Любимые (Lovable)

К тому моменту, когда Зуко и Катара ступили на причал, остров уже успел опустеть. Почти опустеть. Пароходы, мимо которых они пронеслись, заполняли пациенты, а врачи ютились на палубе и, затаив дыхание, наблюдали, как их Лорд готовится противостоять Принцессе. Хоть ноги Зуко и оказались вновь на твёрдой земле, его сердце продолжало биться всё так же быстро, и подчинившая себе океан Катара уже не была в этом виновата. — Зуко, — выдохнула она. Он повернулся к ней, приготовившись покачать головой: нет, она не может пойти с ним, он должен встретиться с Азулой один на один. Зуко знал, что Катара cможет защитить его, что она намного сильнее, чем кто-либо может себе представить. Но Катара больше не произнесла ни слова. Вместо этого она крепко сжала его запястье, пока не почувствовала его участившийся от страха пульс. Затем Катара отпустила руку, и он склонил голову перед тем, как войти в лечебницу в одиночку. Его шаги эхом разнеслись по всеми покинутому коридору с опустевшими инвалидными колясками и подносами с едой, брошенными там, где медсёстрам велели оставить все свои занятия и спасаться. Зуко поднялся по лестнице и прошёл по извилистому коридору; чем ближе он подходил к комнате Азулы, тем сильнее чувствовал густой запах дыма и чего-то настолько гнилостного, что почти сладкого. Зуко узнал этот запах и остановился; пот выступил на линии его волос, хотя он ещё и не добрался до огня, и ему потребовалось время, чтобы собраться с мыслями и продолжить путь. «Сестра», — его рука коснулась горячей и покрытой сажей двери, отделявшей его от её комнаты. — «Моя сестра». Заходя в комнату, Зуко распахнул дверь. Закрыв её за собой, он тут же опустился на колени. Запах горелой плоти вернул его на три года назад, только теперь посреди комнаты лежали два трупа, чьи лица стали неузнаваемы. Огонь ледяного голубого цвета пожирал краски на стене, стекло прикроватной тумбы треснуло, и лишь книжная полка осталась нетронутой. И посреди всего этого стояла Азула, освещаемая своим убийственным пламенем. Никто не сказал ни слова. Зуко сидел неподвижно, положив руки на колени и скрестив под собой ноги; когда его взгляд отрывался от сестры, он старался смотреть куда угодно, но только не на убитых медсестёр и не на бушующий огонь. Азула тоже молчала. Каждый вдох заставлял её грудь вздыматься, а её взгляд обещал быть последним, что Зуко увидит в своей жизни. Жар становился невыносимым. — Ты убил его, — сказала Азула. Зуко почти не слышал сестру из-за рёва пламени; он смог прочесть эти слова по её губам, сжёванным до крови, и эта кровь сияла синим в свете её пламени, от чего она выглядела ещё более бесчеловечной. — Ты, — продолжила Азула. — Это был ты. Ты это сделал. Ты убил его. Зуко глубоко вздохнул. Он не вскрикнул несмотря на то, как сильно сжались его лёгкие. Внезапно Азула метнула в него огонь, и Зуко поднял руку как раз вовремя, чтобы рассеять пламя до того, как оно пронзит его грудь. — Отец мёртв из-за тебя! — она оскалилась и с громким криком послала в него огненный шар. Его трясущиеся и вспотевшие руки вновь рассеяли огонь, но он продолжал сидеть на коленях, будто собирался выпить чая за лежавшим в золе низким столиком, который отделял его от Азулы. «Моя сестра!» — крикнуло его сознание. — Это твоя вина! — воскликнула Азула. На этот раз она промахнулась. Пламя ударило в дверь позади него и разъело металл, оставив после себя зияющую дыру. Сердце Зуко болело от того, насколько бешено колотилось в попытках заставить его встать на ноги и сопротивляться. — Только не снова, — требовало оно. — Не снова, не снова, не позволяй этому повториться снова. — Сражайся! — требовала его сестра. — Сражайся, трус! Зуко не опустил взгляда. Внешне Азула походила на их мать, но как же она в этот момент напомнила ему их отца. — Он хотел прийти за мной! — заорала Азула. — Он хотел спасти меня, он хотел… это твоя вина, что он мёртв. Мой Отец! Ты запер его в тюрьме, и это убило его, и ты отнял его у меня! Ты всегда и всех у меня отнимаешь! «Азула», — думал Зуко, — «отец никогда не собирался за тобой приходить.» Она продолжала швыряться огнём, даже не пытаясь больше целиться в Зуко. Она бы сожгла всё здание, если бы вспышки пламени не рассеивались в тот момент, когда оказывались слишком далеко от неё. Зуко вспомнил о том, что ему рассказали драконы на той горе, казалось, уже столетия назад: огонь Азулы не нёс в себе ни истины, ни жизни. Даже если он засияет как солнце, его сияние продлится недолго. Азула споткнулась о почерневшую руку одной из убитых ею медсестёр и упала на четвереньки. Её дыхание сбилось, а кровоточащие пальцы впились в деревянные панели. — Мать ушла из-за тебя, — выдавила Азула. — И она бы никогда не осталась со мной. Отец был моим, и ты убил его, ты забрал его у меня, ты заставил его умереть, ты... — «Азула», — думал Зуко. — «Отец никогда не собирался тебя спасать. И посмотри», — он чувствовал, как что-то сдавливает его горло, — «посмотри, насколько сильно ты хочешь его спасти.» Когда Азула вновь поднялась на ноги, Зуко прижал ладони к облезлому деревянному полу перед собой и склонил голову к земле. Его лицо оказалось настолько близко к полу, что он почувствовал вкус пепла во рту. Затёкшие мышцы болели, а сердце всё ещё отчаянно колотилось, желая, чтобы он встал и сразился с Азулой. Но Зуко продолжал прижиматься лбом к земле, затаив дыхание в ожидании огня, который вот-вот обрушится на него. Озай уже никогда не поймёт, насколько сильно разрушил свою семью. Он не видел, как разбил сердце своей дочери на множество осколков, и не увидит, как его сын упал на колени, скорбя о доме. Не увидит, как оба они горюют об отце, которого ни у кого из них никогда и не было, потому что его жизнь была намного более жестокой, чем его смерть. «Отец», — Зуко закрыл глаза в ожидании. — «Отец, если бы ты увидел её сейчас, имело бы это для тебя хоть какое-то значение?» Перед ним раздался глухой удар. Зуко немного подождал, а затем поднял голову. Азула рухнула на землю перед ним, взявшись за голову как ребёнок, и тряслась так, будто не чувствовала собственного огня, продолжавшего заполнять комнату и подкрадываться к ней всё ближе. Зуко застыл на месте. Он ждал, что она издаст леденящий кровь вопль, маниакально рассмеётся, проделает дыру в половицах и исчезнет в ночи. Он ждал ужаса, которого любой ждал бы на его месте. Но вместо этого Азула протянула к нему свою бледную трясущуюся руку и обхватила пальцами кромку его рукава. Азула всегда лжёт. Зуко цеплялся за эту мантру всякий раз, когда она пронзала его словами слишком страшными для того, чтобы оказаться правдой. Но и Азуле всегда лгали, ведь только сейчас она столкнулась с опустошающим горем из-за того, насколько Озаю было на неё наплевать, и поэтому на неё было наплевать и всем остальным. Зуко почувствовал жжение в носу от окружавшего их жара. Он медленно выпрямился, но его ладонь оставалась близко к Азуле, чтобы она могла продолжать держаться за рукав. Тихо вздохнув, Зуко движением руки загасил пламя вокруг них, и теперь лишь пепел и сажа напоминали о случившемся пожаре. Плечи Азулы дрожали, и он не видел её лица. Она не издала ни звука и, если бы Зуко не приподнялся и сестра не сжала бы крепче его рукав, он решил бы, что Азула забыла про его существование. Она насмехалась над Зуко из-за того, что Озай хотел убить его. Она ухмылялась, когда Озай говорил ему, как ему повезло, что он родился. Она наслаждалась тем, что Зуко был любим им меньше, чем она. И Зуко не был святым: в ответ он страшно злился на сестру и без сомнений вонзил бы горящий кулак ей в живот, если бы это только заставило её заткнуться. Но теперь он понял, что не пожелал бы родительской ненависти даже своему злейшему врагу, пускай это его желание не было взаимным и ничего ровным счётом не меняло. Ночной холод сочился от покрытых трещинами стен, и Зуко почувствовал себя слишком оцепеневшим и потрясённым запахом горелой плоти. Его глаза заслезились, и он винил в этом дым, который уже начал рассеиваться. Зуко протянул ладонь и осторожно коснулся волос Азулы. Её спина ссутулилась ещё сильнее, но она не отодвинулась от его руки. Он гладил её волосы кончиками пальцев, едва касаясь головы. Зуко не осознавал, что плачет, пока не почувствовал холодок в тонкой морщинке на щеке. Как бы то ни было, до поздней ночи он не покидал палату сестры.