просто время неподходящее

Драко перед самой свадьбой с Асторией в одиночку в мэноре остаётся. Он по нему пройтись решается: прогулка мысли в порядок всегда привести помогала. И — будто туда-то ему больше всего и надо — ноги его почему-то сами в одну из детских комнат приносят. В его бывшую детскую комнату, как оказывается. И это странно. Очень странно. Драко всё списывает на предсвадебный мандраж — так, кажется, это называют. Никаких метафорических "с детством попрощаться — во взрослый мир шагнуть" тут не предвидится, не подумайте, он ведь не какая-то сопливая школьница, — упаси боже. Но в комнату всё равно шагает. Он в неё после Войны толком и не заглядывал: после года вынужденного соседства с Волан-де-Мортом с ней оказались связаны не лучшие воспоминания. Поэтому, когда всё закончилось и их после долгих допросов под домашний арест отпустили, он обустроился в одной из самых дальних и неиспользуемых комнат мэнора, а эльфам всё нужное приказал перенести туда. Отсюда — в том числе. Те же эльфы, судя по всему, не позволили комнате обрасти пылью и паутинами. И Драко где-то в глубине души им благодарен. Самую малость. Но спроси кто, соврал бы, конечно, ответил бы чопорно: "Ещё бы тут было не убрано. Хранить особняк в чистоте — прямая обязанность домовиков. А Малфои безответственных эльфов не держат". И ведь не поспоришь. Но никто, к счастью, не спрашивает. И не мешает разгрести детско-подростковый хлам навроде плакатов квиддичных игроков на стенах, припрятанных по углам упаковок Берти Боттс да коллекции вкладышей из шоколадных лягушек, из которой он в праведном гневе повыбрасывал всех Дамблдоров ещё на первом курсе, после победы в Кубке Хогвартса Гриффиндора, — тоже. А Малфой всё равно на день ничего не планировал. Так что почему бы и нет, верно? И Драко за дело принимается. Драко за дело принимается, и довольно быстро ему на глаза попадается одна из целой кучи хранившихся у него хогвартсовых записок да карикатур. "Очень талантливых карикатур", — он мысленно замечает. — "Ну ещё бы, талантливый человек талантлив во всём", — про себя самодовольно усмехается. Карикатуры эти — на Поттера, конечно. И записки ему же. И они узнаваемы чертовски. Ещё бы: на них с его идеальными — уже курсе на втором идеальными — прописными буковками соседствуют топорно-печатные поттеровы. Контраст разительный, сами понимаете. И Драко, как и в школе, на них глядя, в который раз думает: "И чему только в маггловских школах учат?" Вопрос риторический — ответить некому. Так что Драко берёт очередной клочок пергамента, разглаживает-разглядывает-откладывает — и по кругу. И вспоминает. Многое вспоминает. Драко вспоминает, как стащил как-то раз на время поттерову палочку прямо перед Чарами, подложив на её место трансфигурированный в её подобие не волшебный вовсе мусор, чтобы поднять на смех соперника, а после строчил записки — эти самые записки; записки, что сейчас перед глазами: "Что, Поттер, совсем омагглился рядом с грязнокровкой? Магия отказалась работать?" Драко тогда палочку вернул, конечно, — Флитвик заставил (а ещё на недельную отработку оставил, но это мелочи; оно того в любом случае стоило). А вот Поттер его боярышник и волос единорога, кажется, навек прикарманил. "Да и подавись ты", — Драко думает. — "Никаких представлений о приличиях, даже от приглашения на свадьбу по надуманной причине отказался, надо же". Но Драко не злится. (Может быть, самую малость). Драко продолжает своё бумажное хогвартсово наследие в ностальгическом припадке (да и чёрт с ним) разглядывать. Драко вспоминает, как не раз практиковал одно стойкое к "Фините" окрашивающее волосы заклинание на спящем Поттере на Истории Магии. Он всегда выбирал рыжий. Сначала в насмешку: это ведь самый убогий, дешёвый, нищенский цвет. Цвет Уизли. А после... После он как-то поймал себя на мысли, что Поттеру он почему-то шёл даже больше естественного чёрного. Но Драко об этом не думал старательно. Драко вместо этого на Зельеварении, что по расписанию шло после Истории Магии следующим, — Зельеварении, до которого хорошенько наложенное заклинание ожидаемо выветриться не успевало, — с мрачным удовлетворением наблюдал за тем, как Снейп отчитывал рыжего Поттера вдвое больше Поттера обычного. Драко никогда не понимал, почему. Но результатом всё равно был доволен. (Он после продолжал для заклинания выбирать рыжий и из-за этого тоже). А потом он долго рисовал карикатуры с рыжим Поттером — и частенько даже веснушки ему пририсовывал. Многие из них он подбрасывал ему, конечно, но парочку зачем-то себе оставил. Они-то обо всём и напомнили. Драко, эти карикатуры отложив, на другие натыкается. Драко вспоминает, как заставил как-то раз книги из целого стеллажа в библиотеке осыпаться на соперника. Он тогда навлёк на Поттера гнев мадам Пиннс — а соответственно, кучу отработок и запрет на посещение библиотеки на целый месяц — правда, не то чтобы Поттер больно-то страдал от последнего. Поттер, казалось, и прежде пытался героически сдохнуть чаще, чем захаживал в эту часть замка. А все домашки нагло скатывал у этой своей заучки Грейнджер. А Драко после этого случая прославился своими гениальными пародиями-постановками на драматически погибшего в борьбе за знания со знаниями Поттера. Он их частенько демонстрировал в гостиной Слизерина. А ещё распространял рисунок-листовку придавленного книгами, распластанного на земле Мальчика-Который-Не-Выжил с подписью "груз знаний для Героя оказался непомерным". Парочка из них, как и зачарованные значки с четвёртого курса, сохранилась. (К счастью?) Поттер, надо сказать, тогда тоже в долгу не оставался. Поттер ему гадил по-крупному. Поттер где-то откопал заклинание для редакции текстов и умудрился изменить его эссе по Трансфигурации на кучу "my father will hear about this" прямо перед сдачей — да так, что почерк не изменился. Почерк остался его. Драко тогда от МакГонагалл ой как попало — хотя она, кажется, верила, что это сделал не он, только вот это было не доказать, — как и от самого отца, когда он каким-то глупым чудом узнал об этом. Весь Гриффиндор над ним потешался, а Слизерин злился за трату факультетских очков на глупую борьбу проделок с Поттером — впрочем, его можно понять. Особенно спустя столько лет. А ещё как-то раз, в отместку за трюки с волосами, Поттер перекрасил его галстук в цвета чёртова Гриффиндора. И перекрасил — вот сволочь — так незаметно, что он как идиот полдня учебного проходил так. И никто из друзей — да какие из них после этого друзья? а вообще, слизеринские, пожалуй, — не сказал ничего. Они вместо этого потешались тихонько над ним и сорили тонкими-тонкими намёками. Когда до него дошло, когда он обнаружил ало-золотой галстук вместо привычного изумрудно-серебряного, он взбесился, конечно, но быстро догадался, чьих это рук дело. Он пробовал вернуть галстуку его истинный цвет — и "Фините Инкантатем", и обычный "Колорум" шли в ход. Да только ничего не работало. Поттер дураком не был. Поттер наверняка искал то самое, его заклинание, нашёл и взял этот трюк на вооружение. Драко тогда, смирившись с пораженем, снял галстук, конечно, затолкал со злобой в сумку и проходил без него весь оставшийся учебный день. На каждом предмете Слизерин штрафовали за несоответствие школьной форме. А галстук вернул цвет только к утру следующего дня. Поттерова магия всегда была сильной. Драко вспоминает всё это; вспоминает, как кипятился тогда, и смеётся. Смеётся над своей глупой молодостью, над своими сперва-беззаботными школьными годами. Вспоминает, помимо святого чёртова Поттера, Панси, Крэбба, Гойла — людей, которые, как ни отрицай, были важны для него тогда — друзей, пожалуй. Вспоминает их общие шутки, проделки, их помощь неоценимую. А после точно так же вспоминает о смерти Крэбба, светской — и, пусть и справедливой, но такой нечестной — холодности Гойла и Панси. Становится противно. А ещё зачем-то вспоминается, что Поттер теперь, вообще-то, Герой. Он и раньше, конечно, им был, но теперь... Теперь ни к чему совсем специально хранить свои свидетельства над ним насмешек. Ни к чему. Так что Драко складывает выпростанную буквально отовсюду глупую макулатуру аккуратненько на блюдце дорогом-изящном. И простым "Инсендио" всё сжигает. Астории этого лучше бы не видеть. Подумает ещё, что он помешался на Поттере — последнее он мысленно выплёвывает. Да и ни к чему ему ностальгировать. Ну в самом деле. Он не сжигает, почему-то щадит лишь один рисунок. Греющий почему-то по-особенному. Талантливый по-особенному. Там Поттер такой... Гарри. Настоящий, открытый, честный. С зеленющими глазами, не застеклёнными, как обычно. Горящими под дождём. И не геройский он там вовсе. Драко его таким как-то раз одного высмотрел. И запомнил. А потом срисовал с памяти. И чернилами рисовал: всего — обычными, глаза — цветными. И галстук ещё зачем-то теми же. А потом, устыдившись, смял и забросил куда подальше. Чуть было не сжёг после очередной поттеровой выходки, да только найти тогда не смог. Зато сейчас нашёл. * * * И когда их общий с Тори ребёнок каким-то невиданным образом начинает по Поттеру фанатеть, он просто "Мерлин, за что?" глаза закатывает. И на очередной день рождения, помимо очередной же метлы, ему рисунок этот дарит — подбрасывает, в общем-то, чтобы Астория не заметила. И Скорпи просто: — Пап, вау, не знал, что ты так умеешь, — а после: — Это очень круто, — и: — Только мистер Поттер ведь был на Гриффиндоре? И Драко кивает мягко, грустно, ага, мол. А после подбирается и с ответом мигом находится: — Считай, это вольная интерпретация. — Вольная интер-чего? И Драко смеётся. И объясняет. * * * В июле того же года к сыну прилетает сова. А в сентябре он, продолжая малфоеву традицию, попадает на Слизерин. В декабре — уже просит пригласить младшего Поттера на Рождество в мэнор. "Истинный фанат семейства, блин, нашёлся", — думает Драко. Но не противится воле сыновней. И когда он впервые Альбуса Поттера не-мельком разглядывает — на этот самом Рождестве, — он вот что обнаруживает: Ал так на своего отца с того рисунка двадцатилетней давности похож, будто, буквально, оттуда в этот мир и явился. "Даже галстук нужного цвета", — предательская мысль проскальзывает. И в подарок за благосклонность, за позволение отпраздновать Рождество с другом, Драко от него получает свою старую-старую, фонящую школьными воспоминаниями похлеще сожжённых записок палочку. И это чёртов неравноценный обмен, Вселенная, слышишь? Рисунок на палочку. А смысл один. И просто: "Нельзя было раньше?" И просто: какой же ты чёртов трус, Поттер ! А ещё гриффиндорцем зовёшься.