На краю пропасти мы встретимся как в первый раз

Вообще-то Хэ Сюань был уверен, что достиг высочайшего мастерства в маскировке. Недаром он отрабатывал это умение на Средних и Верхних Небесах в течение нескольких столетий, не заронив ни зерна сомнений. Ему бы гордиться неповторимыми актерскими талантами, только вот свою основную личину — Повелителя Земли Мин И — он ненавидел. И завидовал ей. У этого “Мин И” было множество верующих, свой дворец в Небесной столице, но самое главное — у него был человек, смотрящий на него восторженным взглядом широко распахнутых бездонных глаз, в которых отражалось небо и плыли облака, — как не смотрел больше ни на кого. Человек, который хотел о нем заботиться и расстраивался, если “его Мин-сюн” грустил. Который дарил ему свое тепло и безгранично доверял. — Мин-сюн, я беспокоюсь, что ты зря ввязался со мной в это задание, — серьезно говорит Ши Цинсюань, беря его под локоть. Они направляются в дом увеселений, по слухам захваченный демонами. Повелительница Ветров идет легкой, летящей походкой, ее платье развевается, обнажая длинные ноги — будто и не небожитель вовсе, а коварная демоница. — Ты ведь совершенно не умеешь обманывать и притворяться! Вдруг тебя раскроют? Его уже двести лет не могут раскрыть на Небесах, но глупый Цинсюань даже не догадывается. — Никто не поверит, что ты демон, — смеется Повелительница Ветров и смотрит нежно-нежно. — У тебя слишком доброе и честное лицо, сразу видно, что ты хороший человек. О деталях того задания Хэ Сюань уже и не помнит, а вот слова врезались в мертвое сердце. Цинсюань считал Мин И добрым, честным и благородным. Пусть немногословным и холодным, иногда даже грубым, но у всех есть свои недостатки, и с ними Цинсюань легко мирился — слов, тепла и любви у него хватало на двоих. Хэ Сюаня он полюбить бы не смог — по крайней мере, сам Хэ Сюань был в этом уверен. Демон черных вод никогда не забудет лицо бывшего Повелителя Ветров, когда тот узнал правду. Не забудет его крики и слезы, его истерзанные кандалами тонкие запястья и искусанные до крови бледные губы, его потухший, мертвый взгляд, в котором умерло солнце, его мольбы о смерти. Хэ Сюань может внушать ему страх и ненависть, напоминать об ужасном преступлении братьев Ши и собственном неоплатном долге, может даже вызывать желание отомстить за убийство Ши Уду, но в невозможных глазах Цинсюаня он никогда больше не увидит того обожания, в котором купался Мин И. И не ценил этого. — Я же твой лучший друг, что ты будешь без меня делать?! — смеется Цинсюань, откинувшись на его плечо. Они сидят в лодке посреди пруда с лотосами, ветер играет в волосах юного небожителя, все его улыбки — только для Мин-сюна. Потом он заснет, убаюканный легкими волнами и вином, а Хэ Сюань аккуратно положит его голову себе на колени и будет долго любоваться нежными чертами лица своего бога. И даже столетие спустя, бредя по опустевшему после свершившейся мести подводному дворцу, не сможет найти ответа на этот вопрос. Что он будет делать без Цинсюаня теперь? Когда они встретились в следующий раз, Цинсюань смотрел на него открыто и прямо и улыбался все той же дерзкой улыбкой, что и прежде на Небесах. Он говорил с ним, как раньше — разве мог Хэ Сюань в страшном сне представить, что будет скучать по звонкому и веселому голосу, который он должен был ненавидеть? Бывший Повелитель Ветров совсем его не боялся. Пока не понял, что перед ним вовсе не Собиратель цветов под кровавым дождем. Хэ Сюань исчез в тот же момент, как Цинсюань его узнал: не мог вытерпеть это в мгновение ока изменившееся выражение лица, полное мучительного ужаса. Только убедился, что веер попал в руки единственному в трех мирах человеку, который сможет использовать его по назначению. С того дня Хэ Сюань видел его много раз: Цинсюань почти не покидал императорскую столицу, и найти его было несложно. Жизнь на улицах, казалось, вовсе его не тяготила, он сиял так же ярко, как и прежде в Небесных чертогах: алмаз, упавший в грязь, все равно оставался алмазом. Когда-то Хэ Сюань бросил его — обессиленного и сошедшего с ума после смерти брата, — на пороге разрушенного храма Вод и Ветров. С тех пор Цинсюань редко оставлял это место надолго, будто чего-то ждал. — А ты не понимаешь? — Хуа Чэн хитро щурится. Его губы не улыбаются, он испытующе смотрит на Черновода, который в который раз возвращается в разговоре к бывшему Повелителю Ветров. — Нет, — Хэ Сюань упрямо отворачивается. — Я вернул его в мир людей, я не менял его судьбу. Он волен делать все, что ему угодно. Небесные чиновники с радостью возьмут его на Средние небеса, так почему этот дурак так бездарно тратит оставшееся ему время? — Может быть, он ждет, что ты вернешься. И закончишь то, что начал. — Я же сказал, что не собираюсь его убивать! Мне плевать, что с ним будет, пусть катится на все четыре стороны. — Вот как? А не ты ли месяцами крутишься возле него в императорской столице? Не забывай, Черновод, твои владения — в морях, на земле правлю я, — длинные пальцы Хуа Чэна вертят в руках тонкую фарфоровую пиалу с чаем, его голос звучит опасно спокойно и мягко. Хэ Сюань бросает на него мрачный взгляд. На пальце Собирателя цветов под кровавым дождем красуется красный узелок. Нить судьбы, соединяющая его с Его Высочеством наследным принцем, яркая, алая, пульсирующая. Она не порвется, пусть хоть весь мир пойдет ко дну. А если бы такая нить и соединяла покореженные судьбы Демона черных вод и бывшего Повелителя Ветров, она бы стала удавкой на шее обоих. Хэ Сюань считал себя мастером преображений. В столице он растворяется в сумеречных тенях, сливается с безликими прохожими, меняет сотни личин, чтобы подобраться поближе к Цинсюаню. Ходит за ним в толпе нищих, осознавших, наконец, что перед ними настоящий бог. Становится торговкой на рынке, любопытным ребенком, императорским солдатом, мелким чиновником, слепым стариком, веселым студентом — его маскировка всегда безупречна. И всякий раз Цинсюань его узнает. Замирает, бледнеет, улыбка сползает с лица, огромные глаза смотрят испуганно и настороженно, и Хэ Сюаню ничего не остается, как вновь исчезнуть в толпе. Иногда ему кажется, что он слышит вслед тихое “Молодой господин Хэ?” — где-то на грани сознания, точно не слова вовсе, а мысли, — но никогда не оборачивается. Но иногда ему удается остаться какое-то время незамеченным и просто наблюдать. Вот Цинсюань что-то рассказывает, размахивает руками и весело смеется — совсем как прежде на пирах среди небожителей: можно и не заметить, что вместо роскошных белоснежных шелков на нем залатанная одежда с чужого плеча, в волосах — не серебряные украшения, а тусклая обтрепавшаяся лента, а рука перебинтована и с трудом сгибается в локте. И его слушают, тянутся, греются в его сиянии — бедные и богатые, молодые и старые — только Хэ Сюань не может подойти слишком близко, чтобы не погасить этот свет. Вот Цинсюань, пристроившись на ступенях какой-то лавки, сосредоточенно выводит красные иероглифы на желтой бумаге, а люди вокруг него расступились и почтительно смотрят на нищего юношу за работой. Хэ Сюань наблюдает издалека, как потрепанная кисть легко скользит по бумаге: ему хорошо знаком этот почерк — быстрый, размашистый, уверенный. В столице прознали, что старина Фэн, ну тот, который бывший бог, может создать талисманы от любой нечисти, да такие мощные, что многим заклинателям и не снилось, и к нему идут с просьбами со всех концов города. Вот Цинсюань раздает еду бездомным — у него все чаще появляются деньги, но он не оставляет себе ни единого шу, растрачивая даже самые щедрые вознаграждения на других, и Хэ Сюаня это злит: как можно совсем о себе не думать? Зачем продолжать жить, как оборванец, если ему предначертано судьбой купаться в роскоши? В конце концов, он бывший бог и достоин лучшей жизни! Но демон тут же забывает об этом, стоит ему увидеть лучащиеся счастьем глаза Цинсюаня. Как прежде на Небесах он не глядя раздавал благодетели и кидался на помощь, стоило только кому-то оказаться в беде, так и сейчас в смертном мире он совсем не изменился. Хэ Сюань понимает: он ничего не знает о том, что делает Цинсюаня счастливым, но точно знает, что сам он способен только разрушить это хрупкое, собранное по кусочкам подобие жизни. Видит он и другого Цинсюаня. Каждую ночь, когда столица погружается в сон, он зажигает благовония в бывшем храме Вод и Ветров и опускается на колени перед разрушенной до основания статуей Повелителя Вод. Молитва легким шелестом слетает с губ, он повторяет раз за разом одно и то же: чтобы душа Ши Уду заслужила шанс на прощение. Хэ Сюань, стоящий за ним невидимой тенью, гневно сжимает кулаки. Каким глупцом надо было быть, чтобы подумать, будто Цинсюань хоть раз выберет его, а не своего обожаемого брата! И замирает, услышав однажды тихий шепот: “... пожалуйста, пусть молодой господин Хэ сможет обрести покой...”. Через пустой дверной проем в храм заглядывает луна. В ее холодном свете бледное лицо бывшего Повелителя Ветров — высеченная из нефрита маска, стекающая по щеке слеза — чистейший горный хрусталь. Хэ Сюань делает шаг вперед и совершает ошибку: в то же мгновение Цинсюань вскакивает и испуганно озирается, почувствовав его присутствие. И, безошибочно отыскав в темноте невидимую фигуру Демона черных вод, медленно пятится к алтарю. В глазах — все тот же ужас, на губах — немой крик, сердце колотится так, точно вот-вот вырвется из груди. Хэ Сюань медлит еще мгновение: схватить бы его за исхудавшие плечи, встряхнуть как следует, чтобы выбить весь этот страх, чтобы не смотрел так испуганно и отчаянно, не дрожал от ужаса перед ним. Прижать к себе, как прежде Цинсюань сам мимолетно прижимался к своему Мин-сюну, и не бояться сломать. Но демон уверен: стоит ему сделать еще один шаг, и Цинсюань вновь потеряет разум, расколется на множество частей, как хрупкая фарфоровая ваза, и уже никто не соберет осколки. Самые долгожданные моменты — когда Хэ Сюань может подобраться к нему поближе. Цинсюань спит на ветхой циновке у алтаря, то ли надеясь на защиту своего брата, то ли сам желая защитить память о Повелителе Вод в разоренном храме, где уже давно не молился никто, кроме него самого. Хэ Сюань опускается на колени рядом с низвергнутым божеством. Цинсюань сжался под тонким одеялом, губы что-то тревожно шепчут, так тихо, что и не разберешь, между бровей запала глубокая морщинка. Здоровой рукой он прижимает к себе веер — некогда мощнейший божественный артефакт, а сейчас лишь сломанные бамбуковые планки и истрепавшаяся бумага. Одного взмаха этим веером хватило, чтобы отогнать летящие с небес на землю огромные валуны, но после этого он сразу же пришел в негодность. И все равно Цинсюань продолжает как и прежде всюду таскать его с собой и не выпускает даже во сне. Хэ Сюань был рядом, когда бывший Повелитель Ветров чинил его: аккуратно и бережно складывал сломанные планки, отчищал бумагу, на которой еще читался размашистый иероглиф “Ветер”, скреплял основание толстой нитью. В тот момент демон подумал, что, должно быть, Цинсюань очень скучает по Небесам, хоть никогда в этом и не признается. Сейчас тонкие пальцы Цинсюаня — некогда белые и холеные, теперь загрубевшие, покрасневшие, в мозолях и чернильных пятнах — прижимают веер к груди как то единственное, что связывает его с прошлой жизнью. Хэ Сюань не знает, какие именно кошмары приходят по ночам к бывшему Повелителю Ветров, когда он остается наедине с самим собой. Но точно знает, кто тому причина. Хэ Сюань не сожалеет о случившемся, но в такие моменты дыра на месте сердца отдает фантомной болью. Прежде он множество раз видел Цинсюаня спящим, и его сон всегда был мирным и светлым — кажется, на Небесах он улыбался даже во сне. Теперь же сон чаще всего тревожный, дерганный, Цинсюань сжимается в комок из страхов и тревог, резко вздрагивает под одеялом, и Хэ Сюань наклоняется ближе, чтобы прогнать наваждения и подарить покой. Он не может ничего исправить, он не может даже простить братьев Ши, но то немногое, что ему подвластно, он делает. Пальцы демона убирают с лица прядь спутанных волос и касаются виска. Человеческое сердце стучит быстро-быстро, пульсирует в тонкой венке под прохладным прикосновением Хэ Сюаня. Демон черных вод остается с ним еще несколько мгновений: убедиться, что морщинка между бровей разгладилась, тело расслабилось, а дыхание стало спокойным и ровным. Если повезет, то даже можно поймать мимолетную улыбку, особенно драгоценную и хрупкую по ночам, как будто адресованную не всему миру, а только ему. Хэ Сюань хочет просидеть здесь всю ночь и охранять покой спящего, но знает: задержись он еще на минуту, и Цинсюань проснется. Тогда он сразу поймет, что Хэ Сюань рядом: даже глаз не надо открывать. В такие моменты бывший Повелитель Ветров замирает и почти перестает дышать; лежит, не шевелясь, боясь себя выдать, и только длинные ресницы нервно вздрагивают. Хэ Сюань убирает руку и медленно растворяется в холодном предрассветном воздухе заброшенного храма, но знает, что Цинсюань так и будет лежать до самого утра, боясь пошевелиться.