Слабый человек

Это был отличный день: солнечные лучи грели и прогоняли отвратительную сырость от последних дней проливного дождя, небо было ясным с редкими облаками, играющими в лучах солнца. В такое яркое и приветливое утро сын шерифа, укутавшись в плед, лежал в постели и даже не планировал выходить из своей комнаты. Джон, сразу же заметивший перемены в поведении сына, пытался выяснить в чем дело, и почему тот прячется от него в своей комнате, абсолютно игнорируя все попытки пойти на контакт. Однако наткнувшись на железное "Всё в порядке, пап", решил подождать, пока ребёнок сам не расскажет ему всё. Решив, что возникшие проблемы превосходят школу по своей значимости, он игнорировал звонки Скотта и не посещал школу с того самого дня, как Питер привез его от Дитона домой. Взгляд Лидии пугал его до чертиков, и он не решался подойти к ней, но девушка сама кинулась обнимать его. Он где-то на подсознательном уровне чувствовал себя виноватым перед ней, ведь ему казалось что именно он был причиной её катастрофического состояния. Тепло и спокойствие, внушаемое ею никак не помогло и только усилило желание скрыться ото всех за стенами дома, но как только он встал на порог, желание это резко испарилось. Если хорошо подумать, то несложно догадаться, где именно это случилось. В момент, когда Стайлз смог сделать над собой усилие и открыть дверь с натянутой улыбкой, махая всем ручкой и не желая никого видеть, он чувствовал, как медленно тело охватывает дрожь. Всё ещё открытая дверь за его спиной позволяла слышать голоса Питера, Лидии и возмущенного Джексона, на которого Стилински было глубоко побоку. Его еле заметная тень упала на исполосованный паркет коридорчика, куда следом упал карий взгляд. В районе лопаток обдало холодом, и он мог ощущать на себе длинные грязные когти, разрывающие кожу и пускающие кровь. Прикрыв глаза и быстренько проскочив на кухню, где ещё оставался еле заметный запах дыма от сигарет. Стайлз поставил чайник, на ходу обдумывая, чем бы себя занять. Ему нельзя вспоминать, он чувствовал это, если он вспомнит этот кошмар, точно слетит с катушек и прощай остатки здравого смысла. Да, он труслив, но лишь знание того, что с ним сделали — уже разъедало изнутри, пропитывая ненавистью к себе самому. Однако, всё оказалось намного хуже, чем он предполагал: каждая вещь или нотка непонятного запаха заставляли тело панически напрягаться, ожидая худшего. Он пытался не смотреть зря по сторонам и не покидать пределы комнаты, но с возвращением отца из командировки проблемы только прибавились. Джон хотел знать откуда взялись царапины, сигареты в ящичке, бардак в гостиной, и если честно признаться, Стайлз боялся, что отец заставит его отвечать на вопросы, но тот прекратил попытки как-либо разговорить его и просто ждал. Стайлз был благодарен за покой и только сильнее укутывался в плед, сжимаясь в комочек на кровати, смотря куда-то в стену. Он ждал, что Скотт придёт к нему и попытается донести свою точку зрения, хоть как-то объяснит то, что происходит, но кроме двух не принятых не было больше ничего. Его лучший друг, скрывающий от него ужасающую правду, приносящий куриный бульон от "простуды", перестал звонить ему и писать на второй день, оставив его на растерзание собственным мыслям. Лидия писала SMS-ки, которые Стайлз читал, но не отвечал, не потому что не хотел, а потому что не знал, что ей написать. Девушка явно боялась за него и через каждое новое сообщение повторяла, что Стайлз может в любое время позвонить ей, чтобы поговорить. Но разговаривать не хотелось, обижать людей, искренне беспокоящихся за него, тоже, но пальцы не двигались, а голова была забита совершенно другими мыслями. Обида душила его как змея, потому что Скотт молчал и на третий день его отсутствия в школе, растекающаяся лавой от головы к позвоночнику боль, сжигала ноги в адском пламени. Он скулил как побитая собака, выворачиваясь на кровати, сбивая всё с рядом стоящей тумбочки, не в силах вынести неожиданных вспышек жутких болей. Они накрывали так же внезапно, как и проходили, в последний такой раз, Стайлз обнаружил себя в ванной напротив зеркала с надрезанным запястьем. Вся рука была в крови, капающей на белый кафель под ногами, но он не чувствовал боли. Его отражение могло пройти кастинг для ужастика. Другой Стайлз смотрел взглядом полным тихого презрения, тлеющего на дне глаз, казавшихся почти черными из-за освещения. Слезы ручейками потекли по впалым щекам, спускаясь к подбородку, огибая скривленный в немом крике рот. В груди нестерпимо жгло, разъедая ребра, горело в агонии сердце, Стайлз хотел вырвать его, чтобы прекратить эти муки ада, обрушившиеся на него. Ноги задрожали и подкосились, он съехал по стене на пол, не прекращая вздрагивать. Он кусал израненное запястье, заглушая всхлипы и стоны пока, отдающая привкусом железа, жидкость текла в рот, пачкала одежду. Неизбежным было решение, которое нужно было принять как можно скорее, чтобы двигаться дальше. Но как жить дальше Стайлз не в силах понять, потому что вынашивать сверхъестественное существо внутри себя уже казалось чем-то запредельным и не влазившим в рамки нормальной жизни. Отправляться следом за "наградившим" его Альфой не хотелось, но созерцая стену три дня подряд, Стайлз пришёл к выводу, что в любом случае умрёт. По словам Дитона: без союза он может не протянуть и пары месяцев, а решившись на аборт, для которого нужно ждать какое-то время, он с большой вероятностью умрёт. Возможно, так и нужно? Может, это его финальная точка, дальше которой ничего нет и не должно быть? Почему бы тогда не прекратить все эти страдания намного раньше, чтобы не мучиться от болей и не ждать спасительного конца? Уже пару сотен раз он размышлял о том, что там дальше темноты и холода, пока его выкручивало на постели и пока потеря сознания не прекращала его пытки. Или стоит остаться на какое-то время и разобраться что на самом деле произошло с ним, и почему лучший друг скрывал от него правду? Но зачем ему пустое знание, когда конец медленно надвигается на него? Когда конец неизбежен. — О боже мой, сынок! Стайлз! — вскрикнул отец, затем послышался оглушающий звон разбивающейся чашки, осколки которой разлетелись в стороны. Джон подбежал к нему с бледным лицом и трясущимися руками, затем осмотрел запястья сына, ругая себя за неосмотрительность. — Всё в порядке, пап, — его губы растянулись в подобие улыбки, но даже на такое легкое движение у него не было сил. Он почувствовал себя слишком слабым, чтобы держать глаза открытыми, а рот заставлять говорить. Видеть отца таким взволнованным не хотелось. — Ты не виноват, пап, это всё я. Моя вина... Перед глазами всплыл образ мамы, ругающейся на него и проклинающей за то, что он убивал её. Она молила его прекратить это, заклинала остановиться. Красными глазами от напряжения и слёз, она смотрела него и кричала, что ненавидит. Джон достал телефон и набрал скорую помощь, гладя сына по макушке, он продиктовал адрес дома, а затем схватив полотенце, постарался замедлить течение крови. Его любимая рубашка была испачкана в крови, а взгляд бегал по лицу сына, спрашивая: "зачем?", "зачем Стайлз?". — Во что ты вляпался, Стайлз? — спрашивал шериф скорее себя, нежели сына, которого он уже выносил из ванны. — Чтобы это ни было, мы справимся парень, мы со всем справимся. *** — Если тебе ничего не нужно, тогда я, наверное, пойду, — Джон в привычной для себя манере упёр руки в бока, тяжело выдыхая, смотря на сына в ожидании от него хоть слова в свою сторону. Стайлз сделал вид, что спит, хотя каждый в палате знал, что это не так. Джон не хотел, чтобы его сын считал его предателем или отцом не готовым принять его со всеми его проблемами и внутренними переживаниями, но то, что он увидел в ванной, напугало его до чёртиков. Страх потерять единственного дорогого человека был сильнее его, и он решился на эту поликлинику. Он вышел, прикрыв за собой дверь. Стягивая с лица маску уверенности в лучшем, Джон присел на небольшую лавочку у стены. В поцарапанном полу виднелась его размытая скрюченная поза, а затем показалась новая пара кроссовок с развязанными шнурками, и шериф поднял голову. — Майк, — кивнул мужчина в знак приветствия. — Джон, — ответил доктор подозрительно дружелюбно, открывая небольшую папочку в руках с надписью "Стилински", вселяя в Джона крохи надежды. — Признаться, не ожидал, что моим пациентом станет твой сын, но могу сразу тебя успокоить, — он поднял свои лучистые глаза на друга семьи, — с ним всё в порядке. — В порядке? — не сдержавшись, грубо повторил Джон, — он резал запястье, Майк, — он ткнул пальцем за спину, — выглядит, как смерть и ничего не говорит! Это Стайлз, понимаешь, он не может не говорить! — Успокойся, — Майк положил ладонь на плечо мужчины, усаживая его обратно на скамью, — история не повторится, успокойся. Возможно, причиной таких изменений был стресс, что более вероятно. Он подросток, а значит импульсивен и видит мир не так, как мы с тобой. Ты знаешь его лучше меня, а значит должен понимать, какие проблемы могли подтолкнуть его на это. Шериф закрыл руками лицо, обдумывая чужие слова. Первая причина, пришедшая в его голову — волки, но Дерека в городе нет, а значит Стайлз мог попасть в неприятности со Скоттом, которого он не видел в собственном доме уже довольно давно, что тоже настораживало. Черт, после того, как его сын влез в сверхъестественное дерьмо, всё в их жизни кажется подозрительным. Он знал, что сын в тайне уходил куда-то ночью, видел, как тот возвращался довольный словно сытый кот, и как прятал от него вещи. Ему стыдно признаться, но он не хотел ввязываться в это, надеялся, что Стайлз рано или поздно охладеет к этому, что дружба со Скоттом, который уже не человек, покажет ребёнку, как тот не подходит к чужому миру. Он, как отец, стоял в стороне, постоянно отворачиваясь от мимолетных взглядов, странных реплик или горящих глаз, полных желания что-то рассказать, чем-то поделиться, потому что боялся, потому что надеялся, что Стайлз не будет Стайлзом и отступит. А теперь он сидит здесь, разгрызаемый чувством вины перед собственным ребёнком, показаться на глаза которому стыдно. — Джон? — мягкое касание к голове отвлекает мужчину от мыслей, возвращая к реальности, где Майк видимо ждал какого-то ответа от него. — Тебе нужно отдохнуть. Сейчас уже час ночи. Стайлз бродил по палате на ватных ногах в состоянии полного изнеможения без малейшего желания уснуть. Со стороны послышался легкий стук, но Стайлз списал его на колыхание веток деревьев, но последующие два заставили его подойти к окну и взглянуть вниз. Черные ветви закрывали, стоявшую на тротуаре фигуру оборотня, находившуюся под оранжевыми лучами фонаря. Кажется, Стайлз видел улыбку и красные глаза. Но, как среди такой темноты можно было что-то разглядеть? Взобравшись по дереву под удивлённый карий взгляд, мужчина добрался до окна Стайлза, открывать которое он не спешил. Парень слышал завывания ветра и видел самодовольную ухмылку Хейла, которого хотелось скинуть с ветки и полететь следом, ощутив прохладные скользкие пальцы ночи на своём теле и жесткий асфальт кожей, услышать звук ломающихся костей и последние стуки собственного сердца. С трудом повернув ручку окна, он впустил прохладный порыв ветра вместе с Хейлом в палату. Мужчина поправив кожанку и, убрав из волос листок, повернулся к Стилински, задумчиво всматривающегося в ночь. — Сковородой не бей, Рапунцель, я с миром. — Он подошел ближе, сокращая дистанцию в пол метра, пряча руки в карманы брюк и осматривая молчаливого собеседника. — Ты не настолько слаб, чтобы не пережить изнасилование, — продолжал оборотень, замечая легкую дрожь чужих рук, — ты желал быть частью моего мира, а теперь, когда добился этого, решил не прощаясь с любимым папенькой и другом, уйти в мир иной? Стайлз стрельнул в волка предупреждающим взглядом, понимая, что Питер уже обо всём догадался и сейчас просто выводит его на эмоции, упиваясь его унижением. — Нет, нет, нет, крошка Стайлз столкнулся с чем-то, что напугало его настолько, что он впервые не знал, что делать. Теперь крошка Стайлз в больнице для психов и мечтает выпрыгнуть из окна, но, — он подошёл к остолбеневшему от такой наглости Стайлзу ближе, — увы и ах, я больше не допущу этого. Ты больше не будешь себе вредить, Стайлз. Стилински возмущенно открывает рот, чувствуя прилив непонятных ощущений в собственном теле и, неожиданно для себя самого, кивает, соглашаясь. От Хейла веет уверенностью и парню нестерпимо хочется прикоснуться к нему, потому что в палате слишком холодно, а оборотень должен быть теплым. Питер, в душе ликующий от такой легкой маленькой победы, чувствует, как волк внутри протестующе скалится. Оборотень по-хозяйски приобнимает Стайлза за талию, ведя обратно к кровати и помогает ему лечь, укрывая замерзшего одеялом. Он присаживается рядом в кресло, закидывая ногу на ногу и не отпуская чужую ладонь из захвата, стараясь забрать боль, чтобы парень смог поспать. Но Стилински глаза не закрывает, прожигая в нём дыру, по прежнему сохраняя молчание. — Болтливым ты мне больше нравишься, — Стайлз пытается отвоевать собственную ладонь и отвернуться от мужчины, но прекращает свои попытки, стоит Хейлу добавить, — но даже с такими мешками под глазами ты потрясающий, Стайлз. Ты никогда не был слабым человеком и сейчас ты сильный волк. Но даже сильные волки терпят боль, а тебе просто надо помнить, что я рядом и способен забрать эту боль. — Потому что я гамма? — тихо спрашивает подросток, впервые заговорив за последние сутки. — Потому что ты Стайлз. Обескровленные губы растягиваются в легкой улыбке и что-то в грудной клетке приятно сжимается, пока Стайлз прячет смущение в подушке. Эти слова кажутся ему знакомыми, но он не может вспомнить, где он слышал их прежде. Питер, в первую очередь, мужчина и слышать от него что-то подобное, что-то двусмысленное — странно. Он и раньше шутил и высмеивал, в своей привычной манере сукина сына, но сейчас в словах было что-то совершенно иное, сказаны они были по-другому. — Завтра мы всё решим, а пока отдохни и наберись сил. — Волк неодобрительно дернул головой, а затем, вильнув хвостом, ушёл, оставляя Питера одного, вслушиваться в чужое сопение. *** Кожа запястья неприятно зудела и ногти сами царапали ткани бинта, желая добраться до ранок, расцарапать их ещё сильнее, чтобы вновь пошла кровь. Игнорируя чужой пристальный взгляд сверлящий в черепе дырку, парень смотрел в серую испачканную в чём-то стену, изредка бросая взгляды на серую дверь позади мужчины в белом халате с дружелюбной улыбкой на лице. Мужчина улыбался уже минут пятнадцать, ожидая ответа на простой вопрос. Но Стайлз не собирался ничего ему говорить, а общаться по душам с мозгоправом желания не было, особенно когда до окончания сеанса оставалось минут десять. Он правда не понимал, зачем отец согласился на этот шаг, неужели он настолько не доверял ему, что был готов упечь в поликлинику для душевно больных? Это довольно неприятно осознавать, когда отец является единственным человеком, на которого ты можешь рассчитывать. Но младший Стилински сидел в небольшой комнатке с одним лишь столом и двумя стульями над которыми тускло светила одинокая лампа, и размышлял о другом. — Стайлз, твоё молчание ничем тебе не поможет, — вновь обращается к нему мужчина и складывает руки в замок на коленях. — Ты умный парень и должен понимать, что проблема сама по себе не решится. Я помогу, только позволь мне. На первый взгляд, ему лет тридцать, он обладает хорошей улыбкой и в словах, как и во взгляде можно прочитать искреннее желание помочь, но Стайлз больше не верит обманчивой оболочке. Хоть нутро и подсказывает, что доктор человек, Стайлз понимает, что его проблемы человеку не понять. — Не тратьте на меня время, док. — Подросток даже не поворачивает в его сторону голову, зная, что не обидит таким поведением. Возможно, в другой ситуации и при другом знакомстве они бы хорошо пообщались, потому что доктор был интересным собеседником, но увы, обстоятельства выбирают нас, а не наоборот. — Сегодня день твоей выписки, — подмечает мужчина, радуясь хотя бы такому простому ответу. — Тот мужчина снова придет к тебе? Я заметил, что вы близки. — Проверьте зрение, — улыбка на лице мужчины становиться шире. — Питер, — впервые за два дня говорит имя Стилински, - мы типа друзья. — Он ставит воздушные кавычки. — Стайлз, — лукаво улыбается доктор обращаясь к пациенту, — друзья, — он передразнивает подростка, показывая воздушные кавычки, — по ночам в окна не лазают. Стилински краснеет, про себя проклиная зомби-дядюшку за находчивость и умение прятаться от чужих глаз, ведь хитрый оборотень специально позволил себя заметить. — Не важно, кто этот человек, главное — что он делает для тебя. Сейчас ты выглядишь намного лучше, думаю, это заслуга заботы, а не лекарств. Ты что-нибудь вспомнил? Подросток отрицательно качает головой, закусывая губу. Он не соврал, просто не уточнял что именно не может вспомнить, а неожиданный приход Питера только подлил масла в огонь, и Стайлз, как бы иронично это не звучало, боялся что страх не позволит вспомнить ему что-то ещё. Доктор смотрит на часы, записывает что-то себе в блокнот и поднимается, протягивая визитку. — Звони мне, когда захочешь поговорить без утайки. Стайлз визитку принимает и прячет в карман джинс, выходя из кабинета в коридор, где его ждал Скотт, нервно крутящий телефон в руках. Они ничего не говорят друг другу, направляясь к выходу. Они сидят в машине какое-то время и, когда Скотт заводит мотор, его друга накрывает волна боли и он скручиваясь хватается за живот под истерические вопросы МакКола. Скотт уже открывает дверь, чтобы побежать в больницу за помощью, но рука друга останавливает его. — Просто домой, Скотти. Просто домой, — он выпрямляется, запрокидывая голову хватая воздух ртом. После того, как Питер забрал его боль ночью, он ожидал новых более сильных приступов утром, но их не было и это был самый большой промежуток между приступами. — Тебе плохо, — констатирует факт, но дверь захлопывает, заводя мотор и выезжая с парковки. — Что сказал Дитон? — Что мне сказал ты? Почему соврал? — На его вопросы лучший друг сжимает губы в тонкую линию, заметно нервничая. Стилински ждёт ответа, прикусывая запястье. — Я не хотел тебя расстраивать. Альфа сказал, что ты умрёшь через пару дней и я просто... просто не хотел, чтобы ты... — Скотт мямлил, поворачивая голову то в сторону друга, то на дорогу, размахивая руками, стараясь подобрать слова, незаметно набирая скорость. — Что? — Вскипает гамма, — что, Скотт? Чтобы я не простился с отцом? Со стаей? Думаешь у меня не было бы никаких, мать его, желаний? Права знать, что черт возьми подыхаю!? Что я такого сделал, что ты ведешь себя так? — Я говорил тебе не лезть? Ты сам виноват в этом, Стайлз! — Выкрикивает Скотт, успевая затормозить прежде, чем они врезались бы в чужую машину. Стайлз успевает выставить руки и не врезаться в переднюю панель, пока Скотт на эмоциях сжимает руль в руках, выпуская когти. — Мне тоже было не легко, а когда Лидия обвинила во всём нас, стало только хуже. Ты не видел, Стайлз, не видел во что превращалась стая, когда ты был рядом. Я просто прошу тебя, пожалуйста, если ты все-таки выживешь, не лезь больше к нам. Машина вновь тронулась с места. Когти Скотта все ещё царапали руль, из-за чего он изредка шипел, смотря только на дорогу. Стайлз отвернувшись смотрел в окно, смаргивая выступающие слезы, соглашаясь с мнением друга, больно резанувшим по сердцу. Видимо, он действительно не был частью стаи, которую считал второй семьёй.