свою любимую подсобку – он припёрся сюда, к Тэхёну. Осознавая, что Тэхён дома. Чонгук просто… Боже. Ему так жаль, так стыдно и так неловко. Он молча идёт навстречу Тэхёну – тот пятится назад, а Чонгук будто бы наступает. Левая сторона лица ноет так, что хочется её отпилить вместе с черепом, чтобы избавиться от этого чувства, а ещё с брови на ресницы натекла кровь и слиплась в мягкий комок – он мешает нормально видеть. Тэхён почему-то вдруг резко, почти с отчаянием вцепляется в свои отросшие волосы и зачёсывает их назад – у него красивый лоб, тупо думает Чонгук – и длинно выдыхает. – Просто... просто, блин, иди в ванную, - говорит он, выкидывая руку в сторону их с Юнги ванной. Чонгук сидит на бортике ванны, вцепившись в него ноющими руками, и смотрит на свои колени. Тело его напряжено так, что больно становится не столько от ушибов, сколько от напряжения, но мозг поразительно расслаблен. Он говорит Чонгуку, что пора спать, поэтому перед глазами то и дело плывёт – приходится смаргивать пелену. От этого синяк на глазу ноет снова и снова, а кровавый комок мешает всё больше. – Я хочу сдохнуть, - констатирует Чонгук, как только Тэхён заходит в ванную. – Да, конечно, - соглашается Тэхён в ответ. Чонгук поднимает на него глаза, несмотря на нытьё в висках и лбу от этого. Волосы Тэхёна так и остались в жутком беспорядке после того, как он их взъерошил в коридоре, у него в руках огромная коробка со всякой фигнёй – наверное, аптечка – а поверх всего этого лежит яблочный «Джим Бим». – На, вот, нам сегодня без этого не обойтись. – А ты милый, - снова констатирует Чонгук и смотрит на Тэхёна так, будто это последнее, что он собирается увидеть в жизни. В голове тут же откладываются все цвета, что их окружают, цвета, из которых состоит Тэхён – слепяще белый, перемежающийся с ярко-оранжевым, кафель в ванной, холодный голубоватый свет лампочек, чёрные, как смоль, волосы Тэхёна и его латте-макиато кожа, белая футболка под бежевой растянутой кофтой крупной вязки и тёмные-тёмные глаза с огромными белыми пятнами отражающегося света. На указательном пальцем руки, которой Тэхён протягивает Чонгуку виски, наклеен голубой детский пластырь со снеговиком из «Холодного сердца». – Да, конечно… - снова соглашается в ответ Тэхён. Его щёки будто бы краснеют, и Чонгук выхватывает виски, торопясь запить им своё выпрыгивающее через глотку сердце. Блин, что он вообще творит? Это лето Чонгук посвятил тому, чтобы перестать быть ублюдком. Он взял некоторую сумму из отложенных им денег и сам оплатил себе психотерапевта, чтобы постараться пройти полный курс задушевных бесед в светлом, душном не столько из-за жары на улице, сколько из-за происходящего внутри, кабинете. Он правда пытался: рассказывал обо всём, что думает, не скрывал своих косяков, брал кучу смен на работе, а в свободное время только и делал, что бил тату в студии у знакомого хёна, смотрел с Хосоком сериалы, будто бы не мог насытиться этим спокойным временем, проведённым вместе с братом, и, возможно, немного думал о том самом парне, которому делал на щиколотке тату с солнцем. Иногда Хосок говорил, что к ним забегал Тэхён, и у Чонгука почему-то ёкало сердце. Он думал, что всё лето его терзало жуткое чувство вины, что именно из-за него он постоянно думал о Тэхёне: о том, как тот всё тянулся и тянулся к нему и как сдался в конце, впервые поступив с Чонгуком так, как тот на самом деле заслуживал. Эти мысли бродили и бродили в голове Чонгука, так что он даже не заметил, как Тэхён оказался его мотивацией стать лучше. Чонгук думал, что просто не хочет больше поступать с людьми так, как он поступал всё это время с Тэхёном (и ещё с кучей людей, которые прошли фоном в его жизни), а теперь он оказался здесь, перед самим Тэхёном, такой дурацкий и неправильный, такой неисправимый, будто бы застрявший в самом себе, и ему стало жутко стыдно. И ясно, как белый день: стать лучше Чонгук хотел именно перед Тэхёном. Показать ему однажды, что вот он я, тот самый ужасный парень из твоего универа, который смог стать – хотя бы капельку! – лучше. А теперь он обосрался. И приполз к Тэхёну. И вот. – Будет, наверное, больно, - говорит Тэхён, и Чонгук тянет слабую ухмылку, потому что ему и так очень-очень больно. Он сам задирает голову раньше, чем Тэхён коснётся его подбородка пальцами – просто потому, что даже и не думал, что Тэхён решит так сделать – и его пальцы растерянно повисают между ними на несколько мгновений, но Тэхён всё-таки обхватывает ими аккуратно самый кончик подбородка в ставшем бесполезным жесте. Его пальцы сухие, тёплые и немного шершавые, как подушечки лапок щенка. Мило. – Блин, если честно, я не знаю, наверное, в таких случаях прикладывают лёд и всё такое, но эта ссадина так стрёмно выглядит, там всё засохло и налипло тебе на ресницы, так что начну с неё, - тараторит Тэхён, бегая взглядом по его лицу. – Пить будешь? – Говоришь, как чуваки в боевиках, когда пулю наживую достают или типа того. Это просто ссадина. Чонгук расставляет колени, чтобы свесить между ними руку с бутылкой, и Тэхён придвигается, вставая между ними. Тепло. Чонгук чувствует, как его горящее от боли лицо становится ещё горячее. – Ладно. Погнали. Пальцы Тэхёна с подбородка перемещаются к правому уху Чонгука, на его щёку, и так и остаются, придерживая его лицо. Он чувствует, как они становятся влажнее. Тэхён прижимает к его брови влажную вату и держит так какое-то время, видимо, отмачивая корочку – Чонгук всё это время смотрит вверх, на запястье Тэхёна, объятое светом ванной, и боится закрыть глаза. Ему кажется, что если он это сделает, то вырубится. Вырубаться почему-то не хочется. – Щас потяну, - негромко предупреждает Тэхён и с нажимом сдвигает вату вбок. Чонгуку совсем не больно – не больше, чем было до этого – но Тэхён громко испуганно ойкает и прижимает зачем-то рукав своей светлой кофты к его лицу. – Бля, кровища потекла… Он перекручивается, не отрывая руку от брови Чонгука и оказываясь к нему вполоборота, и тянется к оставленному на стиралке ящику-аптечке, неловко там ковыряясь в поисках ватного тампона. – Да можешь не прижимать, - говорит ему Чонгук, отчего-то сильно смущаясь. – Уже всё, - отвечает Тэхён, отнимая руку от лица и заменяя её ватой, - прижми. Чонгук пялится на его крупный громоздкий силуэт – широкие плечи под безразмерной кофтой-мешком – и на ярко-красное темнеющее пятно на светлых нитках. «Зачем он это сделал», - думает Чонгук и не находит ответа. Не находит ответа он и на то, почему об этом думает. Ну прижал и прижал, что такого? Эта мысль неожиданно загружает, так что когда Тэхён оборачивается с какими-то обрабатывающими штуками и пластырем, Чонгук говорит: – Погодь, - и отвинчивает крышку, прикладываясь к бутылке. – Будешь? Тэхён кивает на свои руки, намекая, что как бы делом тут собирается заниматься. – Да ты уже почти закончил, вряд ли успеешь набухаться за две минуты. – О, ты меня недооцениваешь, - посмеиваясь отвечает Тэхён, но всё-таки выпивает, забирая бутылку свободной рукой. Потом он что-то мажет на бровь Чонгука, мажет ещё раз и заклеивает пластырем. Чонгук уверен, что там тоже кто-то диснеевский. – Как думаешь, просто нафигачить мазь от синяков или сначала холодное приложить? – Всё равно, - честно отвечает Чонгук, понимая, что думает сейчас только о всякой ерунде. – Ладно, - пожимает плечами Тэхён и кладёт мазь от синяков в карман кофты, разворачиваясь к выходу. Чонгук забирает с собой выпивку и идёт за Тэхёном на кухню. – Блин, сорян, в морозилке только это. Тэхён оборачивается к нему с ведёрком мороженого – и они оба начинают ржать. – Я вообще не думаю, что этот фингал что-то уменьшит, ну да ладно, - сквозь смех говорит Чонгук, прижимая мороженое к щеке. – Я так понимаю, ты остаёшься? – Ну… «Бля, зачем я вообще припёрся?» - снова думает Чонгук, не зная, что ответить. Он, ну… Стоит ли ему остаться? – Ну ты и тупица, пошли, дам что-нибудь из своих домашних шмоток. Чонгук так и ходит, не ответив, за Тэхёном по дому, прижимая к щеке ледяное мороженое – он уже не чувствует пальцев на руке. – Уже вторую футболку у меня отжимаешь, - говорит Тэхён и выдаёт ему растянутую иксэльку «I ♥ Daegu» и простые чёрные шорты до колена. – Повезло, что ты размером не как Юнги-хён. – Только ему так не говори. Хотя, если реально хочешь умереть, то это точно тебе поможет, - ржёт в ответ Тэхён. Чонгук глотает ещё виски, едва подумав, что, когда они вот так вот общаются, никчёмным куском дерьма, который зря тратит кислород на Земле, он себя вообще не чувствует. – У меня там марафон «Геройской академии», так что присоединяйся. Тэхён оставляет его одного, зачем-то забирая виски с собой. – Марафонишь в комнате хёна? Да ты рисковый! – усмехаясь, прикрикивает ему вслед Чонгук. И добавляет: – Давай хоть пиццу закажем. Чувствует он себя при этом до абсурдности в порядке, несмотря на расквашенное лицо и побитое под одеждой тело, о котором Тэхён даже не в курсе. – Лады! – прилетает ему из комнаты Юнги. Одежда Тэхёна предсказуемо пахнет кондиционером для белья, она мягкая и не глаженая – ничего необычного, но у Чонгука происходит маленький всплеск эйфории от всего этого. Блин, он, кажется, вляпался. В Тэхёна.

***

– Ты был в Тэгу? – спрашивает Тэхён, когда Чонгук заходит в комнату. У Юнги она большая, раза в полтора больше той, в которой живёт Тэхён. Здесь даже умещаются кровать вместе с пусть не таким уж и большим, но диваном. А ещё журнальный столик. И телек. И приставка. В общем, выглядит так, будто его комната используется не совсем как личная комната, что странно для такого человека как Юнги. – Неа, хотя Юнги-хён приглашал как-то нас всех, но не дошло до этого. А ты был в Пусане? Чонгук садится рядом на диван и достаёт телефон, чтобы заказать пиццу. – Ага, на поезде ездил. Кто, блин, не был в Пусане? – Справедливо, - говорит Чонгук, чувствуя приятное тепло от того, что у них вроде как есть локальная шутка для двоих. – С оливками ешь? – Фу, нет, но можешь взять, если съешь их все. Чонгук тут же вспоминает старые мемы из Тамблера про то, что если один из вас не любит пиццу с оливками, а другой от неё без ума, то вы, скорее всего, соулмейты, и внутри делает смачный фэйспалм. Он такой придурок. Он реально влюбился. – Что насчёт гавайской? – Не, ну это извращение уже. – Согласен. Они заказывают грибную с оливками.

***

К тому времени как привозят пиццу, Тэхён уходит на кухню за второй бутылкой. – Вот, пожалуйста, ваши двойные оливки, - говорит он, перекладывая оливки со своей половины пиццы на половину Чонгука. Они вместе почти досматривают третий сезон, но в какой-то момент пьянеют так, что перестают воспринимать происходящее на экране, так что Тэхён всё вырубает. Он осторожно, пряча поплывший взгляд от Чонгука в коробке с пиццей, спрашивает: – Ну так и что случилось? – Я как обычно проебался. – Типа? – Ну типа… Окей, давай начистоту. Чонгук ставит на пол свой стакан, думая – а почему бы и нет? – и рассказывает всё, как было на самом деле. – Я очень проебался, прежде всего, перед тобой. Мне правда было стыдно, мне стыдно до сих пор, если честно. Я тупой мудак, ты был прав, - он хмыкает, и вслед за ним хмыкает Тэхён. – Я не смог извиниться, хотя мне и стоило это сделать. Прости. Становится так неловко. К лицу тут же приливает дикий жар, ведь одно дело знать, что ты не прав, а другое дело – признавать это перед кем-то вслух. Чонгук тут же кусочками вспоминает все их тупые стычки, особенно те, которые начинались из-за его тупости (Тэхён, вообще-то, всё ещё тоже придурок), вспоминает, как ударил Тэхёна, и, конечно, как Тэхён… Ну, то самое. Извиняться просто ужасно – но Тэхён пьяно улыбается в ответ, смотря своими этими невыносимыми глазами, и становится легче. Хотя всё ещё ужасно смущающе. – Всё лето я ходил к ебучему психотерапевту и делал всё это дерьмо типа разговоров по душам и обсуждения своих проблем – самое тупое в этом то, что обсуждаешь их ты сам. Ну, типа, он просто молчит, понимаешь? А ты как дебил сидишь и говоришь: «Вот, сегодня я обматерил бабушку с милым пёсиком, потому что она шла посередине узкого тротуара, а я опаздывал к клиенту на сеанс, обогнать её было нельзя», - бла-бла-бла, и всё в таком духе. – Ты правда обматерил бабушку? – живенько спрашивает Тэхён. – Эм, нет? Тэхён улыбается. – Ну, не этим летом, - признаётся Чонгук, и они начинают угарать. – Что ты ей сказал? – Что-то вроде: «Вы, блять, можете хотя бы подвинуться?!». – Жесть. Она подвинулась? – Даа, и сказала, что бог мне судья. Типа того. Тэхён ржёт ещё громче, проливая немного виски на свою уже мёртвую кофту, и Чонгук кивает на измазанный побагровевшей кровью рукав: – Здоровья погибшим. – Замачивание в отбеливателе творит чудеса. После этого становится как-то странно возвращаться ко всему этому унылому дерьму, которое называется жизнью Чонгука, но Тэхён продолжает смотреть пытливо и с интересом, возможно, стесняясь снова попросить рассказать ему, так что Чонгук продолжает сам, перебарывая собственную замкнутость и неловкость. – Ну и короче, суть в том, что я очень старался – реально! – что-то с собой сделать, стать лучше, но в итоге… Вот он я. Чонгук разочарованно выдыхает: – Всё закончилось как обычно, - и наклоняется за своим стаканом. – Но ты же вообще не такой, - с пьяной растерянностью отвечает Тэхён. – Хён, я вмазал тебе буквально спустя сколько-то там дней после знакомства. Они оба, видимо, предпочитают не обращать внимания на это вот «хён». – Ну, я тоже был мудаком по отношению к тебе. Прости, - тараторит Тэхён. – Выпьем. И они пьют, слегка соприкоснувшись стаканами.

***

– Секунду, - говорит Чонгук, отвлекаясь на зазвонивший телефон. Под уведомлением со звонком висят несколько непрочитанных сообщений от Хосока – они с Тэхёном так заболтались (и забухались), что Чонгук даже не обратил внимания на все эти сообщения. Неудивительно, что Хосок решил позвонить, уже, наверное, почти утро. Интересно, почему он сам не спит? К тому времени, как они заканчивают неловкий диалог в стиле «я останусь у друга с ночёвкой, ты его не знаешь», Тэхён вырубается прямо на диване. – Эй? Чонгук неловко теребит его за плечо, чтобы понять, что ему делать – прибирать всё и укладываться самому или… Ну, что-то другое. Тэхён что-то мычит, очевидно даже не собираясь вставать, и Чонгук уже почти отстаёт от него, чтобы реально прибраться и всё такое, как тот коротко выдаёт: – Куки. Оу. В любой другой ситуации Чонгук пошутил бы про то, что этому столику больше наливать не нужно, но он вроде как осознал, что влюбился в этого неумеющего пить придурка, буквально несколько часов назад, так что он жутко растерян и вообще не знает, что ему делать. Он тупо спрашивает у, скорее всего, даже не проснувшегося Тэхёна: – Что? – В этот раз тебе точно придётся остаться на неловкий завтрак, - пьяно мямлит Тэхён. О, господи. – Эм, я… – Вау, ты в моей одежде. – Ты же сам мне её дал… Боже, что ему делать?! – Это горячо, - выдыхает Тэхён ему в лицо. Чонгук тупо смотрит в его оказавшееся внезапно так близко лицо – когда он вообще успел? Что сейчас происходит? Что будет дальше? Что. Что. Что. Кончики пальцев покалывает, а мышцы тут же напрягаются, – каждая до единой, – и Чонгук чувствует такой прилив адреналина, будто бы не он еле доволочился до этой квартиры, пытаясь не вырубиться от усталости и боли. В голове тут же всплывает их с Тэхёном поцелуй – потому что, если быть откровенным, Чонгук знает, к чему это идёт и что обычно следует за такими вот жестами. Тэхён красивее любого человека, когда-либо появлявшегося в жизни Чонгука – потому что, очевидно, Чонгук никогда не был влюблён. И вот его первая любовь лезет целоваться спустя несколько часов после своего появления (точнее, после того, как Чонгук осознал, что это за странные, кидающие из холода в жар и обратно чувства). Он замирает, боясь пошевелиться и спугнуть момент, потому что пусть даже и вот так, в пьяном бреду, когда оба едва соображают, они вроде как собираются поцеловаться. И он этого хочет. Очень-очень. Даже не понимая, почему и зачем Тэхён это делает, Чонгук этого хочет. Пусть даже Тэхён об этом не вспомнит, пусть даже по какому-нибудь дурацкому стечению обстоятельств они оба наутро забудут об этом, Чонгук этого хочет, как не хотел ничего другого в своей жизни. В конце концов, они оба пьяны, они оба выпили почти две бутылки крепкого алкоголя, никто из них в этом не виноват. Чонгук просто отказывается нести за это ответственность. Только за это. Последний раз в своей жизни. Он перестанет быть тупым безответственным идиотом, он приложит к этому все силы, но только сегодня, только сейчас, в этот последний раз он откажется от ответственности. Они оба не понесут за это ответственности, она просто повиснет между ними и испарится наутро вместе с алкоголем. Только в этот один-единственный раз. Тёплые влажные губы Тэхёна ложатся на его собственные так привычно, точно так же, как было в прошлый раз, только без боли. Тэхён цепляется одной рукой за ворот его футболки, а второй упирается в спинку дивана – и целует глубоко и влажно, со вкусом. Чонгук обхватывает его голову обеими руками, кладёт пальцы на щёки, надеясь, что не потеряет равновесие и не завалится, как упитый в хлам придурок, и целует в ответ.