Don't go away mad (just go away)

Всё утро Саманта молится. Когда Шейла подбрасывает её до дома, и мама смотрит на неё за завтраком тем самым «знающим» взглядом, Сэм почти готова признаться: да, она была в клубе, где играют дьявольскую музыку, да, она целовалась с парнем, для которого эта музыка — вся жизнь, а не просто способ выжить. Да, мама, она согрешила, что ей сделать, чтобы смыть этот грех со своих рук и с губ? Но мама заводит обычный разговор об учебе, о дальнейших планах, о поездке в Нью-Йорк через две недели — они с отцом собираются встретиться с деловыми партнерами, поэтому Сэм придется остаться одной ещё на несколько дней. И Саманта молчит, как воды в рот набрала. Суббота — ещё не день «икс», но в воскресенье Сэм ходит с родителями в церковь, и уже не впервые ей есть, о чем поделиться со священником и вымолить епитимью, однако она знает, что будет молчать. Если бы только она была уверена, что её покаяние останется лишь между ней и Господом, она бы рыдала и молила о прощении, но она может лишь перебирать четки и шептать «Аве Мария», стоя на коленях в своей спальне. Хуже всего, что она не ощущала за собой никакой вины. Сэм знала, что виновата, знала, что Господь не одобряет прелюбодеяния, но её девственность до сих пор при ней, разве не так? И останется при ней до свадьбы. Сэм думает: если Бог так не одобряет моих действий, почему он до сих пор не покарал меня? И почему Бог есть любовь, но при этом она не может и не должна, по словам матери, влюбляться? Её разрывает на части. Сэм падает на постель и смотрит в потолок, а, стоит ей зажмуриться, она вспоминает Винса — «просто Винни, милая». Вспоминает его улыбку и его прикосновения, и то, как он усадил её рядом с собой в «Рейнбоу», но даже не пытался приставать так, как другие парни приставали к девчонкам. Они просто целовались, и это было упоительно. И, когда Сэм, видя, что Шейла уже накачалась, попросила его помочь им забраться в такси, Винс не возражал. Мама бы всего этого не одобрила, но мама не одобряла ничего, что не нравилось ей. Что расходилось с её непререкаемым мнением, которого слушался даже папа. Саманта с ужасом — и уже не впервые — поймала себя на мысли, что её мать может быть не права. Библия говорит, что родителей нужно чтить. Монахини в школе говорят, что родителей нужно уважать и слушаться. И никто не говорит, что делать, если родители не правы. Как поступить, если желания родителей не равняются твоему собственному счастью и тому, чего ты от жизни хочешь? Саманта привыкла думать, что родители знают лучше, что хорошо для неё. Но действительно ли они знают? Ей очень хочется с кем-то поговорить об этом, но у неё нет близких подруг или других людей, кому она могла бы довериться. Саманта не верит Шейле, понимая, что их дружба шита белыми нитками, и раскрыть Шейле свою душу она не может. Саманта дотрагивается до крестика, прячущегося у неё между ключиц, но Бог не может подсказать ей, что делать. Шейла снова является ближе к обеду, когда родители уезжают по каким-то своим рабочим делам. — Киснешь дома? — На Шейлу экономка смотрит с неодобрением, но той плевать. Она окидывает Сэм с головы до ног критическим взглядом. — Джинсы есть? Гулять поедем. — Миссис Спенсер не разрешала Саманте выходить. Не оборачиваясь, Вудли высовывает язык, а потом смеется: — Миссис Спенсер знает меня, мы с Сэм вместе ходим на уроки литературы и математики, и моих родителей тоже знает. Ничего страшного не случится, если мы проедемся в парк и поедим мороженого. Шейла заговорщически подмигивает Сэм, и у той всё внутри делает радостный кульбит. В голове у неё светится только одно имя — Винс, Винс, Винс, — и, наверное, ей не стоило бы так радоваться, совсем не стоило, да только она всё равно счастлива. — Старая дура, — Шейла роется у Саманты в шкафу, — вот пристала с этим «разрешила — не разрешила», ей-то какое дело? — Она меня с детства воспитывала. — Сэм чувствует, что обязана вступиться за экономку, которая была ей ближе матери. — Родителям всегда было некогда. Шейла машет рукой. — Значит, ей пора понять, что ты уже выросла. — Она выуживает из шкафа джинсы, единственные, которые мать купила Сэм, и то лишь потому, что они были достаточно ровного тёмно-синего цвета. Никаких потертостей, никаких аппликаций. Почти брюки. Уступка, за которую Сэм долго расплачивалась. — Не Бог весть что, но сойдет, — и швыряет их Саманте. — Надевай. Краситься тебя, так и быть, заставлять не буду. Саманта знает, что должна думать о родителях: что они сделают, если узнают? Да только её всё глубже тащит в эту трясину лжи матери, отцу, экономке, которая вырастила её… самой себе, потому что в ней пробуждаются желания, о которых она прежде только в книгах читала, и которые, как ей говорила мать, должны возникнуть только к будущему мужу. Что ж, мама была не права. — Винс ждет в паре кварталов отсюда. — Шейла садится в машину и поворачивает ключ зажигания, пока Сэм пристегивается. — Я довезу вас до Санта-Моники и заберу тебя через три часа оттуда же, куда и привезла. А то твоя старая маразматичка настучит твоим родителям, а мы этого не хотим, да?  — Почему ты вообще делаешь это? — Саманта смотрит, как Шейла цепляет на нос тёмные очки. — Мы не… — Не лучшие подруги, — легко соглашается Вудли. — Но мы с тобой в одной лодке, дорогая. Ты влюблена в Винса по уши, а мне нужен Никки, и ты это знаешь. Нам лучше держаться вместе и помогать друг другу, ты так не думаешь? Сэм думает, что это Шейла, изо всех сил жаждущая оказаться в постели Никки Сикса, втянула её в эту ситуацию, и хода назад у неё теперь нет, да и хочет ли она вернуть своё прежнее существование? Сэм кажется, что её жизнь была черно-белой и пресной, и это ощущение — греховное, но избавиться от него уже не получается. С её семьи и с родителей начала спадать позолота, и неприглядная правда просвечивает сквозь золотое напыление: мир огромен и прекрасен, а мать хочет запереть Сэм в четырех стенах, ограничив её жизнь учебой, которая никогда не пригодится, потому что при наличии хорошего мужа Саманте никогда не придется работать. И почему она не задумывалась раньше, что мама, твердившая о важности семейного очага, сама работает не меньше, а то больше, чем папа? Саманта чувствует себя дурой: она слишком многое принимала на веру. Жизнь, кипящая на Сансет Стрип, не может быть одобрена приличными людьми, но Винс Нил, парень с тёмными глазами, принадлежит ей с потрохами, а Сэм тянет к нему, как магнитом. Ей кажется, он может научить её… чему-то, что никогда не расскажут в её книгах, о чем, возможно, даже мать не знает, не говоря уже о преподавательницах-монахинях, вверивших свою жизнь Богу. И только поэтому Сэм не может сказать «нет». Винс и правда ждет их через пару кварталов вниз по улице: сидит на тротуаре и щурится на яркое калифорнийское небо, а солнечные блики путаются у него в светлых волосах. У Сэм ёкает что-то в груди, когда он поворачивает к ней голову и широко улыбается. Нет, Винс даже не пытается её поцеловать, он усаживается на заднее сидение машины Шейлы и просунув руку между передними сидениями, включает радио и останавливается на радиостанции, играющей рок-музыку. — Однажды наши песни тоже будут там крутить, — замечает он без хвастовства. Будто на сто процентов уверен, что так и будет. Шейла только хмыкает. Саманта молчит: при Вудли ей вообще не очень хочется разговаривать. Они добираются до Руньон Каньон Роуд и сворачивают к входу в парк. Шейла высаживает их и предупреждает, что вернется за ними через три часа, чтобы у семьи Саманты не возникло никаких подозрений. Винс шутливо козыряет, и Вудли едва заметно кривится. Саманта никогда не бывала в Руньон Каньон Парке, хотя и знает: здесь часто гуляют лос-анджелевцы. Родители редко водили её хоть куда-нибудь, больше занятые своей карьерой и её учебой, и ей даже неловко от того, что она так мало знает Лос-Анджелес, в котором родилась и выросла. Красота Руньон Парка и пешеходных туристских троп поражает её в самое сердце, хотя они гуляют недолго и неспешно, как поражает и вид на город с гор Санта-Моники. Сэм чувствует себя почти первооткрывательницей, замирая у края тропы и оглядывая панораму города, приоткрыв рот, — и, ловя на себе взгляд Винса, каждый раз тушуется. Он смотрит, чуть склонив голову набок, и улыбается. У Сэм внутри всё переворачивается от его взгляда; она почти ждёт, что Винс её поцелует, ей немного страшно — здесь же люди вокруг! — но предвкушение поцелуя куда сильнее страха. Разговаривают они обо всем: об её учебе и о его группе, о семье и о планах на будущее. Винс говорит, что Mötley Crüe собираются стать знаменитыми на весь мир, и Сэм верит ему, но о своих планах на жизнь вряд ли может рассказать что-то конкретное — всё было расписано её родителями, но она понятия не имеет, чего хочет сама. Винс усмехается, осторожно берет её за подбородок и поворачивает её лицо к себе. — Никто не знает, чего ты хочешь, лучше, чем ты сама. Уж мне-то поверить ты можешь. Саманта верит. Она и сама знает, что никто не проживет за неё жизнь, что она сама должна выбирать путь, просто раньше ей и в голову не приходило, что родители могли выбрать ей ту дорогу, которая в итоге окажется не её. — Я думала, родители знают меня лучше. — Она опускает взгляд, разглядывает носки своих босоножек, ногти на её пальцах аккуратно подстрижены и подпилены, но лишены педикюра. — Но, кажется, это не так. — Неужели? — Пусть Сэм и не видит лица Винса, она уверена, что его глаза насмешливо вспыхивают. — И как такое может быть? Возможно, Сэм никогда бы не решилась на это раньше, но на этой тропе они сейчас одни — свернули куда-то вбок от основного туристического трека, — и она легонько бьет его в плечо. Просто, чтобы не подшучивал над ней, она-то серьезна! Винс ловит её за запястье, тянет Саманту на себя, запирая в кольцо своих рук, не вырваться и не скрыться, но ей не хочется. Она поднимает голову и, прежде чем поцеловать её, Винс шепчет, обжигая её губы дыханием, пропахшим клубничной жвачкой: — Ты можешь делать всё, что захочешь, — и целует её, скользит ладонью по её спине, к волосам. Саманта несмело кладет ладони ему на грудь, приоткрывает губы и отвечает на поцелуй, касаясь его языка своим. Она именно этого сейчас хочет, а Винс что-то выстанывает в её рот, крепче прижимая к себе. Сэм зарывается пальцами в светлые пряди у него на затылке. Может быть, это и греховно, да только слишком хорошо — говорят, Дьявол и заманивает в свои сети именно так. Крестик у неё на шее спокойно лежит между ключиц. Винс тянет Саманту к растущему у тропы дереву, прижимая спиной к шершавому стволу, его ладони соскальзывают ей на талию. Сэм чувствует, что должна остановить его, но лишь цепляется за его плечи. У неё подгибаются ноги и дрожат колени, а внутри становится тепло-тепло, и этот жар устремляется в низ живота. Почему-то очень хочется что-то с этим сделать… Губами Винс мягко касается её шеи. Сэм ахает от новой волны тепла, лизнувшего её изнутри, от живота к груди. Саманта знает, что Ева была слаба, Ева позволила мужчине взять себя, и ей кажется, что сейчас она сама — Ева в объятиях Змея. Саманта знает, что должна оттолкнуть Винса, но он целует её в шею, и её с головой кидает в эти новые ощущения; она задыхается, но позволяет ему всем телом вжимать её в дерево… а потом Винс отходит на шаг назад. Разгоряченной кожи Сэм касается легкий ветерок, и она открывает глаза. Кажется, воздух обжигает легкие, когда она делает вдох. Винс протягивает руку и оглаживает кончиками пальцев её щеку, заправляет за ухо прядь волос. — Кто-то идёт, — просто говорит он. — И нам всё равно пора возвращаться, чтобы Шейла смогла отвезти тебя домой. Домой. Да. Сэм кажется, что её выдернули из воды, и теперь она вообще не понимает, что происходит вокруг. Жар в животе превращается в тонкую боль, стягивающую внутренности. Сэм не поражает рука Господня, ничего вообще не изменилось, только на тропе появилась пара горожан, выгуливающих собаку. Пудель пляшет вокруг них, мешая идти. Винс берет Сэм за руку и сплетает их пальцы. — Может, я и поздно спрашиваю, — он улыбается, — но, может, ты согласишься быть моей девушкой? Сэм приоткрывает рот: а разве они уже не встречаются? Она, правда, понятия не имеет, как это происходит, но… Винс смеется. — Я просто хотел бы услышать ответ, милая. Разумная часть Саманты уверена, что она должна отказаться. Родители не одобрят. Винс Нил, определенно, не из тех молодых людей, которых одобрят хоть чьи-то родители. Но эти несколько часов с ним для Сэм всё решили. Ей кажется, что она делает очень, очень важный шаг в своей жизни, делает необдуманно, однако что-то внутри, другая Сэм, которая знает, что родители бывают не правы, шепчет: попробуй. И она соглашается. Лгать родителям — невыносимо, и Сэм ограничивается тем, что говорит, будто ездила с Шейлой в парк. Это почти и не ложь. Мать кивает и ни о чем не расспрашивает, её ничего не интересует, кроме успешной учебы дочки. Может, ей даже нравится, что у Сэм появляются... социальные связи. Отец задает несколько вопросов, а Сэм на них отвечает, потому что слышала много рассказов о парках, когда одноклассницы обсуждали свои воскресные прогулки с родителями. Саманта с семьей по выходным ходит только в церковь и не пропускает службу, даже если они уезжают, ведь не пойти на службу — грех. Но вряд ли больший, чем тот, что она уже совершила. Саманта вспоминает поцелуи Винса, хоть она и лежит на постели, у неё всё равно кружится голова и слабость охватывает тело. Сэм уверена, что это — бесконечно греховно, и она думает, ну и пусть. Она сотни раз думала, как угодить родителям и Господу, но она грешит, и Бог не наказывает её, а родителей беспокоит только её прилежание. Может быть, если Господь всё ещё не дал ей знака, то её грехи не так уж страшны? Блуд и похоть — ужасны, Сэм знает. Шейла, бросаясь в постель к Никки Сиксу, поступает грешно. Иногда она думает, что, позволяя Винсу целовать себя, становится похожа на Шейлу, но если они встречаются, то, возможно, это не так уж и неугодно Богу и не так уж грешно. Винс держит её за руку и зовёт на свидания, и это… нормально? Сэм очень хочет, чтобы это было нормально. Перебирая чётки, она молится — то ли просит прощения за удовольствие, что дарят ей прикосновения Винса, то ли просит знака и помощи. Немо шевелит губами, с которых слетают слова молитвы, и молится, пока не засыпает. Ей снится Винс — утром Саманта боится даже вспоминать, в каком сне, да и прервался он быстро, — но ей чудится это знаком, и на душе у неё становится легче. Быть может, она всё-таки делает всё правильно? Странно только, что трусики оказались какими-то влажными. Сэм почему-то не бросает их в стирку, а просто прячет среди белья. В церкви всё так же успокаивающе пахнет ладаном, а проповеди святого отца всё такие же яркие. Глядя на мать, что с благоговением молится, склонив голову, Саманта на мгновение ощущает укол вины и думает: если она что-то делает неправильно, Отец Небесный, то пусть облатка застрянет у неё в горле. Но, когда священник кладет облатку ей на язык, ничего не происходит. Она не давится святыми дарами, они не обжигают её, и Сэм чувствует успокоение. Если какой-то тихий внутренний голос и советует ей исповедаться, Саманта его не слушает. Мать останавливается переговорить со святым отцом о пожертвованиях для церкви, а Сэм спускается с церковного крыльца во двор. Отец прогревает машину, чтобы поехать домой. — Эй, — Шейла прихватывает её за локоть и останавливает, звонко чмокает в щеку. — Как тебе сегодняшняя проповедь? Сэм недоуменно моргает: чтобы Шейла, да сама заговорила о проповедях? Вудли усмехается и едва заметно кивает в сторону, склоняется к её уху: — Смотри-ка, кто у нас здесь… только не оборачивайся так резко. — она подхватывает Сэм под руку и ведёт к машинам, невзначай разворачивает куда-то вбок, и, подняв взгляд, Саманта видит Винса и Томми. Они сидят на тротуаре на другой стороне улицы. У Томми к уголку рта приклеилась сигарета; Винс просто жует жвачку. Заметив Сэм, он улыбается, широко и светло, и подмигивает ей, а у неё вдруг на мгновение слабеют коленки. Понятливая Шейла крепко держит её за локоть. — Приперся ради тебя, — шепчет она. — Если ты его упустишь, я тебя прикончу. — Я здесь с родителями, — качает головой Сэм. — Сбежать не получится. — Зато завтра получится. — Усмехается Шейла. — Скажешь, что у тебя начались месячные и сильно болит живот. Монахини отпустят тебя с последних уроков. У Сэм даже волосы на затылке шевелятся от ужаса: Вудли предлагает ей солгать Божьим невестам! Это почти то же самое, что солгать самому Богу! Она в ужасе отшатывается. — Господь с тобой, Шейла! Та фыркает: — Господь был со мной в постели пару недель назад, и я собираюсь трахнуться с ним снова. — У Шейлы должен бы язык отсохнуть от таких шуток, но она даже на церковной тропинке не запинается. — А если ты хочешь почаще видеться с Винсом, тебе придется слушать меня. Никого Сэм слушать не собирается. Мать, договорив со священником, спускается, здоровается с Шейлой и её родителями, и направляется к машине. И, уже будто прощаясь, Шейла снова произносит Саманте в самое ухо: — Мы уже по уши в этом всем, дорогая. Давай хотя бы получать от этого удовольствие.