На все воля Божья

      Радио практически не слышно. Современные мелодии мягко рассеиваются по салону автомобиля, утопая в креслах и практически не доходя до пассажира. Единственная музыка — размеренное рычание мотора и дыхание независимой от людей автомагистрали. Порой кажется: не станет нас, а она все будет продолжать реветь и вечно куда-то спешить. Даже ночью. Особенно ночью.       Виктор вытягивает шею, всматриваясь в панель магнитолы — 23:48, и переводит взгляд на противоположное от себя окно. Фонари пробегают один за другим, но мужчине кажется, будто они пытаются ему что-то сказать. Что-то важное или хотя бы просто уместное в сложившейся ситуации.       — Выключить музыку? — Вкрадчиво спрашивает водитель такси, слегка обеспокоенно наблюдая за своим пассажиром.       — Не стоит, все в порядке. Я смотрел на время. — Гончаренко возвращается к «своему» окну. Смешно, но смотреть в него не так болезненно.       — Пробку миновали, теперь быстрее пойдем.       Виктор кивает и грустно улыбается. Таксист понял. А вот он, Виктор Михайлович Гончаренко, уже ничего не понимает.       Все эти годы он не подавал виду, ведь они — его подопечные. Он любит их как родных детей и за каждого из них готов пойти по головам, лишь бы в его команде — в его семье — все было хорошо. Сколько бы им ни было лет, все же они — мальчишки, которым жизненно необходимо получать его, Виктора, одобрение и любовь. И он не скупался на чувства.       Но с Ванькой с самого начала все было намного сложнее. Ему было мало. Мало нагрузки, мало игровой практики, мало тренерского внимания. Шаг за шагом он заслуживал одобрение и похвалу, и Виктор сам не заметил, как стал от этого зависим. Он ждал, когда Ванька снова прыгнет выше головы, чтобы похвалить его и получить в ответ открытый и полный восхищения юношеский взгляд. Вот так просто: он стал зависим от него, от своего Вани. С тем, что Ваня его, долгое время никто даже не пытался спорить. А потом бунт поднял сам Обляков.       Он обозлился. Из отличников перебрался в ряды особо отстающих — на галерку, за последние парты. Вместо открытого юноши — колкий и ехидный дворовой пацан, а вместо похвалы — замечания и одергивания. С ним стало сложно, безумно сложно. Он вышел из-под контроля, будто назло ему, Виктору Михайловичу, но из-за чего? Чем тренер заслужил такое отношение?       Виктор шел за ним, надеясь, что в этот раз получится поговорить. Ваня зол и обижен, а дети в таком состоянии только и ждут, когда на них обратят внимание. Так ведь?       Но Обляков не замедляет шаг. Когда дверь лифта начинают закрываться, юноша отворачивается от идущего в его сторону тренера. Мужчина не удивлен. Он сворачивает к стойке регистрации, делая вид, что приходил за вечерней корреспонденцией.       — Виктор Михайлович, я уж думал, Вы уехали. — Врач устало улыбается. — Тренировка три часа как закончилась, а Вы так и не зашли.       — С игроками беседовал… — Виктор бросил нечитаемый взгляд на закрытые двери лифта. — Не успел дойти, прости.       — Как голова?       — Сейчас лучше, но обычно…       Гончаренко морщится, вспоминая, какими адскими стали головные боли в последнее время, и дергается, когда память подкидывает образы Облякова из сна. Замкнутый круг: Ад во сне и наяву.       — Я вколю Вам анальгетик, но за руль после него лучше не садиться. Вызовите такси.       В мед кабинете холодно. Виктор ежится, снимая рубашку и подставляя «под удар» левое плечо. В нос ударяет запах спирта. Мужчина надеется, что сегодня у него получиться поспать дольше трех часов.       Стоя около подъезда, Гончаренко долго смотрит на темные окна квартиры — места, где его не ждут. Странное ощущение еще лет в двадцать захватило его и не отпускало: ты никогда никого не встретишь, тебе суждено всю жизнь провести в одиночестве.       В двадцать лет это не так страшно, в тридцать не даешь себе об этом думать. А в сорок? Всего за два года до этой страшной цифры он первый раз увидел Облякова и понял, что действительно обречен. Глупо ждать ответного чувства от молодого парня. Глупо думать, что у них есть хоть какие-то шансы на совместное будущее, даже если чувство и будет взаимным. Все это вообще чертовски глупо, но Виктор продолжает жить, день за днем наблюдая за своей душой в другом человеке, не имея возможности и морального права быть с ним.       Иногда он позволяет себе мысленно называть мальчишку «своим». Это вызывает странные галлюцинации: мужчина готов поклясться, что чувствует спящее в своих объятиях крепкое тело и теплое размеренное дыхание на шее.       Ощущения пробуждают покоящийся в груди свинец, нагревая его, заставляя обжигающей жижей растекаться по грудной клетке, тем самым искусственно увеличивая массу души. Слишком тяжелая для рая, она не удерживается на небесах и с грохотом падает на землю, оставляя в грудине тупую ноющую боль. И так по кругу.       Анальгетик и в правду помогает. Эта ночь первая, когда тренера отпускают сновидения. Но насладиться долгожданным сном у него сегодня так и не получится.       — Ты сегодня поздно. — Устало улыбнувшись, девушка подскакивает с кресла и крепко прижимает к себе подошедшего к ней Дениса. — Успеем поужинать?       Мужчина чуть отстраняется, глядя на невесту. У Кристины под глазами залегли тени, платье чуть измялось, — она явно ждет его в гостиничном холле больше двух часов. Только сейчас Денис понимает, что так и не позвонил ей и не предупредил о своей задержке, но Кристина слишком хороша для ревности. Она понимает, что график журналиста слишком разнообразен, и всегда помнит, за кого выходит замуж.       — Конечно успеем. Я еще полон сил.       Черышев ярко улыбается, приобнимая девушку за тонкую талию и увлекая в расположенный на первом этаже ресторан. Сегодня Денис не расскажет Кристине про знакомство с Марио точно также, как не рассказал тому о свей невесте. 1:30 Обляков Виктор Михайлович! 1:31 Обляков Только не спите, пожалуйста, это очень-очень важно! 1:35 Обляков Вы ведь не можете спать. Не сейчас! 1:40 ВМГ Тебе слово «режим» совсем не знакомо? 1:40 Обляков Спуститесь.       Виктор садится в кровати и, практически не щурясь, тупо пялится в экран смартфона. «Спуститесь». В каком смысле? С небес на землю? 1:42 ВМГ Ваня, все в порядке? 1:43 Обляков Не совсем. 1:44 Обляков Спуститесь, пожалуйста. Холодно.       В поисках брюк мужчина пару раз спотыкается о кровать и сшибает дверной косяк, но мышечная память не подводит: по старой армейской привычке Гончаренко собирается за положенные при подъеме по тревоге сорок пять секунд и с грохотом вываливается в подъезд. Спуск в лифте кажется вечностью. Замеченный во взгляде отражения испуг прячется за сдвинутыми бровями и напускной хмуростью. Лишь бы Обляков не услышал, как предательски шумно колотится сердце.       Врунишка, думает Виктор, когда дверь подъезда звонко закрывается за его спиной, и полной грудью вдыхает запах теплой летней ночи. Остывающий асфальт, прелая трава и… розы? Мужчина удивленно распахивает глаза, озираясь в поисках цветов. И правда, кусты ароматных роз яркими пятнами заполняли клумбу под окнами дома. Почему он никогда их не замечал?       В ночной тишине мягкое соприкосновение кроссовок с асфальтом слышится особенно четко. Виктор оборачивается на звук приближающихся справа шагов, и старое (ха-ха), но неопытное сердце пропускает удар. Он не может хмуриться, глядя на этого открытого ребенка. На своего мальчишку.       Ванька прячет крепкие ладони в карманах джинс и как-то испуганно смотрит снизу вверх, будто и нет этой смешной разницы в росте в четыре сантиметра. Он будто даже не дышит, лишь бы не выдать свое присутствие здесь, не показать, что же навело на него такой дикий страх. Ваня, Ванечка, что же так сильно тебя напугало?       — Ваня. — Страх Облякова передается и Виктору, переплетаясь в прочный канат со всеми его внутренними личными страхами и переживаниями. Будто собираясь погладить пугливого зверька, мужчина нервно проводит языком по пересохшим губам и аккуратно протягивает вперед руку ладонью вверх. Это я, твой тренер. Ты можешь доверить мне любую проблему, только, пожалуйста, не смотри так на меня. Не разрывай мое сердце на части.       — Ваня, что случилось?       — Виктор Михайлович. — у мальчишки взгляд, будто он сейчас в пропасть шагнет. Обляков прикрывает глаза, делая глубокий вдох, и, замерев, выдыхает. — Я, кажется, люблю Вас. — А потом трясет головой, выгоняя из головы ненужные мысли, и добавляет. — Нет, не кажется. А совершенно точно и по-настоящему.       Виктор чувствует себя каменной статуей, неспособной шевелиться. Так и стоит, вытянув руку, и смотрит. Смотрит-смотрит-смотрит, как немой старается взглядом передать все полыхающие внутри него чувства. И забывает, что, пусть для него время сейчас и застыло, но для Ваньки то, для этого глупого ребенка, оно продолжает ведь течь.       — Да твою мать! — Обляков кричит отчаянно, зарываясь ладонью в отросшие выгоревшие пряди, и поворачивается к тренеру спиной, с силой пиная несчастный асфальт. — Знал же, что так будет!       Гончаренко не помнит, как в три шага преодолел разделяющее их расстояние, как схватил мальчишку за теплую подрагивающую ладонь, разворачивая лицом к себе и притягивая. Помнит лишь крепко обвившиеся вокруг шеи руки и сладкие-сладкие, словно розовое варенье, губы, нежно и по-детски отчаянно открывающиеся ему навстречу.       Щеки у Вани нежные, холодные, и Виктор боится их поцарапать своими грубыми шершавыми пальцами, но Обляков кладет свою ладонь поверх тренерской, лишь бы тот не отстранялся, не переставал своими горячими руками греть его замерзшие от страха щеки.       Мужчина заглядывает в блестящие глаза напротив, ловя в них отсвет всех дворовых фонарей и свое собственное счастливое отражение. И стрекотание сверчков сейчас — песня, наконец, начавшей жить души, а запах роз принадлежит будто и не цветам вовсе, а этому невероятному во всех отношениях мальчишке.       Виктор носом нежно трется об отогревшиеся щеки и, вдохнув напоследок их аромат, переплетает свои пальцы с чужими, утягивая за собой в дом.       — Так вот, где кроется причина всех твоих истерик. — Виктор и не смотрит будто, а буровит взглядом сидящего напротив Облякова, пытаясь мысленно сопоставить полученные негласные ответы с маячащими в голове вопросам. Тот весь сразу подбирается, как нахохлившийся воробей, и, надувшись, выдает в привычной манере:       — И не истерики это вовсе!       Мальчишка возмущается яростно и размахивает руками, задевая ладонью стоящую на краю кружку. Та звонко падает на паркет, но не разлетается на куски, а с непонятным кряканьем трескается, аккуратно распадаясь на две половинки.       Виктор нечитаемым взглядом смотрит куда-то сквозь и прячет лицо в ладонях. Беззвучная волна мелкой дрожью сотрясает тело тренера. Ваня сначала пугается, вскакивает с места и подлетает к мужчине, но, услышав хриплый смех, недоуменно замирает.       — Ну ты и жопа, Обляков.       Ваня хлопает глазами, уже набирая воздух для желчного ответа, но, будто осознав что-то нечеловеческое, шумно выдыхает, расслабляясь, и начинает смеяться в ответ. Плюхается на пол, запрокидывая голову на тренерские колени, и довольно щурится.       — Зато — Ваша.       Гончаренко запускает ладонь в волосы мальчишки и, не переставая улыбаться, прикрывает глаза. Что еще нужно для счастья?       — Голодный? — Виктор пальцами шагает от висков по щекам вниз, к губам, и чувствует, как мальчишка улыбается.       — Безумно.       Ваня вскакивает и целует тренера в макушку, обводя хозяйским взглядом кухню.       — Сидите, Виктор Михайлович, Вам здоровье беречь нужно, а то Вы старенький.       — Вот зараза!       Наглый и довольный Обляков уверенно заглядывает в холодильник, выуживая продукты. Времени и желания возиться абсолютно нет, поэтому в ход идут яйца и бекон, распространяющие по кухне аппетитный запах.       — И где так научился? — Улыбается Гончаренко.       — Я много раз представлял этот момент. — У замеревшего Облякова улыбка сбегает с лица, парень сразу поджимается, будто признаваясь в чем-то постыдном. — Думал, каким будет он, наш первый совместный завтрак…       — Ранним.       Виктор подходит к мальчишке со спины и выключает газ по сковородой. Ваня грустно улыбается и, развернувшись, прячет лицо у тренера на груди. Будто после марафонского забега, силы покинули его, оставив ошалевшие от происходящего обнаженные нервы звонко искрить от переполняющих эмоций.       Они уходят спать, так и не притронувшись к завтраку. Сегодня Виктор не спит, прислушиваясь к теплому размеренному дыханию своего — живого — мальчишки.        — Блин, Марио, это так круто!       Костя орет в трубку так, что весь отдел кадров поднимает на ангела недовольные взгляды. Ночь все-таки, а у него собеседник так кричит.       — Костя, потише. — Морщится наставник. — Что такое?       — У меня такое тепло безумное по крыльям разливается, что с ума сойти. Ванька счастлив, значит, — они теперь вместе!       — Ну, слава Богу. — Фернандес прикрывает глаза и выдыхает. Одной проблемой меньше. — Ложись спать, тренировки никто не отменял.       — Что по Книге Судеб? — Не унимается стажер.       — Как сказать… Я сейчас решу все вопросы с отделом кадров, а потом дам тебе всю информацию, хорошо? — И, чуть помолчав, добавляет. — Пока все слишком запутанно.       — Договорились. — Ангел слышит, как на том конце Костя пытается скрыть зевоту, и усмехается.       — Спи давай!       — Уснешь тут, когда от подопечного счастье через весь город льется. Мне бы так…       Бурчит Костя и кладет трубку. А вот Фернандесу сегодня явно предстоит бессонная ночка.       Отдел кадров никогда не спит, тем более во время квартальных отчетов. Ангелы снуют туда-сюда, перенося и пересчитывая папки, собирая подписи и печати, сшивая «дела», и, обязательно, спотыкаясь на каждом шагу. Ведь главная особенность работников этого отдела — чертовски не ангельский недосып. Трудяги.       -Добрый … вечер. — Марио неловко улыбается смотрящей на него девушке за стойкой регистрации и протягивает заявление на выдачу информации. — Мне нужны контакты ангелов из отдела Амуров, курирующих Гончаренко Виктора и Селиванову Ангелину.       — Ага… — Девушка одной рукой вбивает данные, а второй — судорожно хватается за кружку с дымящимся кофе. — Ну, с Селивановой все просто. Ее Амур — Сашка Ерохин. Уж кого-кого, а его всегда легко отыскать: он либо в кафетерии, либо в архиве торчит… Бедненький. — Ангел печально вздохнула. — А вот с Гончаренко чуть сложнее.       — Кто там?       — Юрий Жирков. — Девушка нахмурилась, вчитываясь.       — Но он же на пенсии! — Брови Марио сами поползли вверх.       — И это не самое странное. — Ангел сделала большой глоток, блаженно прикрыв глаза. — Жирков закончил работу по своему подопечному в день начала и сразу после завершил работу в отделе Амуров.       Свет в отделе замигал. Лампочка над стойкой замерцала и с громким хлопком перегорела, но девушка даже не повела бровью.       — И часто у вас такое? — Удивился Фернандес.       — Да, бывает. Видимо, напряжение скакануло. — Девушка виновато поджала губы, и на ее лицо читалось усталое «Все мы не без греха».       — А сможете подсказать, где Жироква сейчас найти можно?       — Какой-то ты больно любопытный.       У работницы отдела кадров тушь под конец рабочего дня немного поплыла, делая взгляд еще более уставшим (хотя, казалось бы, куда сильнее?), но у цепкого взгляда зеленых глаз еще оставались силы на «подозрительное прожигание».       — Информация по его подопечному нужна, отчеты не сходятся. — Приврал Фернандес. Впутывать кого-то еще в свои проблемы не хотелось.       — Ну допустим. — Протянула ангел, не глядя на клавиатуру задавая поиск по личному делу Жиркова. — Сегодня явно не твой день.       — В смысле?       Марио было некомфортно. В полутьме отдел кадров напоминал скорее чистилище, чем небесную канцелярию, а снующие в разные стороны ангелы походили сейчас на неприкаянные души.       — Не думаю, что получится связаться с ним в ближайшее время. Он на ангельском покое.       — Да что б тебя.       Марио не сдержался. Ангельский покой — вечное блаженство для ударников труда, туда даже почтовые голуби не летают. И что теперь делать?       Будто прочитав его мысли, девушка, задумчиво положив подбородок на край кружки, закусывает губу и, устало затягивая гласные, произносит:       — Ееесть один вариааантик.       Фернандес цепляется взглядом за живую мимику, не в силах оторвать взгляд: ангел мило морщит веснушчатый носик в попытках найти решение для проблемы ангела из отдела Амуров. Марио благодарно прикрывает глаза и морщинка, залегшая между бровей, постепенно разглаживается: всегда приятно, когда тебе искренне пытаются помочь.       — Если у Вас не сходятся какие-то данные по книге судеб, то проще всего побеседовать на эту тему с кем-то из Хранителей. — Девушка активно барабанит по клавиатуре, прищуриваясь. — В любом случае, от них больше информации можно получить, чем от тех же Амуров.       — Но ведь имена Хранителей строго засекречены! — Фернандес удивленно распахивает глаза. — Иначе все, кому не лень, лезли бы к ним с расспросами!       Девушка смотрит на Марио, как на неразумного ребенка, от чего ангел тушуется, нервно запуская ладонь в кудри.       — Вот у вас стаж, вроде бы, триста лет, а такие фразы выдаете… Ужас. — Она закатывает глаза и, усмехнувшись каким-то своим мыслям, уже спокойнее продолжает. — Засекречены имена только действующих Хранителей, но есть те, кто уже не состоит на службе.       — Но разве они не отправляются на ангельский покой?       — Отправляются. Но есть у нас один кадр, пожелавший отбыть на Землю.       Принтер сонно гудит, проглатывая, а потом снова выпуская наружу листы со свежее напечатанным текстом. Ярко желтой скрепкой работница отдела кадров скрепляет листы воедино и передает ангелу.       — Женька Савин. — Девушка кокетливо вздыхает. Их явно связывает что-то большее, чем просто совместная работа. — Вот кто-кто любит собирать разного рода информацию, так это он. Левую руку на отсечение, — даже Оракул знает меньше.       Марио с такой благодарностью смотрит в усталые глаза напротив, что трудно передать словами. Если бы он мог, то половину царства бы положил у ног этой прекрасной девушки за то, что она не отступала в попытках помочь ему.       — Если Вы дадите мне немного времени, я обязательно достойно Вас отблагодарю! — Лучезарно улыбается ангел.       — Да ладанно Вам! — Хихикает девушка. — Это же моя работа. Только рада помочь!       Общение с таким удивительным ангелом смахнуло с души Фернандеса всю усталость. Будто только что заменив батарейки, бодрой походкой он направился в кафетерий, чтобы сперва поговорить с Ерохиным. Интересно, почему девушка назвала его «бедным»?       Ожидаемо, в кафетерии Александра не оказалось. Марио в принципе не был уверен, что сможет найти его и в архиве: во-первых, часы показывали уже четыре утра, а во-вторых…камон, Амур и в архиве? Хотя, у всех свои тараканы.       Номинально, ангельский архив не принадлежал ни одному из отделов, но фактически там можно было найти всех, кроме Амуров. Уж кто-кто, а они предпочитали живое общение и реальные ситуации, чем сухую аналитику. Да и сам архив располагался далековато: чтобы добраться до него, необходимо было пройти через ангельский сад, а это минут двадцать спешным шагом. Но сейчас это даже обрадовало Фернандеса, — утренний воздух бодрил, можно было немного отдохнуть и собраться с мыслями.       С мыслями… Крылья прошибло неприятной волной, словно током, и Марио остановился, прислушиваясь к себе. Что-то не так с его подопечным. Странно, такое еще не случалось.       Глубокий вдох и медленный-медленный выдох. Мысленно необходимо представить своего подопечного, и тогда между вами установиться ментальный контакт: ангел все еще не сможет видеть или слышать своего подопечного, но сможет почувствовать все то, что сейчас испытывает человек. В этом смысле первая «волна» напоминает сигнальный звоночек, как бы говорящий «Хей, парень, пора бы связаться со своим человеком и проверить, все ли в порядке».       Кристина плотно прижималась всем телом, положив свою хрупкую ладошку ему на грудь. Почему-то в этом месте неприятно жжет, и Денис вот уже который час не может уснуть. Аккуратно, чтобы не разбудить девушку, парень выбрался из постели и подошел к окну: медленно, но верно, небо начинало светлеть, а первые птицы — покидать свои гнезда. Казалось, деревья под окнами были охвачены лиловым свечением, и, если прислушаться, можно услышать звук флейты: будто сказочные фавны наигрывали своим нимфам таинственные мелодии. Денис улыбнулся, удивляясь таким образам, появившимся в его голове, открыл окно и вышел на балкончик, вдыхая сыроватый воздух полной грудью. Спать по прежнему не хотелось, но и неприятное чувство, наконец, отпустило. Черышев вернулся в комнату, натягивая на себя толстовку, — все же, еще прохладно, — и достал из сумки ноутбук и рабочий фотоаппарат. Бессонница тоже бывает полезной: можно спокойно и без суеты поработать. Денис листал фотографии и, натыкаясь каждый раз на фотографии Марио, все шире и шире улыбался. Все фотографии с ним были какие-то…странные, что ли, но, при этом, безумно светлые: Черышев готов поклясться, что чувствует исходящие от них свет и тепло.       Возможно, первый раз за все время Денис напрочь забыл про спящую за его спиной Кристину.       Марио задумчиво открыл глаза, так и не двигаясь с места: связь между его подопечным и его родственной душой начинала блекнуть. Но почему?       — Надо поскорее разобраться с Ерохиным и отправиться на Землю. Стоило на сутки отвлечься, и вот тебе результат!       А может именно поэтому его и отправили на Землю? Чтобы сразу заметить проблему?       — Сложно, как же сложно… — Протянул ангел, взбегая вверх по ступенькам архива.