Святая земля

      Хлои возвращается домой в районе одиннадцати и просто съезжает на пол, закрыв лицо руками. Её трясёт и знобит, слёзы против всякой воли текут по щекам. Она всхлипывает и чуть подвывает, прикусывая запястье, чтобы не издавать громких звуков.       — Имя, данное Богом.       Он чёртов падший ангел, в самом деле Божий сын.       — Плюсы бессмертия.       Он живёт много, много, очень много тысячелетий, миллиарды тысячелетий — когда вообще была сотворена Вселенная? — и проживёт ещё столько же! Хлои — песчинка, пыль, по сравнению с ним.       — Я отрезал свои крылья.       Он мог летать, парить меж облаков или, скорее, серных паров и пепла, а теперь его спину украшают два ужасных шрама вместо белоснежных оперённых крыльев. Почему они не черные, не кожаные и красные, как его лицо? Его ужасное, чудовищное лицо, почему же крылья так прекрасны? Уловка его отца? Точнее, Отца. Люцифер сказал бы именно так.       — Моя работа — наказывать.       Он пытает грешников в Аду с самой первой человеческой смерти, он же и искушает всех встать на скользкую дорожку. Выведывает у всех их страстные желания и претворяет их в жизнь, заключает сделки, которые оборачиваются катастрофами для одной из сторон. Никогда для него, коварного, ищущего во всём выгоду для себя, всегда получающего всё, что хочет.       — У тебя есть ответ, и не моя вина, что ты не принимаешь его.       Чёртов Дьявол, пришедший из самого Ада. Воплощение всего плохого, само Зло, всё самое ужасное, что только можно и нельзя вообразить, и Хлои до сих пор не может принять это. Вряд ли когда-нибудь сможет.       — Я никогда не лгу.       Это правда. Всё правда. Все Библейские тексты, все Евангелия, Бытия, все описанные в них события — всё правда, прискорбная, невероятная, необъяснимая, но правда. Всё, что Хлои так много лет отрицала, даже не удосуживалась изучить подробнее, все проповеди, которые девушка пропускала мимо ушей, — всё правда.       Самый прекрасный, первый из ангелов возгордился и решил занять место Создателя, но был повержен и навсегда заточён в Ад. Несущий свет был лишён его, стал чудовищем во плоти и из мести начал склонять на свою сторону последнее Божественное творение — людей, и когда он заполучал человеческие грешные души, он мучил их, вымещая всю свою злость, весь гнев, год за годом становясь всё могущественнее, всё страшнее…       Хлои заливается бессмысленными слезами, не в силах унять от страха скачущее в груди сердце. Пальцы похожи на ледышки, они дрожат и ничего не чувствуют; Хлои прижимает их к губами, мешает слюни, сопли и слёзы, размазывая всё по лицу, кулакам и кофте и никак не может остановиться. Мысли, обрывочные, неточные, резкие, скачут в голове, мечутся в испуге, пронзаемые яркими вспышками ужаса, когда всё тело замирает и ненадолго перехватывает дыхание; она видит его лицо. Хлои снова и снова вспоминает его обожжённое, лишённое кожи лицо, по-настоящему горящие глаза; она не может связанно думать о Люцифере. В его глазах отражается весь Ад, все людские мучения с начала времён, крики, стоны, мольбы о пощаде. Хлои не может вынести осознания этого, не может успокоится, зная, что её друг — Дьявол.       Он тот, кто приносит боль, тот, кто сеет зло и хаос, кто не заботится ни о чём. У его поступков нет ни причины, ни оправдания. Он абсолютно зло, зло изначальное и вечное, непрекращающееся, бесконечное, ужасное…       Хлои трясёт от того, насколько близко она была к своему концу. Как много раз она чуть не пересекла черту Дьявольского терпения, как много раз подвергала себя и, что более важно, свою дочь опасности! Как долго она была частью его игры, всего лишь игрушкой в могущественных, нечестивых руках, лишь маленькой деталькой в большом и сложном плане, ведущем в пропасть. Что же будет теперь, когда она знает? Что это знание изменит, какие запустит механизмы?       Хлои смотрит в пустоту перед собой, обхватив руками голову. Она в своём доме. Перед ней — темнота, отблески фонарей и проезжающих машин, лунный свет на полу и стенах, за ней — запертая на ключ дверь. Хлои некуда бежать, некого звать. Она сидит на полу уже который час, пытаясь собрать свои мысли в одну кучу, разложить всё по полочкам, стереть пелену с глаз и увидеть мир таким, какой он есть на самом деле. Увидеть в этом мире возможность безопасного существования. Но всё без толку. Всё, к чему скатываются размышления Хлои, это то, что ей страшно. Безумное страшно. Страшно, как загнанной в угол добыче, уже полностью погружённой в чувство надвигающейся опасности, но ещё не осознающей, что её секунды сочтены, что сейчас её разжуют и проглотят.       Хлои начинает ощущать время и пространство, только когда Трикси шаркает из своей комнаты на кухню.       — Мамочка? — девочка спросонья трёт глаза, подходит ближе. — Почему ты сидишь на полу так поздно? Ты от кого-то прячешься?       Трикси переходит на едва слышный шёпот и садится перед Хлои на корточки. Та вытирает со щёк давно высохшие слёзы и трясёт головой.       — Нет, мартышка, всё в порядке, — она треплет дочку по голове, натягивая улыбку. Хлои надеется, что в доме достаточно темно, чтобы на её лице не была заметна ложь. — Просто я так сильно устала, что даже не дошла до кровати. Наверное, я даже задремала здесь.       Она издаёт истеричный смешок и притворно зевает. Трикси, кажется, не очень верит, но она слишком устала, чтобы разбираться в этом.       — Пойдём, ты попьёшь и я уложу тебя обратно в кровать.       Хлои встаёт и двигается к кухне, подталкивая дочку в спину. Ноги затекли и совершенно не слушаются, и Хлои приходится хвататься за стены и спинки стульев, чтобы не упасть. Она ойкает от покалывающих мышцы иголок, охает и хихикает, стараясь не выдать своего страха. Едва ли Трикси обращает на это внимание. Она смотрит на мать долго и устало, пока пьёт, не отрывает сочувствующе-грустного взгляда, когда Хлои ведёт её в спальню, поправляет подушки и подтыкает одеяло.       — Я люблю тебя, мамочка, — говорит Трикси так, словно не может сказать ничего другого, а сказать что-то просто необходимо. Хлои гладит её по голове и целует в лоб.       — И я люблю тебя, моя дорогая. Спокойной ночи, мартышка.       — Спокойной ночи.       Хлои ложится рядом с дочерью поверх одеяла и прижимает маленькое тельце к себе. Трикси обнимает её, утыкается в грудь, глубоко вдыхая привычный мамин запах, стараясь не обращать внимания на примесь гари. Мама всё равно не расскажет, что случилось, и Трикси старается не тревожить её лишний раз — просто быстрее засыпает, зная, что это может успокоить маму.       У Хлои тоже закрываются глаза, но мысли всё вертятся, вертятся, страх колесом катается внутри, раздавливая органы в лепёшки, застревает где-то вместо желудка как огромный механизм по выработке тревожности, крутится-крутится-крутится, наматывая на себя кишечник, не девая уснуть. По коже носятся мурашки, туда-сюда, разнося по телу колкий страх, мышцы периодически сводит судорогой. Трикси переворачивается на другой бок во сне, подальше от дёргающейся мамы, нарушающей покой. Хлои прижимает руку к груди, чувствуя, как сжимается сердце, как трещат стянутые обручем рёбра. Воздуха не хватает, а тот, что всё же попадает в лёгкие, обжигает их ледяным огнём, в уголках глаз скапливаются слёзы. Хлои безумно страшно, страшно и только. За дочь, за себя, за весь мир, просто страшно и ничего больше. Где-то на периферии сознания мелькает мысль, что это иррационально, глупо и бессмысленно, что она достаточно знает Люцифера и он не причинит ей вреда, ведь он всегда защищал её, всегда помогал. Он никогда ей не лгал. Но первобытный страх держится за то, что эти его знаменитые слова — самая первая и любимая его ложь.       День проходит за днём, а у Хлои цепенеет сознание. Она продолжает раскрывать убийства, но времени на это уходит всё дольше: она мается с ордерами на обыск, мается часами в допросной, пыхтит над материалами дела, разгадывая мотивы убийц. В её голове так пусто и тихо, несмотря на то, что участок заполнен людьми, кипит чайник, хлопают двери, что-то печатает принтер, гудят компьютеры, а через открытые окна доносится уличный шум. Тишина в голове взрывается кричащими голосами. Хлои слышала их не раз, и все они сливаются в одну неразборчивую кашу мольб о пощаде, извинениях и сожалениях. Каждый раз, когда Хлои моргает, Джимми бьётся лбом о стекло, на автомате повторяя: «Он Дьявол, он Дьявол, он Дьявол!!!»       Хлои вспоминает ужас в глазах преступников, оставшихся наедине с Люцифером: Джимми, ему досталось больше всех: парень томится в психушке, бормочет что-то себе под нос и молится; Линдси: девушку навещает психолог, её мучают кошмары, и она зависима от антидепрессантов; Бенни Чо пытается пустить себе кровь и, если получается, рисует ужасающие вещи на предметах, абстракции, передающие весь испытываемый им ужас; байкер Ренни из «Лос Дьяблос» и Кармен Грант покончили с собой или… Или Люцифер был настолько одержим, что убил их.       Хлои вспоминает его ласковый голос, тихий, вкрадчивый, мягко пробирающийся в самые потаённые уголки сознания и выуживающий оттуда самые сокровенные желания. По истине Дьявольская уловка, теперь она приобретает для Хлои леденящий душу смысл. Люцифер читает людей как открытые книги, все они для него похожи, он без труда ориентируется в их мотивах, причинах и следствиях их поступков, потому что все они грешники для него, все они — сытный ужин, новые игрушки, даже этот несчастный священник. Он молился за самого Дьявола, и это вызывает в душе детектива острый диссонанс.       Хлои вспоминает Люцифера, закрывающего её от пуль буквально в их вторую встречу. Вспоминает, как он запрещал ей идти на встречу с похитителями, чтобы она не рисковала жизнью; как не допустил смерти Ника — Морнингстар сказал, что она всё равно не поверит, что он поймал пулю благодаря чудесной способности его братца ангела замедлять время; как не позволил Дэни убить детей из-за слепой мести Жёлтому Змею, невиновному; как спас самоубийцу; как оказывался за спиной всякий раз, когда рядом что-то взрывалось или летело, защищая; как бросился на помощь, рискуя получить действительно смертельные раны от святой земли, в конце концов. Правда ли он заботился или это было частью какого-то плана, Хлои понять никак не может.       Разрушая хрупкое, больше надуманное равновесие в жизни Хлои, ей на голову сваливается мама, в очередной раз пытаясь подмять всех под себя. Трикси от идеи сниматься в фильме просто в восторге, у Хлои же по спине пробегает холодок от собственных воспоминаний, и она спешит объяснить матери, что пора завязывать с таким поведением. Трикси расстраивается и сбегает в «Lux».       Хлои не чувствует ног, подходя к логову Дьявола и успокаивает лишь то, что он до сих пор в больнице. За барной стойкой в пентхаусе обнаруживается Мейзикин, распивающая алкоголь с Трикси. Хлои сглатывает вязкую слюну, с грехом пополам скрывает дрожь в голосе, расспрашивая дочь о побеге. Новость о том, что она с Мейз теперь подруги, убивает в Хлои всякую надежду на благополучный исход. Она никак не может припомнить ничего конкретного о Мейз, тенью сопровождающей Люцифера. «Я прошла с ним через врата Ада», «Я приказал Мейз отрезать мне крылья». Хлои не сводит с девушки — нечеловека, это точно — пристально-испуганного взгляда. Она демон? Очередная проклятая душа, у которой не было выхода после бесславной кончины или преследующая корыстные цели? Правая рука самого Дьявола. Хлои настоятельно упрашивает Трикси больше не ходить в «Lux». Девочка вроде как обижена и злится, но покорно кивает и убегает переодеваться.       Хлои впервые за долгие годы лезет в церковные материалы, тщательно исследуя образ Дьявола. Она не смотрит на картинки: насмотрелась, спасибо. Она вчитывается в многочисленные статьи, старается отделить по-настоящему важную информацию от фанатического бреда. Только Хлои ничего не знает наверняка, не знает, чему можно верить, и в голове всё перемешивается: пытки, кровь, человеческие жертвоприношения, оккультизм, секты, много сект, славящих Дьявола, Сатану, Белиала, Вельзевула, Короля Ада, Принца Тьмы, Нечестивого… одержимые, сошедшие с ума из-за его голосов в своей голове, самоубийцы, не вынесшие его присутствия в своём теле, даже одного взгляда, потустороннего, нереально-ужасающего; сделки, костры, проклятия, обряды… Хлои путается, спотыкается, падает и с каждым разом вставать всё труднее. Она идёт в библиотеки, но и там информация не сильно отличается: боль, кровь, крики, зло-зло-зло… муки, страдания, вселенские терзания… Хлои не может этого вынести. Она барахтается в пучине открывшихся знаний, кое-как не сходит с ума окончательно, разбавляя свои поиски работой, требующей здравого рассудка и хладнокровия, и заботой о дочери. Малышка Трикси, её маленькая Беатрис, она всё чувствует, всё знает, и хорошо было бы рассказать хоть самую малость, снять с её плечиков груз непонятной тревоги за мать, только Хлои не может подвергать опасности и её.       Хлои всё равно чувствует, что тонет. Падает всё ниже и ниже, чужие видения впиваются в мозг, лишая спокойствия и здравого смысла, забиваются в ноздри, в уши, в глотку, мешая дышать и слышать. Хлои не видит ничего перед собой, новая информация ослепляет, и это пугает детектива куда больше, чем всё остальное. Она не может потерять над собой контроль, не имеет права.       Последний отчаянный рывок: она идёт к отцу Френку.       Она не знает, что скажет ему, не знает, о чём спросит. Не в привычках Хлои ходить в церковь за помощью или утешением, но она прощает себе эту слабость. Ситуация признана чрезвычайной. Хлои сидит среди прочих прихожан, слушает воскресную проповедь о добре, о выборе, о том, что только сам человек вершит свою судьбу, что зло и добро — две чаши весов, спрятанных внутри каждого, и только он один ответственен за то, какая из них перевешивает. Отец Френк замечает Хлои и приветствует коротким кивком, не прекращая говорить. Будто бы нарочно для неё говорит о тёмных, заблудших душах, способных на истинные добродетели, говорит о согрешивших святых. Говорит о раскаянии. Говорит, что все способны измениться, встать на путь света. Говорит, что даже Дьявол достоин спасения.       У Хлои перехватывает дыхание от последних слов, она сильнее вжимается в жёсткое сиденье церковной скамьи. Ей хочется казаться меньше, хочется, чтобы все сомнения испарились из головы, чтобы кто-то, хоть кто-нибудь сказал, что делать, на что ориентироваться. Она терпеливо дожидается, пока отец Френк договорит с дряблым мужчиной лет пятидесяти, хотя Хлои готова поспорить, что ему нет и сорока. Она мнётся и теребит ключи от машины в кармане, взгляд бегает по лицу Френка, стараясь не задерживаться на проницательных и добрых глазах. После стандартного обмена приветствиями Хлои бормочет что-то про Коннора, спрашивает про простреленную руку.       — Вы пришли сюда не за этим, мисс Деккер, верно?       Его голос ласков и мягок, он проникает в душу подобно голосу Люцифера, только не оставляет после себя привкуса крепкого алкоголя и саднящих ожогов. Тёплый взгляд как глоток свежего воздуха. Хлои облегчённо вздыхает, заставляя себя расслабиться.       — Вы правы. Это из-за Люцифера.       На секунду по лицу священника пробегает усмешка, но он не решается шутить.       — Я слышал, что он поправился.       Хлои судорожно кивает. Дьявол на свободе, и это не может не волновать её. Она порывается продолжить, рассказать о страшном секрете, в который всё равно не поверят, но отнесутся максимально серьёзно, но язык немеет. Он Дьявол, Дьявол, Дьявол!!! Хлои не может сказать этого, придумывает что-то, чтобы свернуть с этой скользкой темы. Её напарник, её друг оказывается вселенским злом, и она не может смириться с этим! Разве не абсурд?       Ответ приходит сам собой. Даже, если не совсем точный, не совсем ответ — лишь маленькая зацепка, Хлои озвучивает её. Она не может смириться.       — Как поверить? Истинно поверить во всё это? — она поднимает глаза к потолку, к расписанному Библейскими сюжетами своду церкви, обводит помещение рукой. — Как поверить в загробную жизнь, в ангелов, в Высший план, в Бога и… и…       Она запинается, смотрит сквозь отца Френка, и он продолжает за неё:       — В Дьявола? — Хлои снова кивает и впивается в глаза священника жадным взглядом. Он понимает её. — Суть Веры в том, чтобы просто верить. От самого сердца, искренне. Возможно, вам нужно отпустить себя, почувствовать, что течение несёт вас, отдаться в Божьи руки и понять, что это хорошо. Без сомнений, без доказательств…       — Они у меня есть, — резко обрывает самозабвенную речь Хлои и тут же извиняется.       — Вот как… Наверное, это должно было упростить вам задачу, как человеку рациональному, но… Знать и верить — не одно и то же, правда?       — Да. И из-за первого у меня большие проблемы со вторым… Кажется…       Отец Френк заботливо берёт ледяные руки Хлои в свои тёплые, мозолистые. Детектив невольно вспоминает папу, как он защищал её и успокаивал, как точно так же смотрел в глаза, держал за маленькие детские ладошки. Хлои прерывисто вдыхает и чувствует, что готова поверить если не во всю открывшуюся непостижимую правду, то словам отца Френка уж точно.       Они говорят долго, может, около часа. Говорит, в основном, отец Френк, Хлои же внимательно слушает, пропуская через себя каждое слово, действительно осознавая его. Кажется, она слушала так впервые в жизни.       После разговора по пути в школу, Хлои не может сказать, что перестала бояться Люцифера, не может сказать, что всё окончательно устаканилось в её больной голове, но дышать стало определённо легче. Может, она, пользуясь моментом, снова прячет свои эмоции, может, она совсем перестаёт что-либо понимать. Может, она просто устала.