Something's Gotta Give

Буну не нравилось звать меня «Курьером». О нет, он об этом не говорил, как и предпочитал молчать о многом другом. Но я, может, и безумен, а ещё страдаю от амнезии, но совсем не слепой или глухой. Вояка больше предпочитал «ты» или вообще никак не обращался — всё равно вокруг только Пустошь, — но когда приходилось произносить вслух пресловутое «прозвище», то полусекундная запинка или дерганье уголком губ выглядели весьма эмоционально — для Буна-то. — Может, хоть имя себе выдумаешь? — иногда спрашивал он, но не требовательно или раздраженно, а просто между делом. Бун вообще редко о чём-то просил, а требовал ещё реже. — Зачем? Оно у меня есть. Я его просто забыл, вот и всё. Назовусь Нейтаном или Джимом, а потом вспомню и — хоп! — а я ещё и Джек. Нехорошо же. Да и «Курьер» всем нравится — коротко и со смыслом. Обычно ответа не было, потому я продолжал с довольной радостью: — Можешь хоть Психом звать, я не против. Прозвища вообще веселая штука: Чипсоед, Болтун, Надоеда, Шизик. Выбирай — не хочу. Но однажды Бун всё-таки не выдержал. И это опять случилось ночью. — … смешно! Летали бы мы сейчас среди звёзд, а вместо этого — радтараканами копошимся здесь, на Земле, которую сами же в Пустошь и превратили. Под сложенными на затылке руками — облупленная краска стены с щербатыми боками кирпичей, о которую я облокотился. Остовы домов вокруг щерились в липкой тьме; клыки ночного охотника, не иначе. Остатки сожжённой почти дотла фермы, разве есть ночное пристанище чудесней? Лишь бы каких-нибудь Гадюк или Шакалов в округе не оказалось. Хоть в небе всё ещё и мерцал острый коготь полумесяца, точки звезд скоро слизнёт рассвет, и тогда мы отправимся дальше, а сейчас… Сейчас есть немного времени отдохнуть. И поговорить. Рекс по привычке устроился рядом — неловко скрипнул металлической лапой, недавно смазанной, похолодил железом бока штанину, высунув язык и шумно дыша. Стоящие торчком уши готовы слушать, а осознанный — Неудача меня побери, почти как человеческий! — и заинтересованный взгляд будто спрашивал, мол, что ещё расскажешь, хозяин? Удивительное животное. Приглянулся сразу, стоило увидеть его сидящим подле Короля. Он казался таким же, как я — пережившим несколько жизней, и от этого приобретшим великую собачью мудрость и невозмутимость; так что на просьбу правителя Фрисайда я согласился с радостью. Ну да, не любит Рекс людей в шляпах, но кто из нас не без странностей? Ничего, бандит ушастый, потерпи ещё немного — в Джейкобстауне тебе точно помогут. Слово Курьера. Где-то у уха неприятно ткнулся в кожу отколотый край кирпича; к неудобствам я давным-давно привык, поэтому просто покосился на Буна, по другую сторону костра: он сначала долго возился, а теперь деловито расфасовывал по патронташу и поясным сумкам запасные патроны — те отморозки с заправки оказались на удивление богаты. — Мда-а-а-а, — снова взгляд на небо. — Если за нами сверху кто-то и наблюдает, то, гуль меня дери, как же ему там весело. — Ты о Боге? Бун отвечает редко. Он любит слушать — неохотно признался сам, разговорившись однажды о Карле. А я? Не знаю, зачем я говорю. Но говорю много и обо всем на свете: почему и НКР, и Легион не самые лучшие политические организации, что для кучи народа нет свободы как понятия, сколько ещё атомных бомб выдержит Земля перед тем, как погаснет Солнце, зачем браминам две головы, а радскорпионы такие большие. «Балабол я», — приходится отшучиваться под скептическим взглядом. — «Диванный теоретик». Так, кажется, мама (бывшая Последовательница — так вот откуда Шекспир с мифологией!) называла отца — тот тоже любил разглагольствовать, будучи хоть пьяным, хоть трезвым. Он ещё и неграмотным был, так что постоянное мамино то ли шутливое, то ли раздраженное обзывательство очень ему подходило. Странно, что помню это, как сейчас, хотя прошло уже целых восемь жизней и одна ночь на гудспринском кладбище. Воспоминание это вгрызлось, достало до сердца и осело там — как «оки-доки» Тряпочки из третьей жизни, как ожог на пол-лица из второй, да даже как «дружище» Виктора из этой, девятой жизни. — Бога ж нет, Бун, — я то ли улыбнулся, то ли усмехнулся. Точно не разберешь — на лице при чьих-нибудь словах о религии и Боге вылезает дурацкая гримаса; можно ощутить, как воздух рядом зыбится от яростного возмущения моей непостоянной покровительницы. Какой-такой Бог, если вот она — тут, рядом, почти что осязаемая, которую нужно только успеть ухватить за вёрткий лисий хвост? Разве это Бог подкидывает стимпак в первой попавшейся аптечке, когда вам прострелили ногу? Разве Бог заставляет лететь пули мимо вашего лба? Разве это Бог подталкивает шарик в рулетке попасть в ваше «нечет, красное» и достает вам туза с двадцатью очками на руках? Не думаю, что его заботят такие мелочи. А вот Удача живёт ими, потому что эти мелочи — её главное развлечение. В конце концов, разве может Бог дать вам девять жизней? Он и мир-то не уберёг. — Кто-то с этим не согласится. Бун никогда не спорил, только отмахивался дежурными фразами, когда хоть немного хотел поговорить, но часто просто замолкал первым. И лишь когда он по-настоящему говорил — о Легионе, о НКР, Биттер-Спрингс или Карле — то выглядел заинтересованным. Заинтересованным и бесстрастным одновременно — силился не выдать эмоций. Да, Бун никакущий собеседник, но отличный слушатель, хоть и угрюмый. А разве большего надо? Я склонил набок голову , машинально сжимая в ладони уже потеплевший игральный кубик. Вот он, мой талисман, мой тотем. Вместо молитвы — тихо прикоснуться к истертым граням, погладить пальцами, подбросить. Удача обидчива и капризна: не любит, когда призывают насильно. Но лисице очень приятно, когда её не забывают. — Вера нужна слабым — тем, кто сам за себя постоять не может. — Говоришь так, будто сам ни во что не веришь. Это он сейчас на кубик намекнул? Трещал в ночной тишине костёр, деловито грызя ломкие ветки и зубцы бывшего забора. — Во что? В Удачу? — и дождавшись утвердительного кивка, я рассмеялся — легко и радостно. Задремавший было Рекс вскинул морду. — Провидение, Бун, ты до сих пор не понял, кто я? — Дай подумать… Полоумный? — Ну, можно и так сказать. Я не молюсь Фортуне, надеясь, что она существует. Я — её адепт. Тот, кто заключил с ней договор. Она со мной, повсюду и всегда, но лишь потому что сама этого хочет. Недоверчивое молчание заставило хмыкнуть: — У меня где-то в переднем отделении рюкзака лежит караванная колода. Перетасуй её хорошенько, а потом вытащи одну, только мне не показывай. Спустя минуту — Бун долго медлил, видимо решая, стоит ли поддаваться на подначки психа — я лениво посмотрел на голубую с белым рубашку вытащенной карты. — Десятка бубен. Лицо снайпера не изменилось. — Дама треф. Пиковый туз. Десятка червей, шестерка червей, бубновый король и… — улыбнулся, уже глядя на медленно светлеющее над Вегасом небо, — джокер. Да, вот кто я. Самый настоящий джокер в разыгранной для НКР, Хауса и Легиона партии: восставший из мертвых, непостоянный, непредсказуемый и так нужный всем даже без фишки. Мохаве замерла в ожидании бури, и я был первым её порывом. И всё-таки занятное дельце уготовила напоследок Фортуна. — Семь из семи. Неплохой фокус. — Не фокус это. Можно ещё разок попробовать, если не веришь: с закрытыми глазами, отвернувшись, отойдя на десяток метров. Я по всякому умею. Он не ответил. Лишь задумчиво перетасовал колоду и вынул очередную карту; дёрнул уголком губ в неком подобии ухмылки при взгляде на неё. — Даже спрашивать не буду, почему ты здесь, а не… И снова я не сдержал смеха, позволив себе его перебить: — Обчищаю очередное казино? Проходили! Людям не нравятся те, кто гребёт горы фишек, да и не буду врать: играть, зная, что никогда не останешься дураках — ску-у-учно. — А ты так жаждешь приключений на свою задницу? — его голос звучал настолько иронично, насколько это вообще возможно для Буна. Иронию эту просто так не уловить, но я научился: угадывать в едва слышимой интонации, чуять носом, ощущать кожей, как чуешь паука, ползущего по рубашечной ткани. Он скорее всего окончательно уверился, что я поехавший; и не прекращал разговор лишь из праздного желания послушать ещё немного бреда — ну прямо врач на исповеди тронувшегося умом пациента. Бр-р, ненавижу врачей. Но он был прав, как и всегда. Это же Бун: никого правдивей этого мужика не то что в Мохаве — во всей Неваде не сыщешь. — Не я один. Удача тоже, и побольше моего — представить не можешь, насколько она ненавидит скучать! Ну и так уж сложилось, что я тоже не очень-то люблю. — Значит, вы с ней прекрасно спелись: удача и её подопечный. Хм… Лаки, — он уже поднял голову и смотрел на меня, и снова его рот кривился в том, что можно было бы назвать Буновой усмешкой. Он произнес это так, что в ту же секунду стало понятно — произошло что-то важное, и даже не зачесавшаяся левая ладонь была тому виной. Значение слова — банальное, обыденное — ускользнуло куда-то ручейком песка; остались лишь звуки, из которых оно состояло и в которые складывалось. «Лаки» — собачья кличка без смысла и значения. «Лаки» — почти оскорбление, особенно когда ты только что сорвал куш. Но совсем как Хаусово казино — так же внезапно подходящее. Потому что его произнёс Бун? Долго вкатываемый на гору ноздреватый камень перекатился через вершину, на секунду замерев там, и разухабисто кинулся вниз, в зияющую пропасть. Лаки, Курьер, Лаки, Курьер… — Мне нравится. — Что?.. — «Лаки». Хорошо придумано. Похуже «Мистера Надоеды», но всё равно круто. Бун нахмурился, когда до него дошло. Открыл было рот, чтобы возразить, но так не издал ни звука. Глухо гавкнул завозившийся под рукой Рекс; беспокойно поднялся, принюхиваясь к тревожной рассветной тьме. Скалились в дикой ухмылке обугленные скелеты стен, будто в унисон замолчавшей Удаче — чёртова же ты шельма, лисица. Над Мохаве скоро должно было встать солнце. С той ночи «Курьером» Бун назвал меня всего раз.

***

«I am a poor wayfaring stranger Traveling through this world of woe Yet there's no sickness, no toil or danger In that bright world to which I go»

Чужие взгляды твердили одно и то же. А что я? Отплачивал Удаче за возможность ходить по Мохаве и петь. Пойти к бомбистам напрямую? Да пожалуйста! Убить психов, что завалили больше десятка солдат? Готовьте крышечки, и помощь не нужна! В одиночку отправиться к Цезарю, чтобы нахально усмехнуться ему лицо? Да как два пальца об асфальт! Я жил: судорожно, любопытно, безостановочно жил, потому что это была последняя жизнь, когда сводились счеты и даровалась последняя милость. Кубик в кармане, Удача на плече, желание двигаться и туз в рукаве, единственный и оттого — лелеемый. И когда Пустошь звала меня, я уходил. Внезапно, ничего никому не говоря. Слышал об экспедиции, ловил странный радиосигнал и понимал — меня зовут. И совал повсюду свой любопытный проколотый нос, обязательно это делал, по-другому быть не могло, иначе просто не был бы собой. Не был бы Лаки. До чего ж сильно въелась под кожу эта насмешливая Буновская кличка, ногтями не отодрать. Теперь — уже точно. И я не боялся смерти, ничего не боялся, ведь любопытство сильнее страха, и Госпожа всегда держит слово. Мое время ещё придет, а пока… пока я мог петь. Хотелось узнать всё и почувствовать всё — и я жил: захлебывался этой жизнью, обжигался и с усмешкой смотрел на вздувавшиеся красные волдыри; ранился и считал упавшие на песок капли крови; слушал звёзды, убегал прочь от страшной скуки, развлекался сам и радовал Удачу; вспоминал себя и заново собирался из разбитых осколков; пел и целовал Буна. Особенно целовал Буна. Правда, неизменно получал по роже, если не успевал увернуться, но разве это что-то меняло? Ведь Бун не уходил. Не уходил, а шёл за мной. Я никогда не просил, не заставлял, не принуждал — лишь предлагал, но он все равно шёл, так как хотел найти смерть и наивно полагал, что рядом со мной найдет её быстрее. А у Смерти были дела поважней: она продувала в кости давней подруге и моей покровительнице. Поэтому не знаю, что Бун нашел в итоге. Безумие, может? Мы встречали много народу на своем пути: от смешно-умного Аркейда, от забавной Вероники, что всегда подпевала моим песням, от Рауля, старого духа, вжившегося в Пустошь запекшейся кровью; до Кэс, от которой вечно разило виски на пару с непристойными шутками про мой внешний вид и наши с Буном отношения; до ЭД-Э, духа возмездия Анклава, грозного боевой музыкой; до старушки-супермутанта, любившей называть меня «солнышком». Никто из них не оставался дольше Буна. Никто из них не шёл со мной потому, что не мог не идти. И лишь один Рекс стал исключением — он гораздо умнее, чем кажется, и одним своим видом шевелил ворох прожитых воспоминаний. Бун шёл за мной — и я ни разу не посмел возразить; хотя сам он, несомненно, этого ждал. Из-за пессимистичной натуры или просто из-за собственного печального опыта, будто упорно не хотел понимать, что меня раздражают только доктора и отсутствие чипсов, а сам я очень-очень-очень любопытный. И ещё Курьер никогда не забывал об обещании самому себе. Пусть времени оставалось всё меньше, я не торопился, зная, что всё успею. Потому что должен. Расставался с Буном лишь тогда, когда откликался на Зов. Но каждый раз, уходя, был уверен, что снайпер, как и Рекс, будет ждать меня в «Лаки», привычно приводящий в порядок оружие или собирающий патроны. Что увидев меня в дверях лифта, лишь посмотрит, сверкнёт стёклами очков и разлепит обветренные губы: — Снова в пекло, да? Бун никогда не спрашивал, где же я пропадал, не возмущался и уж точно не пытался вызнать, откуда взялся вот этот новый шрам (и нет, Вероника, его нельзя потрогать!). Просто вставал с места и молча следовал рядом, будто ничего не произошло. Он оказался единственной константой в последней и оттого чрезвычайно странной жизни одного не менее странного Курьера. И знаете что? Я был этому рад.

***

Сьерра-Мадре… Если о красоте Зайона и чудесах Большой Горы Бун узнал со временем — я никогда не делал из этих путешествий секрета — а об Улиссе рассказывать не хотелось только потому, что эта история навсегда осталась там, в Разломе, между двумя Курьерами, то о казино говорить было… стыдно? На свете есть мало вещей, способных вызвать у меня приступ жуткого смущения (как та неудачная пачка чипсов, от которой я позорно траванулся), и Сьерра-Мадре — одна из таких вещей. То ли жарко, то ли холодно… В любом случае — нечем дышать. Когти в ярости царапают легкие, туча жучков мурашками заползла под кожу и теперь копошится там; больно, душно, и глаза будто с силой вдавливают в череп… Я ношу на глотке смерть: ошейник сжимает шею, противно хихикает пиликаньем, от которого разрывается болью голова и сердце заходится неровным галопом. Оборванный и будто голый без кубика в кармане. У меня даже карманов теперь нет. Удача поджала хвост, что говорить обо мне? Спиной к шершавой стене, да, она защитит, защитит от скрежета в буром, как спекшаяся кровь, тумане. Зловонные клубы чавкают утробно, тянут покрытые струпьями пальцы; шипение вдалеке — невидимые, неслышимые, тени смеются, шумят приманками и потряхивают в воздухе зелеными огоньками-глазами. Страшно, хочется жрать и тихо выть, дрожат ноги, кто я? Я больше не Курьер, не адепт Удачи — жалкое, напуганное, голодное существо в дуэли с ржавым клубистым чудищем, что разрывает легкие, выедает глаза… «I broke every Casino… Freeside to Primm to Reno… Won't stop until I get m-my… prize… » — поднять голову и выдавить тихий скулёж в мутное алое небо — усталое, низкое, неровное, похожее на кожу возле ожога на щеке. Кто-нибудь, заберите меня отсюда, я боюсь, боюсь, боюсь… Момент нижайшего моего падения. Мгновение, когда я — Курьер, Ухмыляющийся Дьявол и Дух Пустоши, который дерзил, глядя в глаза Цезарю, смеялся, размахивая простреленной рукой, и послал Хауса — дрожал и судорожно хватал ртом колючий воздух, позорно не желая умирать и совсем забыв о своей сущности. Забыв о договоре. Но минута, всего минута — и Фортуна сбросила наваждение, отвесив первым делом чувствительную оплеуху за слабость и неверие; и я снова стал собой. Стал собой и пошёл вперёд, собирая за пазуху, будто последние сокровища мира, рассыпанные фишки, играя в прятки с вечно алчущим жадным багрянцем и зеленым огнями посреди тумана. Которые только и ждали, чтобы обглодать мои кости. И перед остальным — Догом, Богом, Кристин и Дином — предстал уже таким, каким меня знало Мохаве. А потом началась игра: игра на выбывание, в которой хитрый и сумасшедший Элайджа проиграл, потому что Курьерское безумие оказалось сильнее. Он проиграл, навсегда запертый за свою жадность в сейфе с золотом, а Сьерра-Мадре оставила мне на память кашель — будто запиханные в горло окурки — и непроходящий стыд от позорной слабости.

***

Зайон оказался раем. Пёстрой мешаниной красного и зелёного, прекрасной и дикой, от которой кружилась голова. Но рай этот был предназначен не для меня, ведь я не ангел и даже не праведник — всего лишь Курьер, а Курьеры грешны, как ни крути. Самое смешное, что праведники, населяющие рай — дикари. Но язык не поворачивался так их называть: чем они отличаются от нас? Разве рейдеры не дикари? Разве Черти не дикари? Разве Легионеры, когда-то похожие на Ведомого Мелом больше, чем я на чокнутого, не дикари? Благодетели уже озаботились тем, чтобы каждому Белоногу и Мертвой Лошади досталось оружие, а уютно обжитая пещера мало чем отличается от комнат в пыльных, осыпающихся зданиях. Они верят в духов и Богов? Что же в этом ужасного? Их право, что бы я там ни говорил. Это вы виноваты, что перестали верить — или не умели с самого рождения. И вопрос не в том, что богов не существует. Я оказался очарован этим местом, восхищен им, как ребенок. Зелёные деревья, Фортуна меня раздери! Чистая вода, радостно перебирающая журчанием камни, снующая туда-сюда рыба с блестящей и мокрой чешуей. А какой у этой рыбы вкус… Стейк из брамина — просто ржавая крышка консервной банки по сравнению с ней. И дождь! Самые настоящие, падающие с неба ледяные капли — не какая-то кислотная дрянь, разъедающая кожу — которые так и стремятся забраться за пазуху. Тогда я понял, что боюсь грома. Это было странно и неожиданно, но глухие раскаты, если они не принадлежали ни взрывам мин или гранат, ни выстрелам, а просто… были, вызывали дрожь. Как гул выпускаемой ядерной ракеты. И я смеялся. Смеялся и никак не мог остановиться, потому что по телу бегали мурашки и потому что давно уже забыл, каково это — по-настоящему чего-то бояться. Хотелось остаться посреди этих рыжих камней и мелководных речушек навсегда, чтобы каждый день забираться на гору и смотреть вниз, задерживая дыхание. Курьер номер Шесть любил пыльную старушку Мохаве, но Зайон показался ему раем на Земле. Но потом стало понятно — я здесь лишний. Мохаве нуждалась в моих песнях и Удаче, ведь там жили не люди, а осколки Старого Мира, цепляющиеся за него и медленно умирающие. А эти дикари — они и были Новым Миром. Миром, в котором подобным мне навряд ли найдётся место. И я вернулся назад; вернулся, потому что меня ждали Мохаве и война; вернулся, потому что меня ждал Бун.

***

Игра набирала обороты — становилось всё веселее и веселее. Последняя жизнь обязана быть чем-то необычным, но чтобы настолько? Госпожа Удача, да Вы затейница. Три силы. Три стороны. Три титана. И я, всего лишь скромный Курьер с фишкой в руке и кубиком в кармане. Да вот только фишка эта подарила мне девятую жизнь, а кубик не раз и не два помогал выбрать угодный Удаче путь. — You let the blues move in, now I'm movin' out… Бык. Медведь. Неупокоенный дух Старого Мира. И Джокер. — Что думаешь? «Большой игрок» хорош и шикарен всем, кроме одного — он не Пустошь. Но называть это место домом стало неожиданно легко: передышка и минута спокойствия нужны даже неугомонным безумцам и любопытным Курьерам, как бы ни хотелось утверждать обратное. Должен же я хоть где-то иметь возможность спокойно развалиться на стуле и похрустеть чипсами? Рекса, вот, утащила с собой на Стрип Вероника — мол, нечего животине в четырёх стенах сидеть. Хотя в «Лаки» такие «четыре стены», что заплутать можно. — Сам знаешь, — буркнул Бун, так и не отвлёкшись от чистки винтовки. На бортике бильярдного стола перед диваном, на котором он сидел, красовался пузатый стакан виски, и он манил, манил предательским янтарём. Бун оставался верен Медведю даже после отставки. Неудивительно, ведь он искренне считал: НКР — лучшее, что могло случиться с Мохаве. Правда, стоило узнать о Биттер-Спрингс, и чужая уверенность стала казаться какой-то наигранной. Но в то время Бун ещё не поведал мне о сути своего рока; я знал о нём, но считал всего лишь бредом. А потом… потом стало ясно, что бывшего вояку надо срочно спасать. А кто сделает это лучше адепта Удачи? — А если Легион, м? Рот невольно изогнулся шебутной ухмылке самоубийцы, когда Бун вздрогнул, как от удара, и поднял голову. Выражение его лица красноречиво намекало на то, что Курьер и идиот — вещи очень даже совместимые, если не синонимичные. — Не смешно. Хотел бы заявиться в Форт с самого начала — не потащил бы меня с собой. Навряд ли теперь тебе там обрадуются. А вот тут он глубоко ошибался. — Ты прав, как и всегда, но есть одно «но»… Пачку чипсов пришлось отложить на стол рядом, чтобы вынуть из-под ворота куртки шнурок с этим самым «но»: слегка потертой блямбой, на которой красовался рельеф быка и неровных букв. «Lego Caesaris». Выбранный Цезарем. Это было лестно. Самую малость, но лестно. — Меня подстерегли около «Топс» и объявили, что Цезарь простил мне все прегрешения и приглашает к себе — поболтать. А потом сунули в руки этот пропуск в Форт. Я теперь важная шишка, а? Когда Бун резко поднялся с дивана и двинулся в мою сторону, то я, честно говоря, немного струхнул — сорвёт ведь сейчас ко всем гулям знак и выкинет его куда подальше; но снайпер приятно удивил: лишь задумчиво повертел медальон в руках, наклонившись и мазнув по щеке теплым дыханием. При этом с таким видом, будто держал в руках гремучку. Или того хуже — щенка ночного охотника. — Занятная вещица. И всё. Но это же Бун, и тогда стоило бы уже привыкнуть, как я привык к Удаче, головной боли, девятой жизни и к тому, что теперь зовусь Курьером. Курьером — и Лаки. И уже потом, усаживаясь обратно на диван, он безразлично и совершенно буднично добавил: — Увижу среди красных — пристрелю. — Твоё право, — рассмеялся я. И вправду его, Буново право, право мести. Око за око — так живёт вся Пустошь, но он лишился жены и ребёнка, и каждого грёбанного легионера во главе с Цезарем не хватит в уплату за эту виру. Становилось всё интереснее, но решать — ничего решать не хотелось. Ну вот совсем. Да и права не было, не в последнюю жизнь, ведь она принадлежала той, что её подарила. Решения — из тех, что должны исходить из головы, а не сердца — никогда не давались легко. Я доверял порывам и подчинялся любопытству, искренне любил их, как любил ночь, но хладнокровные решения выбешивали и раздражали Удачу. А расстраивать её ой как не хотелось. Именно поэтому кубик кочевал со мной из жизни в жизнь: стоило трудному выбору показаться на горизонте, как на сцену выходила воля Фортуны. Бун лишь вопросительно вскинул голову, когда я подошёл к бильярдному столу. На зеленом поле царил беспорядок — застывшая мозаика шаров, поперёк которых лежал кий. Аркейд, будь он неладен, почему-то не упускал случая развести тут бардак. Моменты неопределенности нравились мне до жути. В них есть предвкушение, пусть и нет неизвестности; ведь если неизвестность лишь волглый туман вокруг, то выбор — несколько дорог, которые стелятся на много миль вперед, скрываясь лишь у горизонта. И Удача указывала, по какой идти. «Так легла карта» — и ничего против не попишешь; и мне это нравилось, потому что Фортуна не пожелает плохого для своего адепта. Лишь бы не было скучно. Взмах рукой — и красно-белый кубик, до этого задумчиво перекатываемый в ладони, полетел на зелёное поле; ударился о бортик, оттолкнулся от шара, подскочил к кию и остановился в опасной близости к лунке. Шесть белых точек. Играть в кости у меня всегда получалось гораздо лучше, чем в бильярд. — Двое выбыли. Бун замер, явно не понимая, что происходит, и внимательно следил за своим чокнутым попутчиком. Нагнуться, взять в руки. Снова взмах, и снова кубик принялся перекатываться, и снова он застыл на одной из граней. Три. Как пожелаешь, Фортуна. Сбитый с толку взгляд чувствовался даже через очки, прожигал в плече дыру; от этого хотелось глупо захихикать, но я лишь показал Буну язык — чтоб не пялился — и задумчиво почесал щетину: — НКР, значит. Остается только пожать плечами и сунуть талисман в карман, а плюхнувшись обратно в кресло, снова захрустеть чипсами. Какая же это всё-таки вкуснятина, словами не описать! — Ты… — Два раза кинул кубик и решил, на чьей стороне играю? Бинго! — изо рта вылетал скорее неразборчивый хруст, нежели что-то членораздельное, но было как-то плевать. Вкусно же. — Решение это не мое, да и война тоже. Я лишь чья-то счастливая карта: выпади меньше четырех — так и быть, помог бы Хаусу строить идеальное будущее, меньше шести — и здравствуй, Легион! До девяти как раз шла НКР, а уж повези по-крупному, то пришлось бы развлекаться в одиночку против всех. Неплохо, да? — То есть, выпади на каком-то кубике пять, и ты бы прислуживал Цезарю? — в Буновом голосе сквозило неверие, будто тот ну никак не мог уложить подобное в голове. — Провидение, Бун, ну не смотри ты так — будто это что-то очень-очень плохое! Тот скривил губы — как умел: — А как ещё? Я хохотнул и сунул в рот очередной двухсотлетний ломтик картофеля. — А никак. Как думаешь, Удача — она какая? Хорошая, плохая? В мире нет ни чисто белого, ни чисто черного. Да ничего этого нет, потому что всё это выдумали люди — чтобы жизнь мёдом не казалась. — Тут уж как посмотреть. Когда на лице снова появилась ухмылка, я не понял — наверняка фирменная, от уха до уха. Бун никогда не говорил неправильных вещей, поскольку… он был Буном. Вот и вся тайна. — И снова бинго! Всё зависит от того, как мы на мир смотрим. Но вот вопросец — как узнать, что именно мы смотрим правильно, а все остальные — слепцы? Великая мудрость в том, что у каждого своя правда. Моя — в том, что я не вижу ни добра, ни зла. Есть только Удача и Случай, а ещё люди, которые иногда совершают мерзости, и только. Он отложил в сторону собранную и вычищенную винтовку, чтобы взять золотистое стекло стакана с виски; задумчиво покачал его в руках и одним движением опрокинул в себя выпивку. Даже завидно — мне-то за такое удовольствие потом ходить с волдырями крапивницы, да ещё и в туалете где-то с полчаса будет выворачивать наизнанку. — Н-да уж… Лаки. Произнёс так, что стало понятно — разговор окончен. «Лаки» — каждый раз звучало приговором. Бун долго не хотел понять и принять, кто я такой, что я такое. Пока он лишь знал о моей сути, но не понимал её, как и я не мог понять его рок; и многое во мне удивляло, сбивало его с толку, а иногда отталкивало и пугало. Он не понимал, что благословение Удачи гораздо сильнее банального везения в карты; не понимал, что живу я в последний раз, хотя он, кротокрыс загрызи, чертов смертник, полумёртвая машина для убийства легионеров, должен понимать лучше всех. Но не хотел. Или не мог? Возможно, ему мешала вина и тяжесть собственных ошибок. А возможно — тёмные стёкла очков.