Save Your Tears

В городе жаркая пятница, и в сторону Апсан Парка не протолкнуться: каждый метр дороги занят автомобилями, а тротуары - толпами людей. Чимин устало откидывается на спинку кожаного сидения, разминая плечи и шею. Они с Юнги стоят в пробке уже чуть больше часа, а сдвинулись едва ли на километр пути. Длинный CLS-купе утробно рычит и медленно, но упруго и неторопливо катится по асфальту, осторожно перемещаясь в плотном потоке усталых машин. Впрочем, даже в пробке Чимин находил свое очарование. Снаружи тепло и сухо, вечер ясный и распаренный, улицы широкие, пропитаны светом вывесок и пылкостью знойного лета. Он сидит на пассажирском сидении в автомобиле Юнги и легко поглаживает ладонью его худое бедро, чувствуя рукой движение мышц при каждом нажатии мужчиной на педаль. Юнги давно желал свозить Чимина в свой родной город, повидать заодно родителей и брата, встретиться с парой старых знакомых, которых не видел, кажется, с самого переезда в Сеул. Пак не был против совсем, работа в офисе значительно его утомляла и, пусть была достаточно высокооплачиваемой, порой оставляла после себя только желание лечь на кровать и спать несколько суток подряд. К тому же Чимин испытывал какой-то упрямый, непроходящий интерес к этому городу. Конечно, Юнги часто говорил о своей любви к Тэгу и родным краям, которые Чимину видеть приходилось лишь на фото в телефоне Мина или на глянцевых страницах путеводителей в книжном у дома. Но Чимин безумно хотел понять это место, почувствовать тот город, о котором упрямо и с гордостью во многих своих песнях рассказывал Мальчик из Тэгу. Чимин любил Юнги из Сеула. Пак в конце концов влюбился именно в него: упрямого и серьезного, спокойно властного мужчину. И пусть работа Юнги была творческой - куда продюсеру и автору песен без творчества - тот был холодным и неторопливым, сдержанным человеком, не лишенным, впрочем, определенной горячности. Юнги из Тэгу же был другим. Мин становился более расслабленным здесь, словно выдыхал после тяжелого трудового дня. Голос его становился мягче, млел и теплел, звучал так похоже на кошачье мурчание. Диалект Юнги очаровывал Пака. Сатури Мина был ленивым и тягучим, медленным, произносимые слова выходили иногда едва понятными. Будто Юнги только очнулся от крепкого сна и совсем не желает болтать. Иногда Юнги наоборот начинал говорить упоенно, чуть громче обычного, чуть более агрессивно, даже если агрессии этой в смысле слов и не предполагалось. Такая особенность диалекта мужчины Чимину нравилась. В эти моменты он мог лишь, замерев, слушать рычащие нотки в голосе Юнги и наблюдать, как Мин неторопливо перекатывает на языке звучные слова, лениво двигая губами. Юнги же смущенно говорил, что испытывает двоякие ощущения, когда использует диалект. Конечно, с одной стороны, он был горд своим происхождением, ценил и уважал его. Юнги всегда с легкой усмешкой и хитринкой в глазах воспринимал реакцию других людей на его сатури, который не все могли понять, пусть и отличия были не столь существенны. С другой стороны, этот юго-восточный диалект звучал угрожающе, несколько враждебно и немного по-злому, даже когда фраза была дружелюбной и простой. Сеульский диалект слышался тихим, размеренным, по-дипломатичному спокойным, будто носители его никогда не повышали голос, произнося слова с легкой улыбкой и добрым прищуром. На кёнсанском же сатури Юнги ненамеренно растягивал фразы, хитро щурился и будто дразнил. Тон его становился хулиганским, едва не флиртующим, а интонация более активной и живой. Тэгу отличался от Сеула так же, как не похожи были и их диалекты. Дома были ниже, дороги пустыннее, а перекрестки шире. Провода над головой тут протянуты непривычно низко и, кажется, еще более путанно, но небо видно многим лучше, чем в Сеуле, где из-за ломанных рядов многоэтажек свет едва достигал земли. Река Ханган в Сеуле собирала вокруг себя всю жизнь, носила статус важнейшей в Корее и по праву считалась сердцем города. Тэгу же пролегал по долине, окруженной невысокими горами, где река Кымхоган уходила на север, отдаляясь от центра Тэгу настолько, что едва ли имела то же значение, что и водная артерия в самом центре столицы. Архитектура в Тэгу проста и прагматична, потому почти все достопримечательности города находились на окраинах или за его пределами. Чимин приоткрывает окно, впуская в салон прогретый воздух. Кондиционер в машине работал слишком хорошо, и кожа на предплечьях покрылась заметными мурашками. Парень проводит прохладными ладонями по замершим рукам в тщетных попытках согреть озябшее тело. Юнги замечает его копошения, мягко касается горячими пальцами плеча под тканью футболки и сразу отключает кондиционер. Мужчина что-то невнятно и глухо мурчит себе под нос про глупого младшего и опускается грудью к рулю, стягивая со спины черную олимпийку. Чимин с радостью принимает вещь, натягивая на узкие плечи, согреваясь чужим теплом и горячим запахом сандала. Его взгляд невольно падает на широкий проспект, усеянный транспортом и слепящими огнями фар, на стройные ряды кленов вдоль дорожек тротуара, где неспешно и размеренно шагают прохожие. Впереди, за вышиной домов Тэгу, перечеркнутые линиями его проводов, стоят укутанные в зелень лесов упрямые горы, верхушки которых утоплены в ультрамариново-синем вечернем небе. Юнги кладет Чимину на коленку свою огромную ладонь, поглаживая ласково и мягко, аккуратно трогает пальцами внутреннюю сторону крепкого бедра, цепляя жесткий шов синих джинс. И Чимин понимает, что тот самый Рай, о котором говорят так много, не так уж и недостижим.