Something's Gotta Give

Когда я посмотрел в глаза Цезарю, то с удивлением понял — они не злые. Совершенно. Просто холодные и очень-очень умные: какими и должны быть глаза того, кто смог покорить Восток и обуздать мощь Быка. А ещё — усталые. Очень усталые и, почему-то, больные. Вот оно что. Заявляться в Форт — самое настоящее сумасшествие; на это намекал красноречивый взгляд каждого преторианца в палатке. Но мне хотелось, и я пришёл. Как тут не прийти-то? Не стоит слишком долго носить в нагрудном кармане безумие, иначе рискуешь однажды в недоумении потереть глаза и сощуриться — там, где все видят какие-то границы, у тебя лишь размытая муть. А я слишком много раз умирал, чтобы под конец замечать такую мелочь. «Увижу среди красных — пристрелю». И всё же Цезарь — обычный человек, а не Дьявол во плоти. Такими же будут и Грэхем, и Улисс, и Ланий: выдающиеся, особенные, но все ещё люди. Разочаровался ли я? Скорее нет, чем да. Просто окончательно убедился, что вымышленный страх всегда сильнее подлинного, а сплетням и байкам никогда нельзя верить. А Цезарю всё же стоило меня убить. Застрелить, забить силовыми кастетами, четвертовать, распять, что ещё могут у них в Легионе? Или поджечь: интересно, я бы восстал из пепла, как феникс? Грэхем вот не смог, потому-то он до сих пор и горит заживо. Да он и в Бога верит. Но Бык ничего этого не сделал. Боялся? Не-е-ет. — …И у тебя — именно тебя — хватило духа, чтобы прийти сюда и предстать перед великим Цезарем. Что тобой двигало? — Мне было любопытно. Внимательный и изучающий взгляд. Цезарь потому и посчитался со мной, что смог догадаться: у странного парня со порезами на подбородке — от небрежного бритья, — обожжённой половиной лица и кольцом в ноздре есть причина не дрожать перед Смертью, а радушно улыбаться ей прямо в костлявое лицо; и суть была совсем не в том, что этот парень просто поехавший. Эх, знал бы он про последнюю, девятую жизнь — и валяться мне в пыли со сломанной шеей. — …И почему ты решил, что уйдешь отсюда живым? Губы против воли расползлись в привычной широкой ухмылке. Знание делает наглым. Наглым, беззаботным и чуточку странным, иногда даже чересчур. Но жалеть об этом? Ни за что. Вытащить знак — безопасный пропуск сюда — тряхнуть шнурком: когда-то ты сам меня звал, Бык. — Потому что я тебе нужен, — …хоть и совсем не собираюсь помогать, Эдвард. Но тебе незачем знать правду, верно? Я на самом деле был ему нужен. Пусть удачливый безумец на пару с мёртвым, но метким снайпером и попортили Легиону крови, он — одна из шахматных фигур на доске, и далеко не пешка. Удача уже сделала свой выбор, но зачем спешить? Пересиливать щекотку любопытства никогда не входило в планы любимца Фортуны. «Увижу среди красных — пристрелю». А по правую руку от Цезаря стоял и косился на меня с равнодушным любопытством Лис — тот самый Лис, чей голос когда-то в Ниптоне заворожил четвертованного пулями Курьера. «С чего начать? Что вы слабы, а мы сильны?..» А Удача ещё наивно считала, что лисы не умеют петь. И когда в очередной раз поймал его взгляд, то прошептал под речь Быка, одними губами, не скрывая улыбки: — В следующей лотерее ты вытянешь пулю в лоб, Лис. И он понял. Хищная усмешка расчертила острое лицо, не задев всё таких же хитрых глаз; Вульпес стал похож на учуявшего добычу койота. Это будет забавно. Он понял, но не принял всерьёз. Шестой вошёл в Ниптон бесстрашно, и ни рычание псов, ни наставленное оружие не мешали ему любопытно смотреть на человека с собачьей мордой и змеиным голосом; но Лис увидел и запомнил его осколком, потерянным и блуждающим. А ещё он не мог видеть, как осколок этот надсадно блевал от сладкого запаха мертвечины и прогорклого — смерти и пепла, вжавшись плечом в деревянную стену дома. Дома, хозяев которого распяли на крестах. В мире нет ни добра, ни зла; у каждого своя правда. Но существуют мерзости, на которые даже Госпожа, та ещё беспринципная стерва, не может закрыть глаза. Вульпесу стоило прислушаться к мудрости Быка, кое-что понявшего насчёт Курьера. А вот чего делать не стоило, так это в очередной раз соваться на Стрип. О да, он вытянул лотерейную пулю — в своё время. Удача будет довольно хихикать, а мне вдруг с неожиданной грустью подумается: старушка потратит немало сил, прежде чем найдёт настолько же преданного адепта. А в висок всё продолжало стрелять болью, будто часовой механизм тикал: «Увижу среди красных — пристрелю». Где-то на другом берегу Колорадо томились в ожидании Бун и Рекс. Меня, чёрт возьми, отпустили. Уставились удивленно — тяжелым, тяжелее увесистых гранатомётных снарядов взглядом, — но всё же коротко дернули головой в намеке на кивок. Молча улизнуть под покровом ночи почему-то показалось несправедливым. Да и слишком скучным, чего уж таить. Что всё это значило? Ничего, кроме того, что Бун никогда не врал и не нарушал своего слова. Но он отпустил Лаки к Быку — вопреки обещанию, когда-то данному в Вегасе. Как же иногда хочется знать, о чём он думает. Может, его переубедил загон с рабами, до которого просто так не добраться; может, Бун решил, что задание Астора важнее; а может, понадеялся, что курьерскую голову в очередной раз переклинит и я ненароком пристрелю Цезаря? Костям вполне по силам выдать и такое, но только не после умного взгляда Быка. На каждого Цезаря найдется свой Брут, но этим Брутом точно буду не я. Адепт не вправе распоряжаться историей и судьбой: он лишь ищет развлечения для себя и Госпожи, а что из этого получается в итоге — проблемы остальных. «Увижу среди красных — пристрелю». Я знаю многое, но далеко не всё, а из Курьеров выходят на редкость паршивые провидцы. И поэтому тогда, стоя и щурясь в глаза Цезарю, точно знал лишь одно — когда закончится договор; но остальное скрывалось за той белесой мглой, в которой любило прятаться будущее. Знать всё наперёд — скука смертная; но, видит Фортуна, не будь я так уверен, что слова «Лаки» и «пристрелить» ещё не скоро смогут стоять рядом, то сходил бы с ума от страха. И совсем не грозный Цезарь был бы тому виной. Да только Курьер всегда останется Курьером — лишь любопытство заставляло чесаться ладонь: никто из нашего дуэта «победи скуку» не имел ни малейшего понятия, к какому решению Бун придёт в итоге, каким образом выпутается из очередного узла. Ещё одна пуля в Курьерский лоб? Самый очевидный выход, на который наложено строжайшее вето из всех существующих в подлунном мире, и даже Буну не позволено его нарушить. Цезаря приходилось слушать вполуха — так сильно Удача хотела поделиться догадками. Побыстрее бы вернуться назад, пока суровый вояка не плюнул на всё и не перестрелял весь лагерь. А он хотел. Определенно хотел, ещё с того момента, как мы встретили отряд Астора. Бун-то думал, что в Коттонвуд-Коув мы шли убивать; до прихода в Серчлайт я и сам не был уверен, ведомый одним лишь размытым и туманным порывом: хотелось увидеть Цезаря и узнать, что же это за бункер такой, да и Хауса чуть подольше за нос поводить — весело же. Над мёртвым медвежьим лагерем нездорово зеленело небо, солнце отливало голубым, а у первого сержанта загорелись глаза — слишком кровожадно для солдата НКР — стоило только предложить помощь. Именно тогда всё и стало понятно: почему бы не воспользоваться неприкосновенностью и не повеселиться? Удача презирает продуманные планы, но иногда полезно знать, что делать дальше. …Вернуться, помочь сбежать людям, что носят на шее смерть, как когда-то буду и я; забраться вместе с Буном в поисках снайперской позиции на крутой утёс с рядами покосившихся коттеджей, между которыми шныряют странные трёхглазые кошки, так не похожие на картинки в книгах — Рекс поглядывает на них заинтересованно, но благоразумно держится подальше. И рассветное солнце почему-то уже палит так сильно, что очертания всего вокруг отплясывают дикую сальсу, растекаясь по склонам. Старый, как сама война, грузовик, почти съехавший вниз на мозаичном крошеве асфальта и бурых валунах; рядом с ним счетчик Гейгера на Пип-бое выкручивает стрелку и истошно трещит подожженной петардой. Прислушаться к безумию, что вдруг задергаёт за рукав, зашепчет на ухо, щекоча тёплым дыханием; широко ухмыльнуться, прежде чем полезть в сумку за рад-иксом. Тягучий суховей в волосах, недовольно шуршащие камни под ногами, раскинутые в стороны руки — смотрите, я птица! Подними хоть один легионер голову — и конец моему полёту; но никто и не подумает взглянуть, и почти невозможно сдержаться, чтобы не запеть на пару с ветром. Но это слишком большая наглость даже для Курьера. Трухлявые петли, ветхая задняя дверца. От прикосновения с замка сыплется на ладони ржавчина; тут и отмычки не нужны. А когда я лезу назад, чтобы сообщить Буну радостную весть, мир переворачивается. Где-то рядом смеётся белобрысый Гермес — из-под ноги выскальзывает коварный булыжник. Страшно? Нет: невозможно прожить столько жизней и не доверять Удаче без остатка. Но сердце всё равно подпрыгивает и грузно ухает вниз, следом за мелкими камушками, что с перескоками сыплются в тяжелое ничто. В животе — свёрнутая в клубок змея, холодная и склизкая. А потом всё прекращается: Бунова ладонь, крепко обхватившая мою, сухая, шершавая, нагретая солнцем, слишком тёплая для мертвеца. Ему несложно одним рывком поставить незадачливого меня на ноги, чтобы потом буркнуть лишь: — Убиться вздумал? Слегка кружится голова; кому-то здесь срочно нужен антирадин. Радостно изложить свой план — почему Бун так смотрит? Ещё не отнятая чужая хватка вдруг внезапно твердеет, а я улыбаюсь; и где-то с краю сознания скрёбется мысль, что смерть от лучевой болезни или обращение в гуля куда мучительнее захоронения заживо. Мысль эту — тряпкой в самый дальний угол, к другим взвешенным и, Провидение, логичным решениям. Можно не знать причины, но достаточно один раз увидеть. У меня в рукаве оба туза, и пусть глаза Буна скрыты за очками, тут и кубик кидать не надо: думать о красноюбчатых, как о людях — живых, нормальных людях, равных любому НКРовцу, мне и уж тем более Карле — он не сможет никогда. Ему просто незачем. И они, укуси кротокрыс, этого заслуживали. Око за око, ведь Пустошь всегда остаётся Пустошью, пока есть те, кто исполняют её волю — Курьеры. Так значит, у меня две Госпожи? Око за око — Бун вспоминает Серчлайт, и не нужно следить за тонкой стрелкой часов, чтобы сказать, через сколько он нахмурится и сосредоточенно кивнёт. — Око за око. И началось веселье. Мы вернулись в Вегас, оставив за собой гулей и давящихся собственными кишками легионеров, а солдаты в Маккаране странно на нас косились. Мохаве — пустыня, и ничто не мешает слухам спокойно роиться в горячем мареве, залетая в чужие уши и опережая любого, кто всего лишь плетётся на своих двоих. Крокер при первой же встрече почему-то принялся сыпать благодарностями. Зачем, не знаю — я лишь исполнял желание Пустоши и помогал Буну разобраться с самим собой. Он убивал юбчатого, и оживала отмершая частичка, пришивался новый лоскут к звездному плащу ночного владыки, расплетался очередной узел из тех самых, в которые Бун стараниями Неудачи завязывал собственную жизнь. Легион же решил, что это — трусливая месть НКР, работа рейнджеров старика Хенлона. Аж смешно стало, когда узнал: никак им Боулдер-сити не даёт покоя, раз они в чужом коварстве теряют собственное лицемерие, достойное богов. Но Цезарь знал правду, в этом сомнений не было. Да и что это такое — трусость? Успеть цапнуть проблеск возможности, воспользоваться преимуществом, чтобы выжить? Тогда, получается, я тот ещё трус — ловлю подачки Фортуны и всегда выхожу победителем. Трус, да и к тому же безумец. Но ещё один титул не в силах смутить и без того венценосного Курьера, потому что правда ничего не весит, а слова… Cлова же несли смысл лишь тогда, когда складывались в песню.

***

«Odd one, You're never alone I'm here and I will reflect you Both of us basically Unattached to anything or anyone Unless we're pretending»

Бун очень редко выходил из себя. «Выходил из себя», фраза-то какая хорошая. Другие — бесятся, свирепеют, приходят в ярость, а вот Бун — Бун выходит из себя. По-другому и не скажешь. И случалось это так редко, что если начать загибать пальцы, то большинство просто-напросто не понадобится. Но для спокойствия хватало — а то порой так и подмывало залезть ему под футболку и поискать щиток панели управления. Нет, я против роботов ничего не имею, но чёрт знает, каково им живётся. ЭД-Э, вот, разговорить непросто. Выходил Бун из себя тихо, потому что по-другому и не умеет: тихо говорит, тихо двигается, тихо дышит. Снайпер, что с него взять. И такое вот тихое «выхождение» легко проворонить. Было бы легко, не становись он при этом страшным. Объективно — мне-то, безрассудному от пяток до макушки, плевать, — но страшным. Разграбленное ранчо, заплёванный пол, расписанные стены и хромая, жалобно скрипящая двухсотлетняя тахта; в рваных Курьерских карманах не только песок — ещё целый ворох баек. И одну из них нельзя не рассказать: любимая сказка Фортуны, ночи и безумия. Неудивительно, что странной троице понравилась именно она. Потому что я до сих пор толком не знаю, что это была за чертовщина. Работа Курьером оказалась богата на чудеса даже по меркам привычного к ним адепта Удачи. И ведь на дырявую от пуль память не пожалуешься. Конечно, если однажды воспоминания от этих пуль из головы вылетели, а потом внезапно решили вернуться — вперемешку, нагло толкаясь с новыми — то они становятся проблемой похуже заедающего затвора; превращаются в спутанный комок, свитую спиралью лозу из двадцать второго Убежища, ядовитую и шипастую. Любопытно разворачиваешь кольцо за кольцом, а дыхание сбивается — лишь бы за колючку не зацепиться. Да только не в голове дело. Совсем не в ней. Иногда даже сомнения поскрёбывали — а уж не сон ли это был? А то больно похоже. Сны, они ребята хитрые и вёрткие: сколько ты их спросонья не лови, не размахивай руками, останешься либо ни с чем, либо с лоскутным текучим рваньём, которое ни во что путное не свяжешь. И спросить не у кого. Не у Рекса же. У Буна?.. Нет, спасибо, у безумия есть свои пределы. Да и глупая это затея — ворошить кашу в чужой голове, не приведя в порядок свою. «Abyssus abyssum invocat», как любит говорить Аркейд, а что делать с совместным Буново-Курьерским мысленным бардаком, наверняка не знает даже Фортуна. Мед-икс. Это определенно мед-икс виноват. Но выкидывать слова из песни — кощунство, так что куплет этот будет спет, даже если рифма хромает и попахивает бредом: кто я такой, чтобы перечить строю подпевающих голосов? Так уж получилось, что в ту ночь — да-да, опять ночь! — я поцеловал Буна во второй раз. А ещё нарвался на очередные неприятности, спасибо любопытству. Нет, всё же дни запоминать незачем. Бесполезная трата времени: миля за милей, медленно ползущие тени кустов и камней, с каждым вздохом — скребок жары по нёбу. Или спешка — жгущая лазером, суматошная и наполненная выстрелами. Вот судьба и прячется от палящего солнца, предпочитает прохладу. А ещё та ночь пахла виной. Воняла даже; спёртой такой вонью, как от подгнившего мутафрукта. И это определенно вина, уж больно знакомый запах: Бун пропитался им с ног до головы. Да, напряжение и вина — вот чем был полон воздух в ту ночь. Но я лишь беззаботно ухмылялся и бормотал себе под нос угрозы Пип-бою, потому что в пустой простреленной Курьерской башке никакие проблемы, как и серьёзные мысли, надолго не задерживаются — их выметает хвостом Удача, не любящая незваных гостей. Но так уж ли беззаботно? А тахта эта — рухлядь. Пропахшая пылью рухлядь с пятнами чего-то подозрительного, но мы все равно пытались на рухляди этой усидеться; настольная лампа, чудо рейдерской инженерии, освещала гостиную: так и не удалось разобраться, как именно работал аккумулятор — на святом слове или от ругани. За заколоченным окнами чавкали тьмой сумерки, а Пип-бой в очередной раз глючил и вместо нормальной подсветки выдавал какое-то невменяемое светошоу. Напряженную тишину то и дело раскалывали надвое комментарии — ну не могу я молчать, когда чем-нибудь занимаюсь. «Тебя постоянно прёт», — как-то заметил Бун, и снова оказался прав. — Если не прекратишь упираться, я тебе заводские настройки верну, слышишь? «Я п-пьян, отст-нь от меня, пр-клятый». Этот кусок микросхем всегда казался мне живым. Ну а как же — единственный собеседник до прихода в Новак. Митчелл — доктор, не техник. Зачем ему трястись над простым наручным компьютером? Правильно, незачем. Вот коварная железяка и оставалась довольна. А тут — я: гляжу с восхищением, трогаю с благоговением, разговоры завожу. Но как удержаться? Чего только один корпус стоит: почти невесомый и не оттягивающий руку, которому не страшны ни время, ни радиация, ни вода с песком. Подкладка мягкая, перчатка удобная. А начинка… Про неё лучше не заикаться — две дамы и безумие хотят сказку, а не рассказ о процессоре и платах. И гад этот начал вести себя соответствующе — стал по-живому ненадежным. Или просто док подсунул мне пропащий и забытый несуществующими богами экземпляр, который даже руки Курьера починить не в состоянии. Ну а как по-другому объяснить внезапные зависания? «Дай-к подумать», — чесал затылок воображаемый Волт-бой в моей голове. Вырубание системы с последующей перезагрузкой? «О, скок я провалялся в отключке?» — бормотал он заплетающимся спросонья языком. А многочисленные глюки и баги наводили на мысли об электронных наркотиках, что действовали похлеще джета или психо. Но люблю засранца. Незаменимый он. Да и кто виноват, что этот истасканный Пип-бой виделся мне деревенщиной с соответствующим выговором, пропойцей и последним наркоманом? О чём я ему любезно и сообщал, копаясь в недрах схем и подкручивая V.A.T.S. Правда, выходило из рук вон плохо — из-за тумана в голове. Увы, но даже непрошибаемому адепту Удачи, которого мед-икс обычно не берёт, от двойной дозы становится не по себе. Ага, в ту ночь я ещё и пострадавшим был: ради веселья заскучавшая Фортуна пойдёт на всё, и порой её толстые намёки явно граничат с садизмом. У одного из живших здесь рейдеров оказался гранатомёт. А что может быть веселее стрельбы из гранатомёта? Правильно — стрельба из гранатомёта в здании! Вот и тот Шакал с татуировками на лысине наверняка так подумал. Под психо любая идея кажется весёлой, по себе знаю. Одного выстрела хватило: разнесло туалет и половину кухни, меня приложило затылком об стену, а в плечо прилетел здоровенный осколок зеркала. Дому бы от такого нам на головы рухнуть, чтобы неповадно было, да Удача подсуетилась — она же всё это затеяла. Бун тогда отделался одними ссадинами, поэтому просто сидел рядом: запивал застоялой Сарсапариллой кусок вяленого гекконьего мяса и изредка морщился — ссадины тоже болят, а стимпаков не осталось. Они всегда сыплются сквозь руки песком, эти стимпаки. Целебный порошок? Вариант, конечно, но им разве что подтереться — приложить к какому-нибудь синяку, и то потом всё онемеет напрочь. А почему стимпаков не осталось? Правильно, на меня всё ушло. И мало того, что и рта раскрыть на это не дали, шикнули только, так ещё мед-икс всадили тут же, прежде чем начать вынимать стекло и промывать рану. А звон в ушах и карусель перед глазами помешали сказать, что я часа за полтора до драки уже воткнул себе полный шприц — просто порой шурупы, что ввинчивались в виски постоянно, раскалялись сильнее полуденного песка, и терпеть такое не было сил даже у Курьера. Бенни-Бенни, и на что ты только выменял у Фортуны свою клетчатую пижонскую шкуру? И эта вторая доза — вот от чего было хуже всего: мысли путались и вязли в клейкой вате, руки с ногами грозились поднять бунт, а Удача противно хихикала где-то в стороне. Интересно, а на сколько доз меня хватит? Говорят, от пятой вырубает моментально, а после десятой можно и со Смертью в кости сыграть, она никогда не против. Или это из-за баффаута так? Четвертинка перед дракой — привычное дело. Втихаря от Буна, как и мед-икс. А то он однажды заметил — я такого страшного лица у него ещё никогда не видел. Мешать баффаут с мед-иксом? Да проще простого. Я без задней мысли делаю такие глупые вещи, которые другим обойдутся втридорога. Всё равно химия всякая почти не действует — пасует перед великим и ужасным адептом Удачи, жалобно поскуливая и не кусая за пятки отходняком. Один стаканчик спиртного смерти подобен, а вот немного турбо на пару с психо — и можно неспешно танцевать в драке, развлекая Госпожу изящными па. Это весело; иногда я даже смеялся. Стоили ли те удивленные рейдерские рожи того? Да, чёрт возьми. Но в ту ночь всё было по-другому — то ли звёзды сошлись не под тем углом, то ли шалила всё скучавшая Удача. Госпожа, официальное заявление: Ваше чувство юмора, кхм, сосёт. Тогда, кажется, ещё и часа не прошло. У меня со временем проблемы — как после мед-икса с баффаутом, так и после джета или турбо. Не то тянется жвачкой, не то несётся пулей, и даже цифры не помогают, уж больно коварные: любят пошутить и поменяться местами; мы с Фортуной начинаем считать вместе, но почему-то неизменно расходимся в секундах. Но за час — нет, за час вине никак не выветриться, а напряжению уж точно не уйти в землю. Но и так неплохо: вина с напряжением всё же лучше того, чем здесь воняло на самом деле. Да за час даже взрытый песок не остынет. Луна, бьюсь об заклад, всеми силами пыталась превратить его в лёд, но шестьдесят грёбанных минут — в самом деле очень мало. Её нашёл Рекс: заскулил из дальней комнаты, почти чулана, где она лежала на куче какого-то тряпья, съежившись в комочек — прижала к груди острые коленки, обхватила их судорожно. Кружилась голова и дрожали ноги, но я потащился вслед за Буном, потому что было любопытно. Остро пахло мочой и третьей жизнью — впавшие глаза с точками зрачков и сеткой лопнувших сосудов полыхали отчаянной, знакомо-чужой зеленью, и Удача деликатно кашлянула. Не любит она извиняться. Ничего, Госпожа, мы привыкшие. Нас она не замечала: лишь мелко дрожала и тихо, почти неслышно хныкала сорванным шёпотом. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… Не отреагировала и тогда, когда мы осторожно попытались поднять её, только обмякла в руках покорной куклой. Сколько ей, уж и не определишь — не по лицу с грязными разводами и не по колтунам спутанных волос. Тощая, с выступающим роялем рёбер, будто сейчас сломается с сухим треском, как ветка мёртвого куста. Исколотые предплечья — сплошной синяк, а лохмотья не скрывали внутреннюю сторону бедёр с потёками засохшей крови и спермы: Бун со странным выражением лица отвернулся, и было видно, как напряглись жилы у него на шее. Будь здесь Аркейд — точно бы смог помочь; а может, и просто развёл бы руками, мол — ничего не поделаешь. Но Аркейда здесь не было. Мы тоже пытались что-то сделать, когда стряхнули оцепенение. Бун очнулся первым: перенести на тахту, осторожно проверить, нет ли глубоких ран, попытаться напоить. Мне чужие судьбы неведомы — своей хватает с лихвой. Фортуна никому не раскрывает карты, а если кто и попробует нос сунуть, то это будет последней его глупостью. Но когда она наглоталась из фляги воды, благодарно всхлипнула и вдруг неестественно обмякла, на ум невольно пришло — и правильно. Жестокая мысль, странная мысль, но я кожей чувствовал, без лисьих подсказок на ухо: так — правильно. Она просила совсем не о том, чтобы её не трогали. Но на мгновение, то самое правящее порывами мгновение, с силой навалилось ощущение-осознание, каково это — быть виноватым. Неважно, своей виной, чужой, реальной, надуманной; просто ощутить липкую удавку, что крепко затягивается на горле, оставляя дёргать ногами и хрипеть. И как только Бун с этим живёт? Ржавая лопата с обломанным черенком валялась на крыльце, а земля на заднем дворе рыхло и легко поддавалась, будто ей далеко не впервой. Мир сам по себе бесцветен. Но в мире есть мерзости, о да. И иногда, когда Фортуна отвлекалась или просто сонно клевала носом, начинало казаться, что Пустошь состоит только из них. Кривой крест из двух тонких палок. Халтура? Роскошь. На Пустоши — роскошь; моя могила была хуже. Те рейдеры не получат и такой, уж я-то позабочусь. — Спи, милая принцесса. Спи, убаюканная пеньем херувимов. Голос хрипло каркал облачками пара; тошнило. Петь — нет, петь я бы тогда не смог. У ноги тихонько скулил что-то по-собачьи Рекс; хотя нет, очень даже по-человечьи скулил. Откуда-то сбоку удивленно сверкнули в мою сторону стёкла очков. Я не знаю — не помню? — как правильно хоронить. Курьеров такому не учат. Но. — О, тихая, ласкающая ночь, Ночь тёмная, приди; Возьми её безжизненное тело И разбери на мириады звёзд — И так прекрасен станет лик небесный, Что каждый будет в ночь влюблён, как я, Навеки позабыв о блеске дня. Будь милосердна к этой девочке, Ночь. А Бун — Бун стоял рядом. Наверняка хоронил вместе с этой девчонкой Карлу, тело которой… А гуль знает, что стало с её телом. Хоронят ли легионеры рабов? Сжигают, стаскивая в кучи? Отдают псам? Надо было Цезаря спросить, тот бы удивился. Вот и Бун, наверно, гнал от себя эти мысли. Нехорошие они потому что. Такие мысли лишь травят, как облучённая и сгнившая еда, кислотой разъедают рассудок, а пользы от них — нет пользы. Но когда стоишь по пояс в свежевырытой могиле, с холодной землей под ногтями и на лице, никакой солдатской выдержки не хватит. Вина пожрала ночь, разрослась до размеров Мохаве и осела плотным пологом над одиноким старым ранчо, где раньше жили рейдеры: влезла в окна через досочные щели, заполнила до потолка, грозясь погнуть стены. Я отряхнулся от неё, как вынырнувший на берег пёс, и принялся копаться в Пип-бое; Бун же продолжал ею дышать — виной, душной и забивающей лёгкие гнилью. Есть немного вещей, о которых мог бы жалеть Курьер; я ничего не мог поделать с Буновой виной, и это определенно могло бы быть одной из тех вещей, о которых жалеть стоило. От густого и вязкого, как кровь кентавра, воздуха голова кружилась только сильнее; всё ещё мутило. Казалось, руку протяни — увязнет. Душно — но не обычной Мохавской духотой, а той, что клубится в горле горячим паром и прижимает пудовым весом к полу. А может, это всё странный зверь под рёбрами, что глодал их изнутри и царапал внутренности, тревожа меня и раздражая Удачу — ведь его, как вину, просто так не вычешешь. Даже ухмылка Шестого порой бывает натянутой: он тоже всё-таки человек. Да и сколько ты вину не стряхивай, шерсть всё равно остаётся влажной: ладони касались тёплого бока Пип-боя, а ощущали тонкую плёнку кожи. Курьеры же не должны сожалеть? Не должны же, да? Фортуна предпочитала отмалчиваться. Слышно было, как Рекс деловито шуршал и всхрапывал в одной из комнат, где находился склад уже мёртвой шайки — потом, помнится, нашел там какой-то тайник. Бун же сидел с таким мрачным, смурным и напряженным видом, что я и не пытался заговорить — не потому что боялся, просто смысла не видел. Той ночью не помогла бы даже глупая болтовня Курьера, а уж душную угрюмость и руками нельзя было разогнать, не то что словами. Да даже песня бы не помогла, чего уж тут. Спать? Что за глупости — только отдышаться после марш-броска и недавнего концерта с гранатомётом. А то, что туман с ватой в голове перемешался, так это для адепта и Курьера мелочи. Нет покоя грешникам: отоспимся, когда вернемся в Вегас. Да и рейдерские недобитки могли вернуться — кто знает, сколько их тут жило. А мед-икс-то не вечный. Двойная доза, да, но тогда я уже здорово успел к нему привыкнуть, перегнул палку, переборщил, незаметно и неожиданно для себя. Даже адепты иногда ошибаются, а Фортуна меня то ли решила проучить, то ли пожалела, то ли захотела позабавиться — кто знает? Сперва плечо начали кусать кротокрысы. А минут через пятнадцать оно — разворошенное гнездо миниатюрных касадоров: они заползают под кожу и нещадно жалят; щиплет, жжёт и ноет, как от яда. Но туман в голове не развеивается. Наоборот, от боли соображаешь ещё меньше. В боли нет ничего плохого; порою с ней даже веселее. Да и терпеть её — тоже не самое сложное дело. Но именно от этой боли, непонятной, тянуще-ноюще-острой, хотелось разгрызть в крошево зубы и залезть на стену; хотелось взвыть, хотелось… Ещё мед-икса. Теперь-то понимаю, что лезть в рюкзак за шприцом на виду у Буна — та ещё глупость. Но тогда было совершенно плевать. Только одна мысль: касадоров и кротокрысов из плеча надо вывести. Или успокоить, если вывести не получится. Так что чужой голос стал неожиданностью: — Ты чего удумал? — «Порвалась дней связующая нить, как мне обрывки их соединить»?.. Мед-икс. Касадоры. Мед-икс. Кротокрысы. Мед-икс. Где-то секунд через пять дошло, что рюкзак у меня из рук вырвали. Ещё через пять — дошло перевести взгляд на Буна: тот, судя по короткому проклятью, уже оперативно вытащил и пересчитал оставшиеся шприцы. Когда он подался вперед, я тоже не понял — горячая рука легла на плечо; мозолистые пальцы — по скулам: скупо, бесцеремонно, размазывая грязь. Приподняли веко левого глаза, а после — ладонью на лоб. Он дернул щекой. Чертыхнулся. — И давно? — Что? Вздохнул. Тихо, как маленькому ребенку, принялся объяснять: — Давно ты втихомолку мед-икс колешь? Непроизвольные спазмы, зрачков почти не видно. Намешал с чем-то? Мучительные попытки вспомнить. — Баффаут. Четверть. Снова чертыхнулся. Он так кого-нибудь нехорошего призовёт. — И когда только умудрился… Не отличишь ведь, придуриваешься или под кайфом. Голова кружится? Мысли — расползшиеся по округе радтараканы; каменная маска Бунова лица напротив. Рядом. Удивительно: всегда далеко, всегда дистанция, если только не кипит воздух и не хлещет кровь — а вдруг кинусь? Недельная щетина — у нас обоих; морщины между нахмуренными бровями. Их что, больше стало? Правая щека — желто-красная от света, на другой лишь темные отблески. А ему идёт. Вздох. Кровь — от заляпанной футболки. Вздох. Кисло — потом. Вздох. Что-то тягуче-масляное. Запах ночи? Запах Буна? Ну почему не сигареты, Фортуна? Безумие знакомое, безумие простое, безумие лёгкое. Зачесалась ладонь. — Не-а. Всё о-о-кей. Побаливает чуть, но чипсы всё мигом испра… — И нахрена тебе столько, а? — горсть шприцов под нос, пустых и целых. — Голова. Бун прищурился. Под очками. Наверняка прищурился. — Больше никакого мед-икса. Вернёмся — пойдешь к Усанаги. Детоксина у нас не водилось; только противоядие в маленьком пузырьке. С тех пор, конечно, водиться стал. Сдавленный кашель — шприцы полетели куда-то подальше, в самый угол. Усанаги? Нет. Никаких докторов. Никаких. Короткое дёрганье головой — молчаливый протест. А по спине — знакомый холодок. Радостные хлопки Удачи. Снова, да? Госпоже всё ещё скучно? Ну что ж, значит, мне тоже; а в таких случаях выход только один: поддаться порыву. Даже касадоры притихли — от адреналина, не иначе. Буну моё дёрганье не понравилось. Но в ответ ему сказать нечего, так что он решил наконец-то отодвинуться. Поздно. Теперь моя очередь делать резкие движения. Пальцы — шелушащаяся кожа и обгрызенные ногти — на чужое плечо. Вырез грязной футболки — оттянуть свободной рукой на себя: если постараться, то можно свернуть ему шею. Он ведь этого всегда ждал? От чокнутого и непредсказуемого меня? Но этого он ожидал ещё меньше. Так что выбор очевиден. Я — из тех идиотов, что тычат палкой в бешеную собаку до тех пор, пока та не вцепится им в горло. Горечь. Снова горечь — на губах. Интересно, она всегда с ним была? Или это — горечь от горечи Биттер-Спрингс? В этот раз распробовать чужой вкус удалось чуть подольше. Всего на одно мгнове… СКРИ-И-ИП! — это тахта: завопила истошно, когда меня оторвали и с силой на неё швырнули. Смех — в унисон со звонким лисьим хохотом — сдавленно булькнул и прервался: сверху навалилось что-то тяжёлое и невыносимо горячее. Жгучая хватка пальцев на горле: давящая на челюсть, натягивающая кожу, аж зубы щёлкнули. Сильно, но не больно. Лишь угрожающе. — Предупреждал же. Не. Стоит. Так. Делать, — не дрогнуло ни единое слово. И лицо тоже не дрогнуло, ни на миг. Спокойно и выверено. Тихо. Слишком тихо. И железная хватка на горле — допрыгался. И плевать ему, что недавно меня же и латал, что сам весь в синяках, что мы до смерти усталые. Он забыл об этом; я забыл и подавно. Бун вышел из себя. Прекрасно. Обжигающая волна возбуждения прошила тело и смешалась с любопытством — острым, как осколок микросхемы. Что было первым? Что породило второе? А кто ж его знает. Но меня надули: это не бабочки. С уханьем падающие вниз булыжники, взрыв плазменной гранаты или эпицентр ядерного гриба — нечто подобное, совершенно другое, но никак не бабочки. За окном смеялись искры звезд, взметнувшаяся пыль танцевала тенями неистовые пляски на стене, а Удаче все ещё было скучно. Та ночь молила о чём-то странном; никак не хотела помнить, что было часом раньше. Мы оба молили ночь о чем-то странном, молча и сами того не зная. Взывали собственным беспокойством и виной к выдуманным богам безумия — лишь бы перебить воспоминания, прилипшие к изнанке век, осевшие на язык чем-то кислым. Я понимал, что это было. Бун тоже понимал, не хуже. Ответ ночи, ответ богов, отчаянная попытка зацепиться пальцами за скользкий склон. План Удачи? Нет. Мы сами. Сами, всё сами: не ведая, давясь виной, захлёбываясь напряжением. Всего-то стоило — обмякнуть, отшутиться, показать язык, свалять дурака. Всего-то. Но я же Курьер; и говорил уже, что меня много раз называли странным? «Если это и безумие, то в своем роде последовательное». Я не датский принц и даже не притворяюсь, но безумия наши неуловимо схожи. Моё — тоже весьма последовательное. Оно говорило: Продолжай, гуль тебя дери. Оно говорило: Ты знаешь, что нужно делать, сукин ты сын. Моё безумие говорило голосом Удачи. И я зарычал. Пусть и сдавленно, пусть и хрипло, пусть и слишком похоже на кашель. И я ударил. А Бун ударил в ответ. Пусть и с опозданием, пусть и сперва слабо, будто на пробу. Да, мы начали драться. Глупо, бессмысленно, как два подростка. Нам нужна была эта драка — до разбитых губ, вывихнутых челюстей и содранных костяшек. Она была нужна Буну. И мне тоже нужна. Не драка — грызня. Грызня двух псов на свалке. Не за еду даже, просто блохастая шесть чешется слишком невыносимо. ХРЯСЬ! — это стена, в которую меня с силой швырнули. ЗВЯК! — это лампа. Потемнело. Резко запахло разлившейся Сарсапариллой. ТР-Р-Р-АХ! — это кучи мусора под нашими спинами. Дрался Бун тоже тихо: не рычал, не ругался, сквозь зубы воздух с шипением не втягивал. Лишь дышал тяжело и скалился, теперь уже знакомо. Мы молча катались по полу и мутузили друг дружку с упоением обдолбавшихся Чертей. Очки и берет с Буна давно слетели, но его лица я не видел — лишь оскалившийся рот, в который до крови хотелось вцепиться. Гудели кулаки, гудело тело, по щеке текло что-то липкое. Мыслей — нет, они вылетали с ударами. Это как песни. Это как чипсы. Может даже лучше. Для той ночи — лучше. А что случилось потом, я до сих пор не смогу сказать точно. Вот Бун снова умудряется схватить меня за горло, а я — нет, я не ударяю в ответ, я впиваюсь зубами в жесткий рот, пока пальцы подбираются к чужой ширинке; подстрекаемый собственным любопытством, безумием, Фортуной и насмешливостью ночи. А дальше — дальше всё, провал: яростная круговерть из обрывков воспоминаний, которые суперклеем сцепились в комок и не имеют никакого смысла по отдельности. Грёбанные джунгли колючек. Спроси сейчас, и я отвечу — идите к чёрту, мне больше не надо. Девятая жизнь слишком короткая для такого, слишком последняя. Уж очень безумно, даже для меня: легче в оголённые провода вцепиться или руку в костёр сунуть. Жарко. Очень жарко. Душно — и хорошо. Рычание — раненого койота, безнадёжное, злое; пальцы о пальцы, зубы о зубы, зубы о кожу — чтобы выгрызть вину; в голове — звон, звёзды на небе и звёзды в животе. Каждая секунда — тянется намотанными на руку волосами. Каждое мгновение — приостановиться, отдышаться, перевести дух. Вдох, вдох, вдох, выдох… Выдох? Горячо — и липко; жжёт пальцы, палит огнём. Какая-то отчаянная ярость, задыхающаяся, безумная; тихая словами и оглушительная — сердцем в ушах. Безумие пляшет, Удача смеётся. Ругательства: зло и отчаянно, выкинуть из головы всё. Что-то лопается — оглушительно, хрустом сломанной кости, и время снова несётся вперёд. Сумасшедшая ночь, сумасшедшие люди. Плоть о плоть; лихорадочно и грязно, воняет виной и бессильной злостью, но — хорошо. На шее — колючая проволока, всё уже и уже, но — хорошо. Я странный, но что может быть странней? Слишком жарко, слишком душно, слишком… Слишком. Очнулся я от смеха. Собственного хохота, от которого весь жар исчез так, будто его и не было, а барабаны в ушах резко смолкли. Смеха, а ещё — боли. Каждый вдох железным штырем протискивался в горло, слюна выжигала трахею плазмой, а разбитые опухшие губы мучительно было облизывать. Но жалел ли я? Упаси Фортуна! Это одна из тех вещей, о которых жалеть не стоит. Но и повторять тоже. Буну досталось не меньше моего; в темноте было плохо видно, но оказалось потом, что я ему нос разбил. Лицо у него — камень. На миг мелькнуло что-то — остатки оргазма, наверно — но нечитаемая гримаса вернулась быстро. Ночь укуталась в свое покрывало, ха. Сверкнула на залитом кровью небосклоне падающая звезда, да так и погасла. И если б не этот комок, я бы знал, какие у него глаза. Очки улетели сразу же, так что точно видел. Видел, когда он… Но чёртова темнота и чёртов комок, который не разлепишь, не разберешь. Я пытался — много, очень много раз, но то увязал в самом начале, то напарывался на колючки. Бун отшатнулся и встал; попытался утереть льющую из носа кровь тыльной стороной ладони, да только размазал ещё больше. Застегнул штаны, отыскал валяющиеся на полу очки с беретом и сел на дальний край тахты. В мою сторону не глядел. Грудь — тяжело и часто вздымалась, а на кистях — четкий рельеф побелевших костяшек. И будто совсем побоку, что вырубилась лампа и не видно ничего. Может, ему просто так легче. Вина выгорела, обратилась в пепел и смешалась с раскиданным на полу хламом. Напряжение никуда не делось, но оно было другим — воздух от него потрескивал, будто только и ждал, чтобы наполниться до краёв, хлынуть в рот бурей, пахнущей кислотой и едкими испарениями. Быстрое дыхание — загнанного зверя, побитой шавки; отдавало болью в горле и груди, никак не утихомиривалось. А вот приятная истома и адреналин помахали ручкой: касадоры с кротокрысами вернулись и привели с собой когтей смерти. Плечо взрывалось болью, каждую секунду — по новому; в симфонии с ней заныли ссадины. Привычно заломило виски, до скрежета зубов и желания расколоть череп камнем. Мелко трясло, кожа покрылась испариной. А после прикосновения к левому глазу не удалось сдержать шипения. Фингал, что появился на утро, держался долго, как и лиловые следы от ладоней на шее. Никак не хотели сходить эти напоминания о маленьком двойном безумстве, слишком уж были упорные. Снова захотелось мед-икса, потому что — ну нельзя же так. Пусть и эрзац, пусть и временный. После такого, конечно, и помереть не жалко, но мне ещё рано. Просто это было… ух. И в самом деле слишком. Фортуна, что со мной не так? Звезды в тот момент определенно смеялись, только уж не знаю, над кем именно. В тот момент я вообще знал непростительно мало. Это был, пожалуй, лучший за девятую жизнь порыв, из тех, по которым жизнь и именуется. Когда кипит мальчишечья кровь и за пазухой лежит подарком Госпожи чуть надкусанная буханка жизней, безумства выходят гораздо красочней; но марку держать ещё удаётся. А Буна тоже понять можно. Он же никогда не срывался: то ли не умел, то ли просто не позволял себе, считал роскошью. Поэтому и отреагировал так — впору схватиться за голову и задуматься, когда собственное тело выкидывает подлянку, а разум показывает воле средний палец. Для меня это было… интересно. Нескучно. Любопытно. Но — слишком. Мускусный запах, тяжёлый и терпкий, смешался с Сарсапариллой и теперь висел в воздухе вместо вины, душил вместо неё горло; но был куда приятнее её вони. Начало стягивать кожу на левой руке — подсохло размазанное по ладони предсемя и сперма. Из колючек памяти удалось выдернуть ярко только одно: в какой-то момент, когда стало сложно не сбиваться с ритма, а пальцы соскальзывали — их просто не хватало — Бун обхватил мою ладонь с другой стороны. Ещё и куртку запачкало, отлично. Стёр с неё немного спермы — моей, Буновой? — растёр между пальцами. Не удержался, на вкус попробовал. Непонятно. Как и всегда: ни горько, ни солено, со слабой кислецой. Ещё и полный рот кровяной ржавчины мешался. С предсеменем-то всё понятно: на вкус оно такое же, как и на запах, только липкое. Куда уж проще? Нет, всё это — определенно шутка. Удача, уж не твоя ли работа, а? Вроде ничего такого. Ну подрались, ну подрочили, ну подрочили вместе. Бун, конечно, выглядел так, будто готов меня застрелить, а я себя вновь родившимся чувствовал — если б не договор, то впору думать, что началась десятая жизнь. Но разве это важно? Глупое хрипящее хихиканье вырвалось невольно и сломало напряжённую атмосферу напрочь: — It's stupid to be mad about the boy… Нет, не так. И всё же не видно ни хрена. Пришлось встать, подтянуть штаны и включить пип-боевскую подсветку — та для вида поломалась и всё же засветила нормально. Вырезанная в форме Буна статуя не шевельнулась; напряглась только всем телом, да и продолжила неотрывно глядеть куда-то в пол. — Everybody's got the fever That is somethin' you all know Fever isn't such a new thing Fever started long ago. Петь дальше не вышло — горло снова запротестовало атакой надсадного кашля. — Гха-кх-кх-х… хм-м… А чегой-то у меня штаны расстёгнуты? — сделал удивленные тон и лицо, когда уселся на другой край тахты и затянул ремень. — И рука в каком-то… Эй, мы чего тут творили? Не, не отвечай, и знать не хочу. Слова будто через колючую проволоку продирались, больно, до слёз; но я продолжал надсадно высипывать их, потому что неправильно это — тащить эту ночь дальше. Бун ведь обрывать совсем не умеет, не научился; так и волочит всё за собой, на горбу. Ни один мускул не дрогнул на чужом лице; стало ясно — попытка с треском провалилась. — «Что ты — мой грех, и ты — мой вечный ад»… Ладно, забудь, мужик. Ничего не было. Из дальней комнаты выбежал Рекс — довольный собой, наверняка хотел тайник показать, — но тут же замер и поджал хвост; съёжился весь, заскулил: тоже странное напряжение почуял. Да и всё остальное, наверно, почуял тоже. Перевёл взгляд на двух своих людей-дураков — понимающий, осуждающий такой взгляд, мол, вы чего тут без меня учудить успели, а? Так и хотелось виновато развести руками: «Да, дружище, иногда люди глупее собак». За ту ночь Бун больше не произнес ни слова. И на следующий день тоже. Только широкая спина впереди непривычно древенела, натягивалась в прямую, как рейдерская растяжка. Казалось — сейчас зазвенит струной. Но камень звенеть не умеет, и не повелителям ночи под силу это исправить. А я бодро шагал, подпевал радио и изредка трепал Рекса по холке, как ни в чём не бывало. Потому что уже не помнил. «Забудь» — значит в самом деле забудь, в чем проблема? Так у меня и опыт большой в забывании, не впервой же. Даже если б хотелось помнить — не получалось, з-зараза. Да и было из-за чего париться — это ночь, и это Пустошь, на которой дозволено всё. Эта парочка взвыла дуэтом, и нам не оставалось ничего другого, кроме как взвыть им в ответ. Да и может, необходимо это было, иначе мы бы просто поехали от вины. А в моём случае — куда уж больше? Волноваться из-за прошлого, обдумывать его, пытаться насильно за собой тащить — вот глупости. Прах к праху, прошлое к прошлому, иначе оно взберётся к тебе на спину, вцепится — не стряхнёшь. У меня, вон, прошлое приручённое: пусть и врывается резко, но потом идёт рядом и не мешается. Как случайный попутчик: есть — хорошо, нету — и ладно, мне и без него нормально жилось. За будущее тоже волноваться незачем. За настоящее, за данный момент — ещё куда ни шло; это понять можно, ведь оно прямо сейчас, в эту секунду, не раньше и не позже. Настоящее — это судьба. А прошлое с будущим — так, старые байки и гадания на костях. Бун медленно сходил с ума — та ночь была первым симптомом. Я неизлечимо болен и крайне заразен; шестое чувство предупреждало всех остальных, вот они и держались подальше, прислушивались к здравому смыслу и интуиции. Все, кроме, может, Вероники. Но Бунова интуиция — забитая до краёв пепельница. Неудача опутала его таким плотным коконом, что оставила в глухой тишине; и пусть он был правдивым ночным владыкой, ещё он был и твердокожим глупцом, опасности не чуявшим, хотя та ему чуть ли под нос не тыкалась. Самоубийца, идущий не в том направлении. Он говорил держаться от него подальше, не зная, что из нас двоих гадюка — я. И ни он, ни я не поняли, что в Новаке наступила точка невозврата, Рубикон, растянувшийся на остаток девятой жизни. А когда догадался я, оставалось лишь усмехнуться и исполнять обещания. Госпожа знала, как обеспечить себя зрелищем. А если совсем по-простому: это Пустошь, шальная пыльная Пустошь. Вот и всё. Да, у него была жена, и жена беременная, пусть сейчас и мёртвая. Но мы бродили туда-сюда уже довольно долго, а Бун, даже будучи собой, всё же человек. Сколько ему — двадцать пять, двадцать семь? Так-то. Люди, даже самые нормальные с виду, порой хотят чего-то странного. Делают странное. А Пустошь стирает грань между нормальным и странным, ведь она не Старый Мир, и что ей до его правил и морали? В моём мире, мире Пустоши, всё может быть: и рейдеры, и рабы, и новый Цезарь, и говорящие мозги, и даже я, живой от пары выстрелов в упор. Так почему же в этом мире и Буну не делать странные вещи, изредка хмыкать в намёке на смех, и не только слушать, но и прислушиваться? Это начиналось как безумие, продолжилось как безумие, и закончилось… А кто сказал, что оно должно заканчиваться?