Кафедра секс-магии

      В спальне Терновника, мягко освещенной мерцанием свечей, царила атмосфера задумчивого покоя. Невидимые лары, домашние духи из иного мира, незаметно шуршали, поднося на хрустальных подносах изысканные блюда: запеченные на огне овощи, медовые соты, изящные вазочки с легкими закусками. В воздухе витал тонкий аромат специй и сладостей — Терн уже пообещал духам часть своего фирменного медового пирога с орехами в знак благодарности.       Время клонилось к позднему ужину. Терновник, уставший после долгого дня, наполнил два бокала красным эльфийским вином. Терн откинулся на спинку кресла, его лицо выражало спокойствие, но он чувствовал напряжение, исходящее от Ризара. Некромант медленно вращал в руках бокал, не прикасаясь к нему. Его лицо было мрачным.       Ризар отставил бокал, его взгляд остановился на мерцающих свечах. Голос звучал ровно, но в нём слышалась скрытая боль.       — Терн, скажи, что ты знаешь о Красных скалах?       Терновник вздохнул, покачал головой. Лицо его помрачнело.       — Знаю только то, что рассказывал Маахес. Операция Ордена Врат и вашей Гильдии… уничтожение демонолога, у которого был какой-то опасный артефакт. Маахес командовал, а вы с Касарином… это была ваша первая встреча с ним, да? Жестокая схватка… рыцари смерти… Ты помнишь?       Ризар сжал бокал так сильно, что костяшки побелели.       — Касарин… он отвлёк их, чтобы я успел телепортироваться. Его тело… так и не нашли.       Терновник кивнул, понимающе. Грусть отразилась в его глазах. Он знал, как тяжело это для Ризара.       — Этот демонолог… один из главных в Братстве Неразрывных Цепей. И артефакт… это не просто какая-то вещица. Реликвия моего рода, принадлежавшая Харану Алазарису. Понимаешь, насколько это опасно? Вещь из Измерения за Барьером, невероятной силы… в руках отступников. Мы пытались понять, как они достали такие вещи, как масштабна их сеть… — Терновник замолчал, взгляд его потух. — Мы даже представить себе не могли, насколько глубоко они зарылись.       Ризар молчал, уставившись в одну точку. В воздухе повисла тишина, густая и тяжелая от невысказанного.       — Ты искал его долго, — проговорил Терновник, выбирая слова осторожно, — прочесал все вместе с поисковыми отрядами. Но между магами-побратимами есть особая связь, знаешь? Смерть одного чувствует другой. А ты… Ризар, ты Мэтр. И для некроманта… ну, это не совсем обычно — так цепляться за чьё-то тело, рисковать ради… подтверждения очевидного. Вы используете духов как инструменты, без их воли и разума. Даже если бы нашёл тело… превращение Касарина в мертвяка ничего бы не изменило. Только душа бы мучилась, не находя покоя.       Ризар залпом выпил вино. Его лицо, обычно мягкое и добродушное, стало резким, напряжённым. В голубых глазах, похожих на тающий весенний лёд, мелькнуло что-то сложное и нечитаемое.       — Я почувствовал его смерть через час после того, как вышел из портала, ты прав, — прошептал Ризар, взгляд его устремился вдаль. — Но наша связь не прервалась. Должна была, по всем законам магии. Нить оборвалась, но я периодически ощущал его присутствие, в этом Измерении. Не могу объяснить… сначала я думал, что он жив, на грани… но чувство было верным, мой побратим умер. Я считал, что схожу с ума, что мне это кажется. Ходил к лекарям, ничего не нашли. Абсолютно здоров. Через пару месяцев после Красных Скал это стало случаться реже, но…       Терновник наклонился вперёд, брови его сдвинулись в задумчивом выражении. Голос был тихий, но в нём слышалась настоящая тревога.       — Ризар, это всё ещё продолжается? После всего этого времени?       Ризар вздохнул, звук был тяжёлым. Он потёр переносицу.       — Извини, Терн. Редко, но да. Невероятно. Прошло столько лет… Это как сломанный амулет связи. Чувствуешь, что кто-то пытается пробиться, но ничего не разобрать, словно слова заглушает помеха. Иногда кажется, что я могу определить, где он… Касарин… но всегда слишком поздно. Я приезжаю, а там ничего. Никаких следов.       Терновник откинулся на спинку кресла, постукивая пальцами по подлокотнику. Он принюхался, лицо стало сосредоточенным. Он знал, что его чувствительность к магии смерти ослабла, а Ризар всегда был мастером самоконтроля, но сегодня он решил попробовать. Это был первый раз, когда он так внимательно изучал магическую ауру друга.       — Ризар, ты не против, если я попробую кое-что проверить? — спросил Терновник, голос его был мягче. Он немного приблизился.       Ризар удивлённо поднял брови. Он явно не ожидал такого.       — Н-нет, — удивлённо ответил Ризар, совершенно не ожидая такого. Конечно, после определённых событий и истерики Вирика (после того, как эромаг обманул его с помощью аромамагии), на кафедре все знали особенности маговосприятия Терновника. Дальше их кафедры эта информация, естественно, не распространялась. Мэтру всегда было интересно, как это работает у синестета, но он никогда не лез с настойчивыми расспросами, уважая его личное пространство, зная, что Терн не любил эту свою особенность. — Но я уверен, что снимать мои щиты будет не самой лучшей идеей, после всего того, что с тобой случилось. Уголки губ Терновника приподнялись в едва заметной улыбке.              — Тебе ничего снимать не нужно, — заверил он, втянув носом воздух. Он приоткрыл рот, приготовившись к эксперименту.       Пока некромант пытался переварить сказанное, эромаг продолжил эксперимент, внимательно прислушиваясь к самому себе, чтобы в случае малейшего дискомфорта прекратить. Запах магии смерти на самом деле был не таким, как кто-то мог бы себе представить. Терн мог бы назвать его меланхолично-красивым, подобным последнему вздоху осени. Это не запах гниения, а запах уходящей жизни, спокойного перехода.       Аромат влажной, уже остывающей земли, пропитанной запахом прелых листьев (не гнилых, а именно прелых — с их сладковато-терпким, немного пряным мотивом). К этому добавлялся запах сырой древесины — не свежей, а старой, выветренной, с лёгким оттенком смолы. В сердце аромата — нежный запах вянущих цветов — не резкий и дурманящий, а тихий и утончённый. А завершал композицию едва уловимый аромат спелых яблок — словно напоминание о кратковременности жизни и её сладкой прелести.       У Терновника слегка закружилась голова от незнакомого, завораживающего букета запахов, как всегда бывало, когда он сталкивался с новым видом магии. Каждый оттенок амбре имел своё значение, но из-за неопытности именно в специализациях Ризара, Терн не мог точно определить, что к чему относится.       Но синестет, естественно, знал, как ощущается связь между побратимами в уникальном аромате мага. У Ризара такого не наблюдалось. Вообще, эромаг никогда не сталкивался с такими последствиями кровной связи, как у Мэтра. Такая магическая связь всегда обрывалась со смертью одного из связанных, не важно, что это было: брак, побратимство или магическое рабство. Лазурные глаза эромага потемнели от грусти; он уже подумал о том, что Ризар действительно принимает желаемое за действительное.       Потерять побратима, лучшего друга с детства и боевого партнёра — тяжёлая утрата, которая терзала сердце даже циничного и идущего рука об руку со смертью некроманта. Даже если эта рана давно зарубцевалась и не кровоточила, она время от времени будет напоминать о себе.       Их взгляды встретились, и Ризар всё понял. Но синестезия, позволяющая ощущать магические связи как определённые ароматы, не лгала. Никаких призрачных отголосков, никаких призрачных ароматов. Только пустота. Эромаг почувствовал, как по его спине прошла дрожь — не от холода, а от осознания необратимости потери. И он неосознанно перенёс её на себя и своих супругов.       Ризар, словно отражение страхов Терна, стал ещё более усталым и подавленным. Его обычная энергичность исчезла, сменившись какой-то вялостью, бледностью. Даже обычный лёгкий насмешливый блеск в глазах потух. Эромаг понял, что Ризар наконец-то столкнулся с жестокой реальностью: Мэтра Касарина не было. Не было ни живого, ни в виде призрака.       Эта утрата, даже для некроманта, ощущалась огромной и невосполнимой. Не только как потеря близкого человека, но и как разрыв глубокой магической связи, выкованной годами совместных приключений и боёв.       И Терновник уже открыл было рот, чтобы сказать хоть что-то, чтобы отвлечь друга, но внезапно ощутил на языке знакомый металлический привкус. Он замер, сузив миндалевидные глаза и придвинулся к некроманту ещё ближе, чтобы быть уверенным, что ему не кажется. Это сложно было описать словами; синестет впервые ощущал признаки связи между кем-то не через аромат, а вкус. Но это была именно связь, и привкус этой магии был хорошо знаком Терну — магия разума. Ризар нетерпеливо переспросил, стараясь скрыть надежду, прорывающейся в его голосе:       — Что такое? Ты что-то узнал?       Терновник оборвал его резко, стараясь сбить накал ожиданий:       — Я не уверен. Обычно, когда маги связаны, я чувствую отголоски их магии, как запах. У тебя… есть связь, но я не могу определить, с кем. Не могу «услышать» другой конец. Возможно, то, что я чувствую, даже не связано с Касарином. Магическое побратимство обрывается со смертью одного из магов. Это явно не оно.       Ризар молча слушал, лихорадочно соображая. Затем выражение лица Терновника изменилось. Его взгляд стал пронзительным, лазурные глаза похолодели, лицо словно застыло в бесстрастной маске. Он стал выглядеть совсем не как обычно легкомысленный и позитивный эромаг — его черты заострились, стали резкими, напоминая скорее Перворожденного, существо совершенно чуждое человеческим эмоциям. Даже волосы казались другими — темнее и строже.       — Ризар, у каждого есть свои тайны. Но… ты мне нравишься. У меня давно не было друга, как ты. Поэтому я рискну. Я кое-что проясню, помогу тебе подумать в нужном направлении. Но только под клятвой. Клятвой о неразглашении, и что ты не будешь копать дальше, чем я тебе скажу. Ничего обо мне, ничего о Маахесе, — голос Терна стал необычайно спокойным, словно звук горного ручья. Он был одновременно успокаивающим и завораживающим.       Голубые глаза Ризара вспыхнули опасным светом — не гневом, а скорее внутренним конфликтом. Терновник стоял спокойно, ожидая ответа, и это напряжение, эта тишина давили на Ризара сильнее любых слов. Он колебался. Клятва… опасная игра. Что, если Терн узнает что-то такое, что разрушит их дружбу? Что, если это откровение повредит не только ему, но и самому Терну, уже и так связанному клятвой с Маахесом?       Взгляд Ризара скользнул по брачному ожерелью и браслетам на запястьях Терна — символам союза с его непримиримым соперником, Маахесом Иссадом, в их совместной охоте за тайнами Харана Алазариса. Терн, безусловно, встанет на его сторону в случае конфликта. Это был факт. Но… всё же. У них обоих есть свои тайны, свои секреты, скрытые даже от супруга эромага. Ризар мечтал узнать, что скрывает Терн. Он жаждал разгадки, но цена… цена этой разгадки могла оказаться слишком высокой. Дружба с Терном, искренняя и дорогая, казалась сейчас хрупкой, словно тонкий хрусталь, который легко можно разбить неосторожным движением. Разрушить её было бы невосполнимой потерей, гораздо большей, чем любая тайна, какой бы захватывающей она ни казалась. Именно это сомнение, это понимание хрупкости их связи, сдерживало его. Вспыхнувшая магическая клятва Ризара прошла по Терновнику, словно целебный бальзам, рассеивающий все сомнения относительно некроманта. Напряжение, сковывающее его с момента принятия решения, рассеялось, освобождая место облегчению, настолько глубокому, что оно почти физически ощутимо. Уголки его губ приподнялись в едва заметной улыбке — не радостной, но скорее умиротворенной.       — У Касарина была ещё какая-то специальность помимо некромантии? Что-то очень редкое, особенно ценное для Ордена Врат или Гильдии магов? — расплывчато спросил Терновник и тут же кивнул, стоило только увидеть секундное замешательство Ризара. — Можешь не отвечать, это риторический вопрос.       Сложив руки на груди, некромант смотрел на эромага одновременно зло и восхищённо. Они все сильно недооценивали способности синестета. Надо же, ощущать ауру сквозь магические щиты… В голове быстро пронеслась мысль, что нет ничего удивительного в том, что эльфы хотели случайно подстроить смерть Терновника. Тогда Мэтр долго обдумывал этот момент, но теперь всё стало на свои места. Видимо, Дуб и эльфийский Владыка подозревали, чем кончится скандальная связь эромага с Маахесом. Терн имел огромную ценность для своих союзников и представлял смертельную опасность для врагов.       — Я не берусь ничего утверждать, и следующие мои вопросы будут иметь очень личный характер, — Терновник подошёл к столу, разливая по чашкам свежезаваренный ларами чай, явно обладающий успокаивающими эффектами. Затем подошёл к некроманту и протянул чашку, над которой клубился тёплый пар.       — Спрашивай, я отвечу на всё, — хриплым от волнения голосом ответил некромант, благодарно кивнув Терну. Губы и рот обжёг чай, но ему было необходимо смочить пересохшее в миг горло.       — Мы исходим из логики, что у тебя с Касарином была не только связь магического побратимства, но и некоторая другая, более тесная и редкая, появление которой невозможно предугадать и построить, — Терновник сел напротив Мэтра и, сцепив пальцы в замок, спросил в лоб: — Были ли вы только побратимами?       Даже будучи предупреждённым, некромант возмущённо хватал воздух. При всём своём саркастичном чувстве юмора и самоиронии, Ризар не был готов к такому вопросу и был очень сильно возмущён. Но Терновник только озабоченно вздохнул, наморщил лоб, словно бы вспоминая что-то.       — Да, сексуальная связь действительно не обязательна… — пробормотал себе под нос Терн и, спохватившись, сказал некроманту: — Всё что угодно, Ризар, что даже немного бы превосходило просто крепкую нерушимую дружбу.

***

      Холодный пот заливал глаза Ризара. Каменные стены пещеры, казалось, сжимались, давя невыносимым грузом. Два силуэта, выхваченные из окружающего мрака, надвигались, медленно, неотвратимо. Не просто люди в доспехах, а нежить, особая форма поднятых из могил воинов: рыцари смерти. Их существование — результат мощного некромантического ритуала, возвращающего в мир живых тела павших воинов, но лишенных своей воли и одушевлённых только жаждой разрушения. Доспехи из чёрного обсидиана — зачарованная броня, связывающая тело с некротической энергией. Каждый элемент — заряжен мощными рунами, повышающими прочность доспехов и направленными на усиление некромантического влияния на воинов. Костяные мечи, сверкающие бледно-голубым светом, оружие, способное победить не только живого противника, но и разрушить его защиту.       Щиты трещали, их хрупкая защита вот-вот рухнет под яростными ударами.       Касарин, изможденный, но спокойный, словно принял свою судьбу, прислонился к Ризару. Его лицо, освещенное мерцающим светом щитов, было бледным, почти прозрачным. Взгляд — далекий, отстраненный, но в глубине его зеркал Ризар увидел нечто, пронзившее его до самой души: мирное принятие неизбежного, и в этом принятии — невыразимая нежность.       — Ризар, — прошептал Касарин, голос его был едва слышен под магических мечей рыцарей смерти, снова и снова атаковавших их щиты,. — Нет времени… Амулет…       В голове Ризара пронеслась буря отчаяния. Нет, он не боялся собственной смерти. Но его преследовал ужас от того, что он не сможет спасти Касарина, что они погибнут вместе. Гнев и отчаяние с ослепляющей силой обрушились на него.       — Ты безумец! Я не оставлю тебя! — выкрикнул он, с отчаянием цепляясь за руки Касарина. Но медленный, неотвратимый шаг рыцаря смерти заставлял его молчать. Они были слишком близко.       — Мы умрем вместе! Они пришли за мной, за Алазарисом! — уже почти прошептал Ризар, его голос был хриплым от бессилия и отчаяния.       Касарин, игнорируя его крики, быстро, с почти болезненной нежностью, обнял Ризара. Его руки, холодные, как лед, сжали плечи друга.       — Нет, Ризар. Ты… ты должен выжить, — прошептал он, прижимаясь ближе. Его глаза, обычно искрящиеся жизненной энергией, теперь были тусклыми, но в них горело что-то невероятно яркое, нежное. Кровь прилила к лицу Ризара, когда Касарин, нетерпеливо оборвал его протесты, прикоснулся к его губам, коротко, но с невообразимой глубиной чувств, поцеловав:       — Мой золотой, выживи.       Мир Ризара сузился до осязаемого тепла чужого тела. Чужая магия, теплый поток, проникала в него, смешиваясь с его собственной, словно две реки, сливающиеся в единое русло. Он чувствовал, как энергия Касарина, его жизненная сила, перетекает в него, заполняя пустоту, укрепляя его щиты, давая ему возможность выжить. Он перестал различать, где заканчивается его аура и начинается аура Касарина, словно они стали единым целым, слившись в одной волне магии.       Ощущение было невыносимым, почти болезненным, но и дивно прекрасным, сладким как поцелуй и горьким как яд. Вместе с чужой манной, он почувствовал на себе действие незнакомого, подчиняющего заклинания. Магия разума!       Ризар почувствовал, как его воля ослабевает, постепенно подчиняясь настойчивой силе Касарина. Он сопротивлялся, но его тело, истощенное, уже не отвечало на его команды. Внушенное Касарином, заполнило его сознание: активировать амулет телепортации…       И в этот момент, когда синяя вспышка окутала его, Ризар увидел в последний раз Касарина. Рыцари смерти прорвали защиту. Его сердце разрывалось от боли, от бессилия. Он хотел вернуться, помочь ему, но тело не подчинялось, а голова пульсировала от прилившей манны.       В тот миг, в мгновение между жизнью и смертью, он одновременно любил и ненавидел Касарина. Любил за его самопожертвование, за его любовь, которая была сильнее смерти. И ненавидел за его несправедливую смерть, за его решение, которое оставило Ризара живым, одиноким и разбитым.

***

      Заметив, что Мэтр погрузился в себя, не желая отвечать прямо, Терновник осторожно сменил подход. Он наблюдал за Ризаром, стараясь уловить мельчайшие изменения в его мимике.       — Ризар, — начал Терновник мягко, — Касарин появлялся в твоих снах после… после его смерти? Кроме того странного чувства его присутствия, о котором ты говорил…       Ризар молчал несколько мгновений, взгляд устремлён в пространство перед собой. Его лицо не выражало ничего определённого, но Терновник заметил едва уловимое напряжение в плечах.       — Да, — наконец, прошептал он, голос звучал тихо, словно боясь спугнуть что-то хрупкое и дорогое.       Терновник кивнул, давая понять, что внимает. Пауза повисла в воздухе, наполненная невысказанным.       — И… эти сны… они повторялись? Вы всегда оказывались в одних и тех же местах? В местах, знакомых вам обоим?       Теперь Ризар посмотрел на Терновника, в его глазах мелькнула быстрая, почти неуловимая тень боли. А потом уголки губ тронула лёгкая, грустная улыбка. Улыбка воспоминаний.       — Да, — сказал он, и голос его стал немного теплее, но всё ещё тихий. — В одних и тех же… В моей лаборатории, в родовом поместье… знаешь, это странное место… совмещённая лаборатория, морг и библиотека…       Последнюю фразу он произнес уже почти шёпотом, взгляд его помутился, словно он утонул в глубине собственных воспоминаний…

***

      Прохладный воздух морга, пропитанный едва уловимым ароматом формальдегида и спирта — не запах смерти, а осязаемое свидетельство жизни, преобразованной, но не уничтоженной. Ризар воспринимал его как художник — запах красок, скульптор — запах глины. Сегодняшний вечер обещал быть особенно плодотворным. Касарин, составивший ему компанию в некромантических изысканиях, уже колдовал, разложив вокруг себя анатомические фрагменты будущей химеры, словно детали сложного конструктора. Ризар улыбнулся — такой хаотичный подход был характерен для его друга. Касарин действовал импульсивно, бросаясь в работу с неистовой энергией, напевая бессловесную мелодию, которую, по его словам, подсказали ему «духи умерших кошек».       — Касарин, ты уверен, что хвост от того существа подходит? — спросил Ризар, осторожно проверяя шов между крыльями и туловищем. Его педантичность резко контрастировала с небрежной манерой Касарина.       — Конечно! — ответил Касарин, не отрываясь от работы. — Посмотри на этот бирюзовый отлив! Это же идеальное сочетание энергетических потоков! И масса! Идеальный баланс! Чувствуешь, Ризар?       Ризар вздохнул. Создание химеры для него было точным научным экспериментом, в то время как Касарин видел в нём своеобразное искусство. Ризар ценил в работе точность, каждое действие должно было быть обоснованным с точки зрения некромантической теории. Для него некромантия — это тонкая наука, основанная на глубоком понимании энергетических процессов в живом и мертвом теле, прецизионное манипулирование отрицательной манной. Касарин же подходил к процессу интуитивно, используя своеобразное чутье некроманта. И, что удивительно, его интуиция всегда приводила к успеху.       — Я бы предпочел более точный подход, — пробормотал Ризар, беззлобно. Он знал, что спорить бесполезно; их различие в стиле работы было и источником их успеха.       Ризар взял изящную пробирку с бледно-зелёной жидкостью — некротический эликсир, созданный на основе экстракта ядовитых растений. Его пальцы, осторожные и чувствительные, скользнули по холодному стеклу. Сладковато-горький аромат, с нотками гниющих ягод, доставлял ему удовольствие, напоминая о многочисленных экспериментах.       — А что с этим? — спросил Касарин, указывая на баночку с высушенными цветами. — Думаю, это добавит нашей химере изюминки — цветочный аромат снизит уровень агрессии в её поведении.       Ризар улыбнулся.       — Цветы с кладбища. Они насыщены остаточной энергией умерших, и это добавит нашей химере определённой стабильности.       — Отлично! Добавь! — Касарин уже готовился к завершающему этапу. — Готовься к зрелищу! Сейчас мы воскресим нашу химеру, и ты увидишь, как жизнь возвращается в мертвые тела!       Устало, но с удовлетворением, похлопал Касарина по плечу.       — Превосходно, мой друг. Превосходно.       Погружение в любимое дело наполняло Ризара радостью. Это было не просто создание монстра, а созидание, увлекательная трансформация, где смерть служила лишь сырьём для рождения нового. В сотрудничестве с Касарином он находил не только помощь, но и истинное братство душ, глубокое понимание без слов, совместное исследование границ возможного.       В кульминационный момент, с широкой улыбкой, Касарин приложил к груди химеры руку, излучающую пульсирующий темно-фиолетовый свет — этот свет являлся концентрированным потоком некротической энергии. Воздух загудел, лабораторию пронзила волна холода, и на столе зашевелилось существо с крыльями летучей мыши, хвостом диковинного зверя и кошачьей лапой. Ризар с удовлетворением упал на стул, наблюдая за своим творением. Работа была закончена.

***

      Дом Алазарисов в столице — роскошный особняк, полный света и пространства — казался Ризару пустым, холодным склепом. Каждая комната шептала о Касарине: о бесконечных спорах о лучших методах оживления, о совместных выпивках в трактирах за сомнительными историями, о смелых, иногда безумных, заданиях Гильдии, которые они выполняли вдвоём. Теперь же тишина в этом доме резала слух, а блеск хрустальных люстр лишь подчёркивал глубину его пустоты. Ризар предпочитал жизнь в Вольном институте, где был окружён своей работой.       В тайной лаборатории Мэтра находилось их общее «детище» — химера, которой они, в своей некромантической иронии, дали имя «Гнойничок». Это существо, сшитое из частей самых разных тварей, жило лишь благодаря неустанным усилиям Ризара. После смерти Касарина он поддерживал в «Гнойничке» существование — не полноценную жизнь, а своеобразное состояние между жизнью и смертью. Это была его запредельная любовь, отчаянная попытка удержать часть Касарина, часть их общей жизни, на пороге вечности.       Ризар не просто поддерживал существование химеры, он вёл с ней диалог, рассказывал о своих днях, о работах, о печалях. Он винил себя в смерти Касарина, считая, что мог сделать больше, что мог предотвратить это. «Гнойничок» стал для него напоминанием о потере, о вине, о невозможности вернуть прошлое. Однако это была также и связь с Касариным, символ их дружбы, их общего творчества.       Жизнь продолжалась, но она была теперь другой, пропитанной горькой меланхолией невосполнимой потери. Разбуженные разговором с Терновником воспоминания царапали его сердце. В сознании эхом отдавались слова, произнесённые хриплым баритоном: «Мой золотой, выживи».       Простые слова, но в них — вся бездна их сложной связи, вся горечь прощания. Теперь лишь призрак Касарина стоял перед глазами Ризара — призрак шумного, безрассудного друга, оставившего пустоту, которую не заполнить ни богатством, ни славой.       Вместе с его образом возникали воспоминания, запретные и невыносимые. Касарин, с его вечно растрёпанными чёрными волосами, всегда замирал, увидев Ризаровы волосы. Светлые, с золотистым отливом, они были как вызов среди их грязной работы Мэтров. Касарин не изливал своих чувств в слащавых похвалах, он просто замирал, его чёрные глаза пристально изучали каждую прядь. А губы растягивались в незлобной, но дразнящей улыбке, когда после разделывания очередного трупа будущего зомби волосы Ризара были перепачканы в крови. Его прикосновения были редкими, случайными, но каждое из них прожигало в память Ризара. Нежные жесты были не для них, но в этих кратких, сдержанных моментах скрывалось всё то, что некромант не замечал при жизни побратима.       Ризар, человек строгий и сдержанный, несмотря на свой чёрный и неуёмный юмор, всегда отстранялся от этих неявных проявлений Касариновой привязанности. Он не был чужд чувствам, но его мир был миром магии и некромантии, где не было места слабости и сантиментам. В конце концов, именно так и воспитывали Алазарисов. Теперь, оставшись один, он понял, что отбрасывал не просто мимолетные жесты привязанности, а часть глубокой связи, которую ему так и не суждено было познать…       — Ризар! — Мэтр вздрогнул и посмотрел на тревожно нахмурившегося Терна, который слегка тормошил его. Некромант с удивлением осознал, что его щёки мокрые. Он саркастично усмехнулся и вытер непонятно откуда взявшуюся солёную влагу. Но эромаг явно был не тем, кто мог бы посмеяться над чужой слабостью. — Ты был на моей первой вступительной лекции, на которой у нас с Мастером теории магии возник один занимательный спор по поводу некоторого феномена, в который вы, люди, не то чтобы сильно верите…       — Ты имеешь в виду Сияние?! — лицо Ризара вытянулось в недоумении. Он, естественно, хорошо помнил эпатажное выступление коллеги, привязанного к стулу.       — Это лишь предположение, — неуверенно пожал плечами Терновник, быстро отводя взгляд. Но некромант хорошо научился его читать и нашёл этот жест красноречивым.       Теперь некромант по-новому взглянул на брачный комплект эромага, окончательно перестав волноваться за него. Это было, конечно, предположение, но вот в чём у них с Иссадом было дело, раз уж всё было сделано в такой спешке. Ризар ощутил лёгкий укол светлой зависти.       — Точно сказать можешь только ты сам, — Терн немного пожевал губами и предложил, — Есть один способ проверить, но неточный. Когда будешь отходить ко сну, попробуй практиковать осознанные сновидения и представь себе ваше местечко в морге вместе с Касарином. И попытайся найти его сущность, но помни, что это будет только сон.       — Осознанные сновидения… — Терновник не раскрывал всех особенностей этого метода, но Мэтр был побратимом мага разума.       Он знал об их способе защиты сознания от чужих вторжений: личное ментальное пространство. И не просто так эромаг спросил его ранее про сны, где они с Касарином были вместе. Учитывая всю неоднозначность ситуации… и один маленький важный момент.       Демонология не была основной специализацией Касарина. Даже магия разума не была ею; он был специалистом куда более узкого профиля, о котором было известно только Орденцам… и Алазарисам, потому что Харан Алазарис был одним из первых первооткрывателей этого направления. Их обучали ещё более секретно, чем демонологов, и с более жёсткими запретами на использование магии.       Сноходцы — редкая категория магов, специализирующихся на особой форме магии разума, которая, в отличие от стандартных техник ментального влияния, действовала скрытно и незаметно, проникая в самые потаённые уголки человеческого сознания — в сны. Их магия не столько подчиняла волю, сколько незаметно формировала мысли и чувства, постепенно насаждая нужные идеи и убеждения. Это делало их чрезвычайно опасными, поскольку воздействие происходило на бессознательном уровне, оставляя минимальные следы и практически не оставляя шансов на сопротивление или обнаружение.       Механизм их магии был связан с глубоким пониманием и контролем сферического пространства человеческого разума, включая область сновидений. Сноходцы не просто наблюдали чужие сны, а активно взаимодействовали с ними. Они были способны вводить в сны определённые «установки», формируя убеждения и желания, которые затем переносились в реальность в виде импульсивных решений, неожиданных идей или устойчивых наклонностей.       Защита собственного разума от подобного воздействия — ключевой аспект обучения сноходцев. Они развивали сложные ментальные щиты и укрепляли границы личного ментального пространства, делая себя практически недоступными для подобных атак. Это не просто блокировка внешних воздействий, а активное управление собственным ментальным ландшафтом, постоянное очищение от чужеродных влияний и поддержание состояния полной ментальной гигиены. Такой уровень контроля над сознанием — одна из причин строгой секретности и жестоких ограничений, налагаемых на сноходцев. В умелых руках они были серьёзным оружием. Большая часть великих инквизиторов Ордена Врат были магами разума, и лишь немногие — сноходцами. Всё это Касарин рассказал Ризару добровольно после того, как ещё в юности они побратались.       Ризар смотрел на пылающую свечу, отражение огня плясало в его глазах. Он знал. Знал с самого начала, с того момента, как юный Касарин впервые переступил порог его фамильного особняка после их поступления к наставникам для серьёзного обучения. Знал, что их «случайная» встреча, «чистая дружба» — тщательно спланированная постановка Ордена Врат. Они нуждались в глазах и ушах среди Алазарисов, а он, Ризар, несмотря на пацифистские взгляды, воспринимался как угроза. Влияние рода, фамильная магия — всё это делало его незаменимым, но при этом представляющим большую угрозу. Изоляция в магическом обществе была не случайностью. Имя Алазарис — проклятие и ключ одновременно.       Но всё это было лишь частью гораздо большей картины, которую Ризар видел целиком. Они с Касарином еще будучи детьми из двух соседних поместий, связанных вековой вассальной присягой, играли вместе с пелёнок. Род Касарина, дом Айзенгард, некогда был вассалом Алазарисов; их дома стояли бок о бок; их дружба началась задолго до вмешательства Ордена Врат. И даже после земельных и политических реформ, когда сюзеренов и вассалов не существовало официально, отношения между родами оставались покровительственно-властными. Они росли вместе, деля тайны и секреты, смех и слёзы, изучая магию. Глубокая детская привязанность стала непреодолимым препятствием для Ордена. Они не могли просто разорвать их, как нить судьбы.И именно поэтому Орден использовал её, превратив в инструмент своего влияния. Касарин, введённый в Орден под видом «случайного» знакомства, стал связующим звеном, мостом, ведущим к Ризару, к сердцу рода Алазарисов.       Но Ризар знал это с самого начала. Он понимал игру, видел нити кукловода, но не противостоял им. Потому что Касарин, его друг, его брат, был там, рядом, верный и ведущий двойную игру так, чтобы защитить секреты Алазарисов и самого Ризара. Его детская привязанность, искренняя и неподдельная, пробила брешь в стенах предубеждений, сломанных годами навязанной ненависти в обществе. Обряд побратимства, запечатанный кровью и клятвами, был не только символом дружбы, но и молчаливым признанием обмана, соглашением, заключённым между двумя юными душами, которые знали больше, чем им было позволено…       — И позволь мне унять своё любопытство, — снова выдернул из мрачных мыслей Ризара Терновник. Некромант согласно кивнул и, немного осторожно, Терн спросил: — Тогда на выставке с необычными, вывернутыми жертвами неудавшихся таксидермистов, ты говорил о теории суммирования манны в живом человеке и… некромантах, ставших личами. Этот твой интерес имеет отношение к текущей ситуации?       В который раз за этот вечер Ризар мысленно проклял излишнюю проницательность Терна. Прикрыл глаза и еле заметно кивнул. Личи, с точки зрения некоторых смелых некромантов-теоретиков, это не просто оживлённые мертвецы; это парадоксальное состояние, где воля умершего мага, усиленная некромантической энергией предсмертного проклятья, преодолевает естественный распад души и тела. Древние тексты описывают это как «зацепление жизненной искры» — эссенции сущности, хранящейся в сердце. Если эта искра достаточно сильна, если незавершенные дела или одержимость местью создают достаточный энергетический резонанс манны, то тело не поддаётся полному разложению. Вместо этого, оно становится вместилищем для отрицательной энергии, которая, подобно невидимой форме, пропитывает ткани и замедляет процессы гниения.       Можно представить это как сохранение «энергетического отпечатка» личности умершего. Эманации смерти не просто останавливают разложение; они взаимодействуют с этим отпечатком, формируя своеобразную «матрицу сознания». Эта матрица сохраняет фрагменты памяти и эмоций, но они деформируются, фокусируясь на незавершенном деле или одержимости. В результате, лич не просто движется инстинктивно; он действует целенаправленно, но в рамках своей ограниченной «матрицы». Его поведение — это отражение его незавершенной жизни перед самой смертью, искажённое некротической энергией.       Таким образом, лич — это не реинкарнация, а трансформация сущности, где физическое тело служит лишь носителем для осколка сознания, зацикленного на неисполненной цели. Эта цель становится «двигателем» его существования, пока не будет достигнута, или пока не будет разрушена сама «некротическая матрица», определяющая его существование.       Но всё это пока оставалось в рамках теории.

***

      Время шло к полуночи, а жаркие разговоры в апартаментах Терна продолжались. Эромаг все равно не смог бы уснуть, пока Маахеас не вернулся домой и они не поговорили. Присутствие некроманта успокаивало и отвлекало его.       Тем более у Терновника наконец-то появилась возможность детально обсудить интересующие его вопросы с противоположной стороной событий, которая хорошо разбиралась в теме.       — Итак, ослабление Барьера и появление Разрывов… — начал Терновник, медленно прокручивая в голове собранную информацию. — Мы остановились на связи с демонами и… с неожиданными изменениями в политике Ордена Врат. И, судя по всему, в этой связи скрывается множество неясных моментов. Многое из того, что нам известно, — лишь вершина айсберга.       Ризар резко кивнул, его лицо было напряжено. — Начнём с моего предка, Харана Алазариса. Пять веков назад, он совершил невозможное — успешно призвал демона в наше Измерение. До этого момента существовали строжайшие запреты. Любое взаимодействие с Изгнанными, самое незначительное нарушение каралось смертной казнью. Незыблемые догмы, нерушимые постулаты, всё старое рухнуло с первым успешным призывом Харана. Стало понятно, что мы можем использовать демонов против них самих же.       — Но Харан не был просто могущественным некромантом, — продолжил Ризар, его голос звучал холодно и официально. — Он был Главой Гильдии, находился в близких отношениях с Орденом Врат, обладал огромным влиянием на инквизиторов. Его положение позволило ему практически безнаказанно проводить свои исследования и… изменять установленный порядок. Он, по сути, дал ход прорывным открытиям. Однако, это продолжалось лишь до тех пор, пока его влияние не стало слишком сильным.       — Он открыл дверь, — подхватил Терновник, однако его точка зрения была несколько иной, — и через неё хлынули запрещённые артефакты, демонический рунный алфавит, самые опасные знания Изгнанных. Но можно ли всю вину возложить только на него? Разве Орден не был соучастником?       В глубине души Терновник подозревал, что Орден знал о рисках, но пренебрёг ими ради достижения собственных целей, возможно, связанных с политической властью или военным превосходством.       Ризар резко вскинулся, его глаза сверкнули, но Терновника он не перебивал: — … предполагаю, что именно по этой причине, после нескольких десятилетий, Харан Алазарис был объявлен опаснейшим чудовищем, всю вину за ослабление Барьера свалили на него. Все упоминания о его деятельности, все труды были уничтожены по приказу самого Ордена Врат. Они отреклись от своего бывшего героя, сделав его козлом отпущения, чтобы скрыть собственную вину. И лишь сейчас, в руках Маахеса Иссада, появились фрагменты его исследований.       — Совершенно верно, — подтвердил Ризар. — Благодаря его влиянию, гонения на тех, кто интересовался тайнами Барьера и демонами, прекратились. Более того, Орден Врат начал активно вербовать таких специалистов, предоставляя им беспрецедентные ресурсы и возможности для исследований. Ну, а несогласных сотрудничать убирали. В те времена, на заре демонологии, Орден и Гильдия проводили невероятно опасные эксперименты, стремясь извлечь максимальную выгоду из контакта с демонами.       Именно эта политика, это стремление к сиюминутной выгоде, по мнению Терна, в дальнейшем привело к появлению Разрывов — аномалий в Заслоне, через которые в мир просачивается отрицательная энергия. Орден Врат знал об этом, но продолжал. Пять веков экспериментов… неужели это оправдывает стремление к власти над демонами? Терновник вспомнил рассказы о зверствах, совершённых Орденом под предлогом борьбы с демонами. Он задумался, не является ли жестокость Ордена тем самым злом, которое они якобы истребляют. И что, если вся эта история с Хараном — лишь попытка Ордена скрыть свои ошибки, свою вину?       — И сейчас… Маахес Иссад, — сказал Терновник, — продолжает это дело. Так как имеет доступ к какой-то части исследований Харана.       — Вот почему я здесь, — сказал Ризар, его голос стал жёстче. — На пике влияния Харана, в Ордене Врат назревал бунт. Несмотря на строгую иерархию, всё больше голосов осуждали использование запретных знаний, растущее влияние демонов. Люди боялись прорыва Барьера, новой Великой войны рас.       — И как Орден отреагировал на бунт в своих рядах? — спросил Терновник.       — Верхушка орденцев жестко подавляла недовольных, — ответил Ризар. — Мятежники откололись и создали Братство Неразрывных Цепей. Их цель — полное уничтожение демонов и всего, что с ними связано, предотвращение любого их использования. Они — антипод политики Харана Алазариса. И эта противоположность… порождает сегодня тот самый конфликт, в котором мы оказались. Орден Врат несёт ответственность за защиту мира от демонов! Братство же… они представляют собой угрозу, не меньшую, чем сами демоны.       Однако Терновник про себя заметил, что Ризар убеждён в своей правоте, но его аргументы звучали всё менее убедительно. Терн, понимал, что Ризар защищает не столько Орден, сколько собственный мир, свои убеждения, выстроенные на протяжении всей жизни. Ведь именно действия Братства погубили Касарина.       — А действия Ордена разве уже не привели? — спросил Терновник, его голос был тих, он не пытался переубедить собеседника, но не мог не поделиться своими мыслями. — Разве Разрывы не являются доказательством провала политики Ордена? Может, Братство выбрало не самый лучший путь, но… разве они не правы, считая, что некоторые методы Ордена Врат не менее опасны, чем сами демоны? Разве ослабление Барьера, не является доказательством несостоятельности стратегии Ордена?       Ризар молчал, его лицо было непроницаемым. Он знал в глубине души, что Терновник прав. Он чувствовал это, но не мог себе в этом признаться. Традиции, долг, верность Ордену… всё это давило на него. Но семена сомнения, посаженные Терновником, нашли в нем благодатную почву для созревания.       — Это точка зрения разумного, который не был погружен в эту сферу со всеми ее подводными камнями, — наконец выдавил Ризар, его голос звучал не так уверенно, как прежде. — В этом мире есть законы, есть порядок. И Братство Неразрывных Цепей — мятежники, подлежащие уничтожению.       Но Терновник неопределенно качнул головой, не собираясь спорить на эту тему. Зная кое-что, чего не знал Ризар, вернее кое-кого, эромаг понимал, откуда росли корни у всех этих изменений и последствий. Год за годом те, кого Орден Врат хотел использовать для своих целей плели все более сложную сеть интриг, закрепляясь в их Измерении.       Вспомнились слова Амариллиса о том, что Хеассар имел какой-то особый козырь. Клятва Владыки запрещала ему раскрыть подробности, но теперь Терновник начинал догадываться о том, что за слабостью Барьера стоит не просто беспечность Ордена Врат, но и целенаправленные действия некой могущественной силы… действия, позволившие им готовиться к чему-то большему…       А он, Терновник, был одним из звеньев в цепочке установления господства Изгнанных.