Something's Gotta Give

Приятно осознавать, кто ты есть. У меня множество имен, но ни одно из них не верно, потому что нельзя передать словами суть пыльного суховея, как и нельзя поймать его руками. Кто я? Адепт Удачи, её смиренный и, не побоюсь сказать, самый любимый послушник, таков будет мой ответ. Безумец, яростный дух Мохаве, её Ухмыляющийся Дьявол, Шестой — так скажут люди. Лаки — скажет Бун. Что движет мной? Любопытство. Что составляет всю мою сущность? Порыв. Что я сделаю в безвыходной ситуации? Засмеюсь, подброшу кубик и сделаю то, что окажется написано на выпавшей грани. Что я люблю? Петь и сочинять песни — такие, чтобы понравились Пустоши, Удаче и Буну. Что я ненавижу? Врачей и скучать. Но ждать — не значит скучать, так что нетерпеливым я себя не назову. Пусть и не особо умею спокойно сидеть на месте. Что меня раздражает? Отсутствие чипсов, наверно. Хороший я или плохой? Тут уже сложнее. Для Удачи нет ни черного, ни белого. Единственное, о чем она заботится — собственное веселье. И я потакаю её желаниям и прихотям, которые однажды удивительным образом сошлись с моими. Я делал плохие вещи и делал хорошие. Даже мерзости делал. Я ошибался и оступался столько раз, сколько звезд на небе, и не все ошибки могу даже вспомнить. А сколько их там — в чёрных расселинах бывшей Курьерской памяти, на первый взгляд уже обманчиво заполненной под завязку? Боюсь ли я смерти? Боятся неизвестности. Мои девять жизней скоро подойдут к концу, и потому мне бояться нечего, ведь я точно знаю, когда это будет. Любил ли я? Да… Нет. Наверное. В мире есть мало вещей, заставляющих меня сомневаться, и это — одна из них. Люблю ли я Буна? Поначалу это казалось лишь болезненным любопытством. Как он пахнет? Любит ли покусывать губы после поцелуя? Умеет ли улыбаться по-настоящему? Почему-то хотелось знать все, и даже чуточку больше. Теперь... я не уверен. Ни в чем не уверен. Любовь — странная штука. Здесь, на Пустоши, она совсем не к месту. Звучит фальшивой, приторной нотой. Пустошь любовь ненавидит, выжигает каленым железом, пытается стереть песчаной бурей. Пустошь вообще всё ненавидит: будь её желание, и мире бы остался лишь пепел, пыль да жгучая ненависть. Виновата ли Пустошь в том, что она — Пустошь? Её такой люди сделали. Превратили старушку-Землю в чёрт знает что, и теперь мы отдуваемся за тех, из Старого Мира, у кого не хватило ума, терпения или ещё чего. А для Пустоши ненавистные человечки все на одно лицо. А чтобы любить — надо привязаться. Надо доверять, а значит — как уже говорил, — протянуть лежащее в ладонях сердце. Мне казалось раньше, что моё давно и безвозвратно принадлежит Удаче, а она не привыкла с кем-то делиться. Бун отдал своё сердце Карле. И что с того? Ходит теперь с огроменной дырой в груди, хоть бери и заплатку ставь. Я же искренне считал, что моего разделенного на девять жизней сердца, высушенного солнцем и заполненного музыкой, не хватит, чтобы заполнить эту дыру. Да и последняя жизнь предназначалась не для этого. Песок времени утекал сквозь пальцы слишком быстро, и я понимал — не надо. Нельзя. Пусть Бун будет со своей дырой в груди, но он будет жить. Научиться с этим жить. Уж над этим я постарался. Но порой благословение Удачи было несложно спутать с проклятием. *** Один. Пальцы приятно жгло. Иногда Кловер хрипела заглушенными или недожатыми струнами, а я порою фальшивил, но когда я играл, то забывал обо всём, кроме нагретого металла струн и старого дерева под коленом. Моя кошачья душа пела вместе с гитарой, и им в унисон пело безумие; даже тихое мурлыканье Удачи было отчетливо слышно где-то рядом. Или это мурлыкала Вероника, которая привалилась к кровати, зарыв ноги в ворсистом ковре, и теперь блаженно жмурилась? Серьёзный Аркейд постукивал в такт карандашом, вглядываясь в планшетку, наверняка с кучей своих страшных формул. Рекс жался к Вероникиному боку и стучал хвостом по полу от щенячьей радости после каждого почесывания. Кэсс, кажется, уснула — прямо в кресле, которое притащила откуда-то из гостевых спален. Все они по какой-то невероятной причине тянулись ко мне, к безумному Курьеру. Песни победили здравый смысл, и я потихоньку их приручил, пусть и не имел такого намерения. Впору было сколачивать собственную банду. — «I don't want to set the world on fire, I just want to start A flame in your...» Привычный приступ кашля разорвался изнутри осколками, и мой без того сипловатый голос затих. Согнувшись пополам, я выкашливал внутренности со слезами на глазах, а когда выпрямился, то попытался ухмыльнуться. Заиграл снова, хотя знал — не выдавлю ни слова. Но Вероника подхватила песню, которую уже знала и почему-то полюбила, как только ту начали крутить на радио Мохаве после визита каравана с далекого-далекого Востока. Двери лифта разъехались, и ввалился Бун с забитыми под завязку сумками в руках. Наверняка из Серебрянной Лихорадки. Два. Бун готовился. Я улыбнулся, когда тот проходил мимо нашей компании в хозяйской спальне, и получил в ответ кивок. Я готовился по-своему. И готовиться было к чему, ведь через день мы с ним выдвинемся к Дамбе Гувера. Мы пойдём, и возражения не принимаются — нет, Вероника, тебе там не место; нет, Аркейд, Фаркас мне тебя не простит; нет, Кэсс, ты нужна своим Караванам; нет, ЭД-Э, кто же тогда будет всех вдохновлять? Нет, Рекс — извини, дружище, но и тебе иногда надо отдыхать. Они все тянулись ко мне, а я... я тянулся к Буну. Три. Вернемся ли мы?.. Обязательно вернётся Бун — и начнёт новую жизнь, потому что это пари я выиграл. А если не начнёт, то врежьте ему хорошенько, что ли. Незаметно шло время за игрой на гитаре, и в какой-то момент я наконец остался один. Валялся в кровати, перекатывая во рту леденец с привкусом чего-то цитрусового — ими пристрастился пичкать меня Аркейд, чтобы унять кашель. Наслаждаться валянием мешало смутное желание закурить. Четыре. Много ещё чего нужно было сделать, но я продолжал бессмысленно лежать, пялясь в потолок. На душе было как-то пусто и даже почти легко. Любопытство немного успокоилось, порыв же подначивал сделать что-нибудь глупое, чтобы заполнить пустоту ожидания; ладонь чесалась почти невыносимо, и я покусывал костяшки, чтобы унять зуд. История Курьера номер Шесть подходила к концу. Когда боль в горле подутихла, я подхватил Кловер и потопал на кухню, которую кто-то однажды решил использовать в качестве мастерской. Бун проверял наши припасы, чистил и ладил оружие. Своё, моё — хотя моё все равно выстрелит, если надо будет. Сосредоточен и хмур; чем ближе была развязка, тем мрачнее он становился. Вся Мохаве потрескивала от напряжения, как полностью заряженная пушка Тесла. — Мне тут в голову стукнуло, что ты здесь совсем один и тебе скучно. Не против? Бун промолчал, увлеченный разбором винтовки, но я знал — не против. Теперь он никогда не против. Оседлав одну из табуреток, я прошёлся по паре переборов на Кловер. Четверка, шестерка. Сначала открытые струны, затем старый-добрый Em. Проверил свое баррэ, зажав F — третья струна чуть глушится, но что поделать. Прикинул в голове пару песен. Нет, всё не то. Да что ж такое-то? Я в бессилии взлохматил рукой и без того растрепанные волосы. И вдруг, что-то плохо забытое, услышанное краем уха, вытянутось на поверхность совершенно измотавшимся от безделья и ожидания умом: — «And now, the end is near, and so I face the final curtain...» G — Bm — G7. Пять. Удача хохотала. Оставалось радоваться, что получилось развеселить её, ведь песни не лгали никогда. Пальцы правой руки перебирали струны, пальцы левой — ловко меняли лады, зажимая их покрытыми рубцами подушечками. Я пел про то, что жил жизнь по-своему и шёл своим путём. Получал отметины жизней и удары Судьбы. Сделал всё, что должен был сделать. Моя история подходила к концу. — Бун. Тот снова молчал — стоял, уже некоторое время прикрыв глаза и облокотившись на верстак. Вслушивался. И меня сейчас тоже слушал, ведь давно прошли те времена, когда он считал слова Курьера пустой болтовней. — Ты же передумал помирать? Был Биттер-Спрингс, и много чего было. Но мне почему-то до чесотки хотелось услышать это лично, чтобы никакая Неудача не смела тявкать на адепта своей сестрицы. Мелькнула мысль убрать подальше Кловер, если Бун всё-таки разозлится, но тот только растерянно раскручивал очередной винтик — брови сдвинулись к переносице, а глаза будто потемнели. — Не бойся, Лаки. Передумал. Моя улыбка была широкой и ясной, аж щёки заболели. Я мысленно показал Неудаче язык. Спокойствие накрыло тёплой волной. Теперь точно всё — все хвосты подчищены, все обещания выполнены, все договора соблюдены. Шесть. Мы замолчали нашей привычной тишиной; Бун снова занялся оружием, а я настраивал Кловер. Не выдержал, наконец, и осторожно подкрался к нему со спины, чтобы сжать чужие, вечно напряжённые плечи. Бун не дёрнулся — настолько доверял, — и даже расслабился чуть, когда я напел ему на ухо: — «When an irresistible force such as me, meets an old immovable object like you. I can bet just as sure as I live — something's gotta give». Бун рассмеялся. Я даже не сразу понял. Тихий, чуть лающий полу-смешок звучал лучше любой песни. Он развернулся — и я уже сграбастан в медвежьи объятия; чужая пятерня зарывается в волосы на затылке так, что где-то под грудиной отчаянно ёкнуло. Боже. Божебожебоже. Семь. — Ты чёртов засранец, Лаки, ты знаешь об этом? Я смотрел, как дурак, дурея от запаха Буновой горечи и оружейной смазки; смотрел на губы, которые только что искренне смеялись над моей маленькой шуткой-песней. Хотел сказать ему, что скоро умру. Хотел сказать, что он останется один. Хотел сказать, чтобы он не скучал обо мне. Если, конечно, надумает скучать. Хотел — нет-нет-нет, Лаки, не надо — — Ага, — вместо этого сказал я, сражаясь с таким отчаянным счастьем, что аж глаза защипало. Захотелось оказаться где-то очень очень далеко отсюда. Захотелось мед-икса.— Ещё какой. Что он со мной делает, а? И вместо этого я спросил, осторожно выпутываясь из объятий и в который раз запихивая свои порывы в самый тёмный угол: — Слушай, а как тебя зовут-то? Я ведь мог умереть, так и не узнав его имени. Пускай он всегда будет Буном, и это уже не фамилия, а просто тот, кто он есть, но сейчас это показалось важным.Что угодно, лишь бы не думать о... Бун казался сбитым с толку; ждал, я что по привычке полезу к нему целоваться или ещё чего выкину. Чуть нахмурился — припомнил, что за всё время наших похождений мы действительно как-то опустили такую деталь; и это его, кажется, позабавило. — Крейг. — Кр-р-р-рее-ейг, — я покатал на языке имя, как леденец чуть раньше, гортанно растягивая «р», и получил в ответ такой взгляд, что предпочёл захлопнуться. Только добавил поспешно: — Мне нравится. Странное. Как я люблю. Восемь. Наверное, Крейг размышлял, что у нас есть все шансы не пережить битву с Легионом, поэтому был так напряжён в последнее время. Последний шанс уйти красиво, а? Хотелось успокоить его, но язык не поворачивался, будто к нёбу присох. Он будет жить. Я выцыганил Буна, когтями вырвал у Неудачи. Пусть живёт дальше, и вспоминает иногда о придурочном Курьере, что таскал его с собой повсюду и не давал спокойно помереть. Мой договор с Удачей подходил к концу, и самая последняя жизнь оказалась особенной — мой пепел станет началом чего-то нового, чего-то хорошего. Моя смерть — для жизни Буна; Удача любила иронию и была благосклонна, и я не смел, — не смел, слышишь, гребаный ты кусок Курьера! — не смел ей перечить. Не после всего, что она для меня сделала. Девять. Девять — сколько жизней я прожил, и через столько дней грянет Битва за Мохаве. Медведь снова сцепится с Быком, и сами Боги будут наблюдать со своих выдуманных тронов за их грызнёй. Через девять дней умру и я. Через девять дней у Буна начнется своя, новая жизнь. А я… Я был счастлив. Оставалось только не думать о том, какой Бун чертовски красивый, когда смеется.

***

«I was just an only child of the universe

And then I found you, and then I found you

You are the sun and I am just the planets

Spinning around you, spinning around you»

Я сидел в полнейшем одиночестве и слушал пьяные выкрики, полные такой радости и энтузиазма, что их было слышно даже отсюда, с самого верха «Лаки 38». Они уже третий день празднуют. Придется Стрипу и Фрисайду терпеть бурное медвежье веселье ещё как минимум пару недель. В пустынном зале коктейль-бара буянил ветер, тоже немного пьяный; солнце трагично падало за ржавые пики гор, кидая о стекло блики, а я хрустел чипсами и смотрел в окно на потрепанную Мохаве. Которая совсем недавно избавилась от одной проблемы, но получила взамен совершенно другую. Всё-таки война не меняется. Улисс, вон, пытался, но Титаны Старого Мира до сих пор спят в земле, дожидаясь своего часа. И не Улиссу решать. Хорошо все-таки, что он это понял. Чипсы отдавали горчинкой и были солеными-пресолеными. Как раз такими, как я люблю. Истертая упаковка пахла прогорклым маслом, но разве это важно? Важно то, что меня мучил один-единственный вопрос, как не мучил никакой другой за все жизни. Почему? Удача молчала. Оглохла, ушла? Странная пустота. Будто Коготь Смерти шмат мяса вырвал. Значит, всё-таки ушла. Упорхнула. Исчезла. Покинула. Почему, почему, почему. Почему я, гуль раздери, всё ещё жив? Беззащитен, как безоружный. Слишком непривычно; даже страшно. Я уж и забыл, когда боялся за себя. Перед тем, как умереть в первый раз? Сломленный, сошедший с ума, не знающий, как выглядят фениксы. Невесомое прикосновение Удачи к плечу скрепило договор. Я искал её, а она нашла меня. Кубик в кармане, Удача на плече, шрамы и отметины — открытая книга жизней. Я неспокойный дух, я Ухмыляющийся Дьявол, я адепт своей непостоянной, хитрой и ждущей веселья Госпожи. Я – феникс. Но это, вашу мать, была девятка, после которой даже коты отправляются в свой кошачий рай, а фениксы не возвращаются из пепла. Я выполнил всё, что хотел, и сделал всё, что от меня требовалось. Девятка должна была закончиться на Дамбе, и я вместе с ней. Потому и пошел с улыбкой на штурм лагеря Легата, и с такой же улыбкой завел с ним разговор, не сомневаясь в том, что Смерть уже стоит за спиной. А Бык ушел. Просто взял и ушёл, согласился уйти, тысяча проклятий на мой длинный язык, под конец как-то вяло пригрозив ещё потрепать шкуру Медведя. А я остался стоять — оглушенный от неожиданности, в надежде, что шальная пуля исправит это досадное недоразумение. В таком же оцепенении снес все похвалы от радостных Медведей, и с таким же смятением принял золотую ветку, которую бы в другой ситуации пихнул обратно Оливеру с пожеланием засунуть себе подальше. Всё ещё заторможенный вернулся в Лаки, покрутил наверняка ценную вещицу в руках, а потом кинул Рексу — пес обнюхал подарок, а после с радостным лаем принялся гонять по всему Люксу, обдирая когтями старые плинтуса. От победы подташнивало. Разве так чувствуют себя победители? Я рассеянно поглядывал на нетронутую бутылку водки перед собой. Курить уже не хотелось: рядом в пепельнице ютилась пара окурков, лёгкие уже были выкашлены, поэтому пришло время универсального средства от всех проблем — чипсов. Но и от них не становилось легче. Что-то тёмное и чужое стайкой радтараканов пробежалось внутри, шепча о мед-иксе, что лежал среди медикаментов внизу, в Люксе. Заманивания обещанием заполнить пустоту. Но срываться в планы не входило; не дело пускать на ветер все Буновы старания просто потому, что мне очень и очень хреново. За что, Удача? Почему? Что твой адепт сделал не так? За что ты решила ему соврать? За мою слабость? За малодушное желание остаться с Буном чуть подольше? Ты ведь знаешь, я был готов завершить договор. Не мухлевал, не пытался тебя обхитрить. Да и разве обхитришь тебя, Госпожа? Едва ли преданный, но растерянный, как маленький ребенок. Фортуна молчала, а броски кубика подтверждали лишь неутешительное. Кое-то остался один. Смерти я не боялся. Боятся только неизвестности, а мой договор избавлял от неё. Но если условия сделки не соблюдены, или не соблюдались вовсе, то тогда Шестой мог легко погибнуть во время многочисленных приключений по Пустоши? А вдруг никакого договора и не было — так, небольшой розыгрыш? Холодок прошел по спине от осознания, и я дернул плечом. Биттер-Спрингс, хохот, кровь — своя, чужая, — и трясущий меня за плечо Бун. «Со мной ничего не случится». Убежище бомбистов, под завязку забитое гулями и радиацией. «Разве какие-то гули на пару с радами в состоянии потрепать такого крепкого парня, как я?». До удушья сжимающий металл на шее и взволнованный взгляд Кристин. «Эй, чего какие кислые лица, мы же идем в казино!». Каньоны Зайона и полыхающие до слепоты тотемы Белоногов. «Ваш Бог смог возродить тебя из пепла, Грэхем. Мне не надо и этого». Отголоски боли от шрамов по всему телу, железные мозги в голове, металлическая хребтина и предвкушение от предстоящего веселья. «Как же давно не было такого сумасшедшего отпуска!». Слепящая клякса взрыва перед глазами — не зажмуриться, не отвернуться — и доверчиво пищащий рядом ЭД-Э. «Думаешь, Титаны тебя ждут, Улисс?». Фортуна, я столько раз ходил по краю, смеясь и дразнясь, наивно полагая, что мне не грозит ничегошеньки. Поехавший, как любил говорить в самом начале Бун. Нет, это не могло быть совпадением. Все твердили: я сумасшедший, когда-нибудь мне перестанет везти. Такое не провернёшь без договора, без восьми жизни за спиной, без безумия, большого или маленького. На стойке рядом негромко тарахтело радио, нарушая завывание ветра. «How lucky can one guy be?..». Задребезжало откуда-то снизу, скрипнули металлом двери лифта. «Вот и Бун. Крейг», — подумалось отстраненно, и я не ошибся. — Здесь ещё, значит. Кажется, или это прозвучало с долей облегчения? — Как будто я только и делаю, что ухожу, не попрощавшись, — фыркнул я, наблюдая за почти умершим закатом. В самом верху неба уже сонно промаргивались первые звездочки, немного нелепые на кроваво-алом, как кровь бывает нелепой на чистом белом песке. — Вообще-то да. — Да ну тебя, зануда. Прав, как и всегда. А ведь он почти не изменился. Или это я привык? Все такой же владыка ночи, пусть больше и не мертвяк. Только, кажется, он смирился почти со всем, и в движениях его меньше вины и больше — жизни. Сколько ещё понадобится? Год, два, три? Возможно, тогда совсем перестанет себя изводить. Из мертвых возвращаются не сразу. Из мёртвых вообще до конца не возвращаются. — Пьёшь? — с некоторым удивлением спросил Бун, когда подошел ближе и увидел бутылку водки. — Хотел бы, но… Оттирать потом все полы от блевотины. Можешь угощаться. Выпивкой Бун особо не баловался, но последняя неделя стала исключением — сразу после Битвы они с Раулем расписали на двоих бутылку самогона. Сейчас его тоже не нужно уговаривать дважды; он взял рюмку с ближайшей стойки и уселся напротив. Когда стопка отдающей спиртом гадости залпом отправилась в рот, Бун скривился, выдохнул и потянулся к пачке чипсов — закусить. — Жуткая дрянь, — сообщил он, похрустывая жареным картофелем, которым тоже обычно брезговал. — Могу представить, — как бы паршиво я себя не чувствовал, ухмылка все равно лезла на лицо. Не получается долго предаваться грустным мыслям, потому что это скучно. А скуку, как известно, Удача не любит даже сильнее, чем свою сестрицу. Опять про Удачу, да чтоб меня! Мы помолчали; лицо ощупывал чужой пытливый взгляд. — Ты сам на себя не похож. — Не несу всякий бред и не пою? «Победе грош цена, коль не приносит радости она». Бун понимающе кивнул. У него своё мнение о Медведе, которое он навязывать не пытался; из первых рядов видел всё и понимал, как Курьер относится к сильным мира сего, что обосновались в Мохаве. За НКР радоваться не получалось — не после Хенлона, не после Хауса. Можно ли радоваться за лучшее из зол? Я был бы рад, будь довольна Удача, но её здесь нет. Праздновать в планах не было; лишь радостно готовиться к собственным похоронам. — У тебя уже есть планы? — спросил я, чтобы не думать о пустоте внутри. — Хм, — только и ответил Крейг. Покрутил в руках граненую рюмку. — Была мысль вернуться в разведбат — старую собаку сложно научить новым трюкам. — Подумай хорошенько — прошлое лучше оставить в прошлом. Прах к праху — только так я смог выжить в круговерти перерождений. Прах к праху — начинать новую жизнь не преступление, если бежать от старой уже нет сил. Да только что делать, если ты ожидал конца, а не нового начала? — А ты? — А что я? — Ты теперь знаменитость. Народ уже легенды слагать начал. Да и коды от «Лаки» у тебя есть — выбор большой. — Я похож на руководителя, предпринимателя или, упаси Фортуна, политика? — Нет, — Бун провел ногтем по оцарапанной столешнице. — Ты похож на духа Пустоши. Неспокойный, непредсказуемый. Тот, что вечно в движении. Я осторожно потянулся и стянул с него очки. Пояснил, сложив их на стол: — Хватит таскать их в помещениях. Тебе не идёт Он удивлённо взглянул на меня, но ничего не ответил. Только в глазах промелькнуло что-то. Я всё думал о том, что без Удачи умру, куда бы не пошёл, и что прямо сейчас делаю что-то совершенно неправильное. Или не делаю правильное? Ладонь привычно зачесалась. Что же, надо срочно исправляться. Привстать резко и перегнуться через столик, накрывая буновы губы своими; секунда украденного поцелуя, и сейчас снова придется уворачиваться... Он мне отвечает. …что? Ладонь на шее — тянет к себе так, что живот врезается в край столешницы, выбивая из лёгких воздух. Зубы прикусывают нижнюю губу. Жадно-жадно, торопливо. Стон — низкий, из самой глубины глотки. Ещё один, прямо в чужой язык, что хозяйничает во рту. Когда мы наконец отрываемся друг от друга, я судорожно хватаю воздух и давлюсь смехом; Крейг же — совершенно спокоен, пялится невозмутимо своими голубыми зенками. Только дышит загнанно, и и губы у него — красное пятно на обгорелом от солнца лице. — Что? Ты меня заебал. Ткнешься в губы и отбежишь, как придурок. Сил нет. Может хоть теперь успокоишься. И, в противоположность грубым словам, он широко оскалился — ещё не улыбка, но уже и не привычная кривая усмешка. Он теперь всегда так скалился, после битвы за Дамбу. Теперь-то я вспомнил — тень того оскала, там, на старом ранчо, когда мы кинулись друг на друга. Мы не обсуждали наши отношения. Чем бы они ни были. Бун — потому что болтать о чувствах совсем не его конёк, я — потому что готовился помереть, и не хотел давать надежд ни себе, ни ему. Мою придурь, когда я лез лизаться, Бун стойко терпел; только иногда с нарочитой злостью замахиваясь кулаком, а меня это дико веселило. А ещё монологи мои всё чаще превращались в диалоги, пусть и короткие, и получилось узнать немного историй из бунова детства и прошлого. Иногда я бухался у него в ногах, потирался щекой о колено — и всё, делай, что хочешь. Поначалу Крейг делал вид, что меня не существует, а спустя какое-то время все-таки сдался: горячие руки зарывались в волосы и гладили голову до тех пор, пока я не начинал клевать носом, как ободранный кот под лаской хозяина. Головная боль прятала свою клыкастую пасть и очень долго не приходила снова. О самом главном мы не говорили. Не обсуждали. Не пытались перейти черту, чтобы сделать всё, возможно, менее странным, но куда более неловким после. Я втрескался в него, как самая настоящая девчонка, и даже понял не сразу. Оставалось только наслаждаться последней жизнью изо всех и сил и стараться внушить Буну мысль, что могу исчезнуть в любой момент и даже не вернуться. Мне нужно было знать, что он сможет жить после Лаки. И только иногда на шее вставали дыбом волоски от странного пристального взгляда, что был тяжелее сотни золотых слитков Сьерра-Мадре. Я моргнул. Моргнул ещё раз. Удача была здесь — сидела на плече у Буна, довольная и скалящаяся таким же победным оскалом. Как я её проморгал? Неудачи видно не было. Удивительно, что Крейг получил вторую жизнь. А я, что — десятую? Удача продолжала скалиться, а ответа не находилось. Фортуне жалость не свойственна — но что же это? Благодарность? Ведь Бун сопровождал её адепта, несмотря ни на что. Невесомый щелчок по носу: «Я буду присматривать за тобой, дурачок. За вами обоими». Кажется, или у неё и вправду Вероникин голос?.. Удача подарила Буну новую жизнь — а он, сам того, не зная, поделился ею со мной. Разломил напополам, как батончик, отсыпал половину чипсов из пачки. Неужели он так хочет быть рядом? Жахнуло с размаху осознание; от радости и нового смысла повело голову, как от хорошей дозы психо. Вцепиться в Буна. Вытащить из-за стола, заставить подняться. По радио мистер Нью-Вегас мурлыкнул что-то о победе НКР, и заиграла «Love Me As Though There Were No Tomorrow». Бун напрягся весь под цепкой хваткой, но мгновение спустя обмяк. И вдруг его руки легли мне на бедра; и вдруг я закинул руки ему на шею; и вдруг мы уже неторопливо кружимся по пустынному залу между столиков под бархатный баритон Нэта Коула, поющего о любви. Совсем как парочки из фильмов Старого мира. Банально до жути, но как же восхитительно. Я жив. Мы живы. — Мы живы, — шепчу срывающимся голосом, пытаясь передать разливающееся шипучкой потрясение. Бун только смотрит, и зрачки у него такие огромные, что почти закрывают синеву радужки. Смотрите, Вероника, Удача, Неудача, я жив и всё-таки с ним танцую! И снова поцеловать, вкладывая всё пьянящее счастье, распирающее изнутри; и мне снова отвечают. Так мы и стоим под затихающую песню — сосёмся посреди коктейль-бара, как два полоумных идиота, жадно и торопливо, будто пытаясь нацеловаться на сто лет вперед. Толкаю его к столику, и меня хватают за плечи, вжимая в себя. Взгляд у Буна совершенно одурелый — и совсем не от рюмки водки. Любопытство плавится, превращаясь во что-то новое, жгущее изнанку век и низ живота. Сладкий и лёгкий, восторг ухает горячей волной вниз по телу, чтобы превратиться в тягучее возбуждение; каменный член с силой утыкается в ширинку, заставляя выдохнуть сквозь зубы. Мы вываливаемся из лифта, всё так же отчаянно целуясь. Люкс совершенно пустой — спасибо Удаче. Только Рекс спит на ковре, и даже ухом не ведёт. Хорошо. Жарко, как в Долине Смерти в зенит. Я целую жилку на шее, чуть прикусывая, внаглую забираюсь руками под футболку. Пикает кнопка лифта, блокируясь; на полпути к спальне меня мягко тянет куда-то вбок. — М-м-м? — мычу нечленораздельно, едва соображая, с неохотой отрываясь от чуть пахнущих спиртом губ. Лёгкий укус в мочку уха, будто привлекая внимание; нас мягко толкают в сторону ванны. Точно. Ванная. Грех не воспользоваться благами Старого Мира, что так заботливо сохранил Хаус. Всё отрывками, странной мельтешащей мозаикой перед глазами. Вода — мыльная пена — Буново тело. Ладное, крепко сбитое. Столько шрамов и ссадин, несколько синяков. Идеальное. Моё. — Всё моё, — рычу, проводя руками по широкой груди. Бун тихо смеется, и внутри от его смеха взрываются маленькие ядерки. Блядь, да я сейчас только от этого кончу. Он целует в висок, подталкивая к ванне: — Твоё-твоё, Лаки. Башка не варит совершенно; будто толпа радскорпионов ужалила, и я валяюсь в горячечном бреду. Жжёт изнутри вены калёным железом. Бун дышит тяжело и облизывает губы, но, кажется, соображает чуть лучше. Меня мягко моют тёпло-горячей водой, хвойно пахнет от куска мыла и горечью — от его загорелой кожи со светлыми полосками тут и там. Он смывает с нас грязь Пустоши, Дамбы и Легиона с НКР в придачу. Лезу целоваться, как щенок, отфыркиваюсь от воды. Мало-мало. Скольжу губами по животу, царапая ногтями твердый пресс. Он весь такой жёсткий, угловатый, жилистый. Прекрасный. Каждый порыв — будет исполнен. Ладони чешутся невыносимо, стоит только убрать руки от кожи. Хорошо. Как тысяча чипсов, как все песни на свете, как первый глоток ядерной Нюка-колы. …Я никогда не спрашивал у Буна, спал ли он с мужчинами. Или вообще ими интересовался. До Карлы. Что-то странное было с Мэнни, но Мэнни был запретной темой для вопросов. Когда чувствую его пальцы у задницы и чуть вопросительный взгляд — киваю. Да. Можно. Всё можно. Я хочу. — Хочу тебя. — А я как хочу, говнюк ты невозможный, — бормочет Бун сбито, пока гладит там и надавливает, дразнит; жёсткие пальцы чуть скользят от воды. Когда мы оба чистые — во всех местах, где возможно, — он подхватывает меня на руки и тащит в спальню, как какую-то девицу. Я возмущенно дрыгаю ногами и в отместку впиваюсь в ключицу поцелуем-укусом. Бун охает, чуть оступается, бормоча под нос ругательства. На кровать меня буквально швыряют и наваливаются сверху, нависая на локтях. Времени не теряю — обхватываю ногами бедра, чтобы прижаться членом к его, горячему и пульсирующему. Просовываю руку между телами, чтобы обхватить твердую плоть; Бун сдавленно рычит и толкается в мои пальцы. Как звери. До звёзд перед глазами. Кожу жжёт так, будто я на сотню рад больше положенного облучился. Слишком хорошо, и слишком много. Так, как шепчет безумие и как давно уже хотелось. Бун гладит мои шрамы. Выцеловывает на ожогах причудливые символы, покусывает татуировки, будто ставит метки. С благоговением и каким-то трепетом перебирает выступающие металлические позвонки, которые когда-то его так ошарашили. Спускается ниже, ниже — и обхватывает губами головку, языком выталкивая слюну. — Бля-я-а-а, — даже договорить не могу, только откинуться на подушку, выгибаясь и хватая ртом воздух, будто снова с головой всунутый в алое хищное Облако Виллы. Только вместо разъедающей кости боли — волны сумасшедшего удовольствия. В голове шумит оглушительно и смеется истерично на грани слышимости Удача. Между ног становится скользко; замечаю расплывающимся зрением бутылку маисового масла у Буна в руках, а под поясницу уже заботливо подложена подушка. Взгляд у него вопросительный, будто сомневается — хочу ли я пойти до конца. Дурак. Повелитель ночи долбанный. Получается только хрипло выстонать: — Трахни меня уже. Ч-чёрт, какой я не растянутый. Движения внутри осторожные и сосредоточенные, но — чтоб меня, — как же тяжко с непривычки. Бун никуда не спешит, хотя я потихоньку сгораю, распадаясь на пепельные хлопья. С остервенением вылизывает мой член, чтобы снова отправить в жерло вулкана, а сам уже пихает три пальца; те хлюпают так свободно и развратно, что я невольно чувствую себя Фрисайдской шалавой. Когда он отрывается, чтоб вытереть руки, я в приступе невыносимого возбуждения переворачиваюсь на живот, приподнимая задницу, и призывно раздвигаю ноги. Высовываю язык, дыша часто и мелко. Фортуна, у животного и то достоинства больше. От такого вида у Буна окончательно сносит башню; в загривок вцепляется рука, чтобы с силой вжать лицо в подушку. Член распирает задницу. Больно. Непривычно. Знаю, как это может быть — терплю. Бун каким-то невозможным движением воли останавливается, давая привыкнуть. Целует отчаянно висок и затылок, прикусывая кожу на лопатках. Дрочит мне в ритм с медленными толчками, пока я сам не начинаю подмахивать и стону так протяжно и высоко, что наверняка слышит весь Стрип. Какофония стонов, дыхания и пошлых мокрых звуков; сердце-имплант в груди стучит так бешено, словно сейчас рванёт от перегрева. Выстанываю что-то судорожно, пытаюсь вспомнить хоть строчку из песни, чтобы не слететь с катушек от крепкой хватки на бёдрах. БунБунБун — только заедает глючным голодиском, и больше ничего в голове нет; белый шум, помехи. Радио «Курьер» вне зоны сигнала. Жесткая ткань под щекой натирает до боли; чуть поскрипывает кровать. Да. Толчок. Ещё. Толчок. Стон. Толчок. Бун рычит, как Коготь Смерти, толкаясь в последний раз — и парой резких движений доводит меня, выдыхая на ухо: — Лаки. Душно, горячо. Обжигающе. Внутри раскручивается стремительно раскалённая спираль. Перед глазами взрывается белым, и я, кажется, даже отключаюсь на секунду; Бун обмякает весь, придавливая весом. Дышит загнанным зверем, с присвистом и хрипами. В воздухе невозможный аромат пота, секса и нагретого масла. Когда он перекатывается на бок, перед глазами ещё мельтешат точки и шумит в ушах. Ещё никогда новая жизнь не начиналась так хорошо. Обычно Удача радует пулей в лоб, взрывом или ножом под рёбра. Несколько минут пялюсь бессмысленно в пустоту в попытках отдышаться. Бун сбоку — сытый, довольный. По бёдрам и животу проходится полотенце, стирая остатки масла и начинающую подсыхать сперму; Крейг двигается медленно, будто через силу, и я с восторгом слежу за этой разницей, ведь обычно он напряжённей натянутой пружины. Нам бы снова в ванну сходить, по уши ведь вымазались и вспотели, но сил хватает только перекинуть руку и чуть придвинуться. И тут в голове что-то щелкает. Приятная лёгкость после секса, тяжёлое дыхание, тело рядом… — Феликс. — Будь здоров? — Бун лениво приоткрывает глаз; он уже потихоньку проваливается в блаженную дрёму. Я фыркаю: — Зовут меня так. Только что вспомнил. Он хмыкает. — Это какое-то секретное воспоминание? Открывается только после хорошего траха? Молчу. Видимо, меня звали так раньше, когда… Большего вспоминать не хотелось. — Феликс, — Бун смакует имя, как я несколько дней назад растягивал его собственное. — Да кто так вообще детей называет? — По-моему, ничем не хуже твоего, Крейг. Смеется; подминает под себя, обнимая. Зевает заразительно: — Ты как хочешь, а я спать. Как будто у меня есть силы куда-то уйти. Как будто я хочу куда-то уходить.

***

Проснулся я резко, как от удара. Выпал из сна, проваливаясь в глубокое нутро Разлома. Неистово чесалась левая ладонь, по хребту пробежал холодок… Нет, Пустошь. Нет. Пустошь к моим мольбам оставалась глуха. Я осторожно выпутался из кольца буновых рук; всё боялся, что разбужу ненароком, ведь спит он до чёртиков чутко. Но тот дрых как младенец — уморился после секса, всей беготни по Дамбе и суеты после Битвы. А ведь завтра… будет неловко. Нам обоим. Очень неловко. И нам обоим нужно хорошенько это все обдумать — особенно ему. Но сейчас ничего не думалось, и даже самые простые мысли перекатывались в голове булыжниками. Хотелось поцеловать на прощание — да хотя бы в лоб. Даже нагнулся, разглядывая, всё никак не мог оторваться, такой он весь непривычно расслабленный. Но поостерегся и только произнёс одними губами: — «We'll meet again, Don't know where, Don't know when But I know we'll meet again some sunny day». Оставить записку, что ли? Нет, глупость сопливая. Никогда Лаки так не делал, и только вопросов больше вызовет. Будет ли это похоже на позорное бегство? Пожалуй. Я подобрал с пола разбросанную одежду и почти вышел, когда Бун пробормотал сквозь сон, щурясь на полоску света из коридора: — Куда? — Спи, — шепнул в ответ. — Я вернусь. И ведь почти соврал. Бун только пробурчал что-то нечленораздельное, прежде чем снова мирно засопеть. Вздох. Прислушаться хорошенько. Зов Пустоши слабее не стал, а любопытство покусывало за пятки. Вот она, плата. Даже подаренная жизнь не даётся бесплатно. Удача только руками развела; ты ведь знаешь правила игры, милый. Пустошь звала своего Курьера, и я не смел ей перечить. Не знаю, куда она меня приведёт; сколько песен услышу и сколько шрамов успею получить. Но одно знаю точно — одним солнечным, полным зноя днём Пустошь обязательно приведёт меня обратно к Буну.