Это всё, что останется после меня

«Доверяй, но проверяй», – таково было кредо Бориса Щербины по жизни. Он долго сближался с людьми, скрупулёзно выбирал себе союзников, никогда не ввязывался в рискованные аферы, если не был уверен в будущем успехе. Он всё предпочитал взвешивать настолько тщательно, чтобы просчитать наперёд каждый возможный вариант событий, и мало что могло вывести его из равновесия. Один из факторов, который мог заставить его действовать импульсивно – это беспокойство о судьбе Родины. Если Союз в опасности, Щербина готов явиться, не раздумывая, по первому зову, на его спасение. Будучи опытным политиком, он загривком чувствовал несостоятельность нынешнего курса, чувствовал застой в экономике, но никогда напрямую не выступал со своими домыслами. Он успокаивал себя тем, что видит не полную картину происходящего, и наверняка люди, стоящие выше него знают, что делают. И, как оказалось, наполовину Щербина был прав: он действительно знал далеко не всё. В Минсредмаше он бывал не слишком часто, но и никогда не обходил его стороной: всё же это было соседнее министерство, с которым нередко приходилось пересекаться по вопросам энергетики. В этот раз его занесло на заседание учёных из Курчатовского Института; будучи Министром энергетики, он хотел быть в курсе того, что происходило и у атомщиков тоже, хотя эта отрасль до сих пор не была близка ему. Однако вместо того, чтобы узнать немного больше о ядерной энергии, Щербина стал случайным свидетелем сенсационного заявления одного из академиков о грядущем падении СССР. Конечно, этого Министр допустить не мог. Взволнованный не на шутку, он призвал смелого учёного к сотрудничеству, едва его зная – и это означало только то, что Борис и вправду очень, очень напуган. Если не брать в расчёт то, что и сам учёный взволновал его не меньше – во всех смыслах. Щербина любил учёных, он провёл с ними действительно, как выражаются, лучшие годы своей жизни. Их горящие глаза и безоглядная любовь к своей работе пленяли, поэтому Щербина доверял научному знанию, благодаря которому преодолел многие трудности на политическом поприще, прошёл огромный путь, опираясь на плечи людей, которых многие считали слабыми и неприспособленными к жизни – но не Щербина. Борис жадно ловил каждое слово из уст учёных, и теперь, услышав столь грозное предзнаменование, не остался равнодушным. Он не считал, что наука должна жить, заключённая в стерильных лабораториях, и не вмешиваться в дела власть имущих, особенно если её представители говорят столь неутешительную фразу. А ещё эти страшные слова произносил мужчина, с первых секунд приковывающий к себе внимание. И Борис отчасти понимал, почему председатель собрания так активно старался заткнуть его. Красивый, обаятельный, харизматичный, с ровной речью, текучей как музыка – наверняка академик Легасов имел кучу завистников, тайных и явных. Щербина же не отрицал, что попал под его обаяние. Всё вместе создало кипучую смесь в его крови, заставившую, отбросив сомнения, броситься на реализацию предложенного проекта. И Щербина не знал, что терзает его сильнее: патриотическое чувство, предвкушение работы над проектом или это смутное нечто, опасно похожее на неосознанное обожание, которого Борис так боялся. Но, так или иначе, сейчас он сидел взволнованный в своём кабинете и ждал встречи с Легасовым, не в силах сосредоточиться на текущих делах. Его рука дрожала, когда он подписывал документы, а взгляд то и дело метался к циферблату часов, висевших над дверью. Он чувствовал себя уже выжатым, как лимон, от выматывающего ожидания. И, когда академик зашёл в кабинет спокойным и плавным, но уверенным шагом, Щербина буквально подорвался из-за стола, чтобы пожать руку визитёру. – Добро пожаловать, Валерий Алексеевич, в Министерство энергетики. Чай, кофе? – Чай, спасибо, – улыбнулся Легасов, усаживаясь в предложенное жестом шикарное кресло напротив не менее шикарного стола Министра. Сегодня он выглядел ещё более расслабленным и спокойным, чем после заседания в Минсредмаше. Щербина заказал секретарше две чашки лучшего краснодарского чая и подтолкнул к учёному чистые листы бумаги и ручку, а сам приготовился внимать. – Так, эээээ... Что бы Вы хотели от меня услышать? – Всё, с самого начала. И как можно подробней, – уверенно и чуточку нетерпеливо ответил Борис. – Но, видите ли... Некоторые подробности могут быть слишком... Я имею в виду, чересчур специфичны в политическом ракурсе. Секретарша принесла чай, и Борис не без удовольствия наблюдал, как академик прихлёбывает ароматный напиток, жмурится и кряхтит, смакуя. – Я боюсь загрузить Вас научными терминами, которые Вам не вполне близки, – подытожил Легасов. Щербина, однако, не смутился: ему было, чем козырнуть. – Я обожаю научные термины. Я постоянно учусь, несмотря на то, что вышел из студенческой поры, Валерий Алексеевич. Чем больше Вы заставите мой мозг кипеть, тем лучше. О. Кажется, это было попадание в яблочко. Легасов выпрямился в кресле и невольно чуть подался вперёд, глаза его расширились, выражая несомненный интерес, а брови поползли вверх. Он отхлебнул ещё чаю, но его внимание было полностью приковано к Министру. – Это вызов, товарищ Министр?.. Борис сложил руки в замо́к перед собой. – Почему бы и нет. – Этим Вы занимаетесь в свободное от работы время? – по лицу академика расползлась лукавая улыбка, взгляд заблестел за толстыми линзами очков. – Ищете средства для закипания мозгов? Щербина хмыкнул, подавляя желание расхохотаться. Ему давно не было ни с кем так до странного легко с самого знакомства. – Даже если в Департаменте рабочий день подходит к концу, мой рабочий день ещё только-только входит в зенит. Поэтому нет, это не способ досуга. Это способ работы, профессор Легасов. И он всегда срабатывает, поэтому я взял его на вооружение. Легасов склонил голову набок, разглядывая Щербину, чуть сощурившись, словно испытывая на вшивость. Борис смотрел прямо в его глаза, не сдавая позиций, попутно отмечая их глубокий цвет. Глаза, похожие на сапфиры идеальной огранки, сияющие всеми своими гранями, вступили со взглядом Бориса в немую борьбу. Человек со стальной волей и взрывоопасным умом – вот кто этот Валерий Легасов. Наконец, учёный взялся за ручку и, не теряя больше времени, пустился в объяснения. – Если позволите, всё началось с того, что мне нужно было читать определённый курс лекций по госзаказу, и в процессе подготовки материала для них я пустился в расчёты, которые дали весьма неудовлетворительные коэффициенты. А потом я представил себе масштаб проблемы, которая мне казалась локальной, и, сами понимаете, начал искать решение – хотя бы чисто гипотетически. Я изучал механизмы работы рыночной экономики, скажем так, для общего развития, в свободное время, и понимаю, что в условиях рынка решать такие проблемы гораздо проще. Но Советский Союз не зря долгое время был флагманом Пролетарской Революции. И я попробовал вывести некоторые известные мне механизмы в теорию вне рынка, и у меня получилось! Следует всего лишь начать с популяризации титана и алюминия – эти металлы недешёвые, и используются только в военной промышленности, но я уверяю Вас, если сейчас не заменить быстро ржавеющее и очень тяжёлое железо и в других отраслях экономики, то… Параллельно он увлечённо писал какие-то формулы, которые, судя по всему, знал уже наизусть, выводил цифры, а Борис только успевал наблюдать за лёгкими движениями его руки, одновременно пытаясь уследить за плавной, грамотной, но очень увлекающей речью. У Щербины даже назрел первый вопрос, который он собирался задать, но в дверь кабинета внезапно постучали. Легасов тут же прервал свои объяснения, воровато озираясь – и Борису показалось, что на секунду в кабинете вместо воздуха образовался вакуум, аж уши заложило от того, как резко прекратился этот чарующий поток звуков, именуемый голосом учёного. В дверях показался несколько пришибленный Мотовилов, давний знакомый Щербины ещё из Тюмени. – Борис Евдокимович… – пробасил он, запыхавшись. – Добрый вечер! – Товарищ Мотовилов, я занят, – железным голосом отозвался Министр, раздражённый появлением гостя в дверях. – Но… Вы же сами велели докладывать незамедлительно, когда кончатся переговоры о трассе Уренгой-Помары-Ужгород! Мы вот только закончили, и я сразу к Вам… Щербина был готов чертыхнуться прямо здесь, при двоих уважаемых людях – и едва сдержался. Академик, пару минут назад так расслабленно вещавший об интереснейших вещах, весь напрягся и заёрзал на стуле. – Простите, товарищ Министр, я невовремя… – Нет-нет, Валерий Алексеевич, это я не предполагал такого поворота событий. Жизнь Министра полна сюрпризов, – Щербина очень боялся, что Легасов сейчас встанет и уйдёт, поэтому поднял раздражённый взгляд на Мотовилова, всё ещё топчущегося на пороге. – Ну? – Они отказались продлить трассу. – Так! Товарищ, я всё понимаю, если бы Вы ко мне явились с нетерпением сообщить положительный результат, но отказ не является той срочностью, о которой стоило бы докладывать, отрывая меня от работы, ясно? – всё это Министр произнёс максимально с расстановкой, ледяным тоном, чуть сдвинув брови к переносице. Мотовилов, человек бывалый, хорошо знал этот тон и уже не поддавался на него, поэтому просто пожал плечами и пробурчал что-то неопределённое, выражающее согласие и прощание. А вот учёный напрягся ещё сильнее. – О, простите, товарищ Министр, я и правда мешаю… – Ни в коем случае! Прошу Вас, продолжайте, я выделил для нас несколько часов и желаю пустить «АЭТАМ» в разработку, как только пойму, какие конкретные шаги могу для него предпринять. Легасов протёр очки галстуком и залпом допил остывший чай, явно чтобы успокоиться. Но стоило ему заговорить, признаки его нервозности как рукой сняло. Борис позволил себе вновь впасть в подобие транса от его голоса, начал задавать вопросы, и диалог становился всё более оживлённым, когда постучала секретарша. И ещё раз. И ещё. Потом вломился личный водитель с ойканьем, что заболела жена, и ему надо забрать ребёнка из садика, поэтому… потом секретарша закончила рабочий день и пришла уточнить повестку дня на завтра, и Борис никак не мог сосредоточиться на том, что ему было интересно, а Легасов признался, что не рассказал даже половины. Между тем уже доходило восемь часов, и держать гостя было бы попросту невежливо – у него наверняка есть семья и планы на вечер, отличающиеся от чтения лекций какому-то там чиновнику. – Спасибо, что уделили время. Давайте встретимся дня через два-три, Валерий Алексеевич, – с сожалением произнёс Щербина. – Нет-нет, товарищ Министр это Вам спасибо! – воодушевлённо отозвался Легасов. – Я всё понимаю, Вы человек занятой, и мой проект… не самое важное Ваше дело. Они пожали руки на прощание, и академик ретировался, а Борис опустился за стол, не удовлетворённый результатами встречи, поспешным рукопожатием учёного и уходом, похожим на побег. Глубоко в душé Борис непритворно восхищался этим человеком и жалел, что даже не может побыть с ним пару часов так, чтобы их никто не потревожил. А ещё он хотел, чтобы Валерий перестал называть его «товарищ Министр». *** Щербина не понимал, почему к девяти вечера, добравшись до квартиры сына с невесткой, он чувствовал себя настолько вымотанным и вдобавок ещё и виноватым. Иногда он мог завершать работу заполночь, и абсолютно бодрым вставать в полшестого на пробежку и зарядку, а сегодня он не проработал даже до стандартных одиннадцати вечера, и уже еле тащил ноги. «Неужели так и приходит старость?» – ужаснулся Борис сам себе. Хотя скорее всего, это было просто нежелание ехать туда, куда он направился. И Щербина ненавидел себя за это, а ненависть – чувство разрушительное и энергозатратное. Когда он позвонил в дверной звонок, то испытал колоссальное облегчение, услышав за дверью женский голос: – Кто там? – Я, – негромко ответил Щербина, чтобы его не было слышно в квартире. На пороге тут же показалась невестка Людмила в фартуке в горошек. – Люся, кто там? – раздался из глубины квартиры окрик Юрия. – Ээээ… Никто, дорогой! Так, соседка за солью зашла! Людмила вышла в коридор и прикрыла дверь за своей спиной, а потом тепло обняла свёкра. – Как Вы там, Борис Евдокимович? – шёпотом спросила Людмила. – Понемногу. Ты прекрасно выглядишь, Людочка. Надеюсь, у вас с Юркой всё штатно? Помощь нужна? – Нет-нет, мы справляемся, мы… Дверь за спиной невестки резко распахнулась, и на пороге показался Юрий, метая глазами гневные молнии. – «Соседка за солью». Я так и знал, – не скрывая злости, произнёс он. – Здравствуй, отец. – Здравствуй, сын, – в тон Юрию произнёс Борис. – Не пустишь на порог? – А тебе зачем? Ты же у нас весь из себя министр, занятой человек, большая шишка, зачем тебе отвлекаться на простых смертных, пусть даже они и твои дети, правильно? – Нет, не правильно. Я работаю для вас всех, и я приезжаю, когда могу! – это был их вечный и непрекращающийся спор уже много лет, после которого Щербине не хотелось появляться лишний раз здесь. – «Как могу» – раз в месяц! Я это слушаю уже двадцать с лишним лет! А ты – то с нефтяниками на крайнем севере, то с учёными в кабинетах, то с другими важными шишками на пафосных мероприятиях! Вот и сидел бы дальше там, видеть тебя не желаю! – Юрочка, ну что ж ты, в самом деле, – покачала головой Людмила. Юрий даже не глянул в её сторону, продолжая сверлить отца взглядом. – Можешь закрыть глаза и не смотреть, – ровным голосом ответил Министр. – Если тебе интересно, я приехал к твоей матери. – Проваливай. – Юра, нельзя так! – повысила голос невестка. – Ты ведёшь себя как обиженный ребёнок! Молодой мужчина ещё раз осмотрел Бориса оценивающе-гневным взглядом с ног до головы, потом глянул на жену, буркнул: «Защитница, тоже мне», – и скрылся в квартире. Борис со вздохом зашёл следом, сопровождаемый невесткой. – Кушать будете? – спросила Людмила, принимая у свёкра пальто. – Нет, спасибо, Людочка, но я и правда ненадолго. Невестка выглядела расстроенной, но ничего не сказала, только молча провела рукой в сторону комнаты, занавешенной шторами вместо двери, откуда доносились звуки телевизора. Щербина глубоко вздохнул, как перед погружением в воду и, наконец, прошёл внутрь. – Рая, привет. Его законная жена, Раиса, лежала на диване наискосок, свесив отекающие ноги. Борис снова почувствовал болезненный укол в сердце, словно бы это он был виноват в такой тяжёлой болезни жены. Женщина даже не повернула голову в сторону вошедшего. – Рая… – Ещё не забыл, как зовут твою клушу деревенскую. – Рая, что ты такое говоришь?.. Лучше бы он и правда не приезжал, от этих приездов одни раздоры и расстройства у всей семьи, а Раисе вообще волноваться сильно нельзя, а то сахар упадёт моментально. – Ты-то весь из себя такой деловой. Уже не просто городской, уже столичный, завидный муж. Тiльки дружина у тебе дурочка. Все лежить i сокоче. – Прости мене, – тоже перешёл на родной язык Борис. – Чого тебе прощати? Ти просто не любиш мене, ось i все. – Рая, это не так, – Министр был сам себе отвратителен, чувствуя, с каким сомнением и неуверенностью произносятся эти слова. – Перестань так говорить, пожалуйста. – Что, правда глаза режет? Ничего, Боря, нелюбовь – не преступление. Не каждому дано быть в жизни счастливым. Я рада, что у наших детей хотя бы всё хорошо, что они любят друг друга. А ты иди со своими министрами дальше любись. Я даже рада, что живу здесь. С тобой стыдно такой обрюзгшей старухой находиться, хотя я никогда красавицей не была. Не из любви ты меня выбрал, ох, не из любви. Из жалости, может быть. Сына заделал и на всю жизнь пропал, чего уж мне теперь жаловаться. Соседки всю жизнь надо мною потешаются, что супружеская постель стынет, так то было пять лет назад, а теперь уж и подавно. – Рая… – Пять лет, Боря, пять лет я уже с тобой не живу, маюсь нахлебницей на шее сына! Зачем ты приезжаешь только на больную старуху посмотреть, мне непонятно. – Я попросил их принять тебя, потому что ты болеешь! – вышел из себя Щербина. – Что бы я, по-твоему, чувствовал, если бы пришёл с работы позднее обычного и нашёл тебя в обмороке, а то и похуже? Я не могу изменить то, что у меня, чёрт возьми, действительно много работы! Я стараюсь держать нашу страну на своих плечах, как и все остальные министры, на которых вы так любите спихивать меня. Я стараюсь, чтобы страна была пригодна для будущих поколений! Для нашего внука и правнука! И я знаю, что это непросто, но неужели ты думаешь, что я, как ты говоришь, бросил тебя на сына только потому, что ты мне неинтересна из-за болезни! Раиса горько вздохнула, выражая одновременно страдание и презрение. – Чего ты хочешь, Боря? – Я приехал узнать, что у тебя всё хорошо. – Узнал. Борис стоял поникший, борясь с желанием обхватить себя за плечи или за голову от всего этого, и, как назло, невольно вспомнил того умного красивого мужчину, что сидел напротив него каких-то жалких пару часов назад, и Министру было так хорошо, и спокойно с ним, и интересно, но это словно было из другой жизни. Переступая порог этой квартиры, Борис оказывался в настоящем аду, и он знал, что этот ад он сам сотворил. Раньше бы он развернулся и ушёл на этом, но сегодня его сердце, распалённое горячéе обычного дневными событиями, не смогло выдержать этой изощрённой пытки. Он чувствовал, что должен что-то изменить, что-то сказать или сделать. – Рая, я… да, я виноват. Я не прав, правда. Прости меня ещё раз, я могу на коленях умолять тебя. – Не сдались мне твои поклоны, муженёк. Диабет ими не лечится. – Давай попробуем начать всё заново. – В шестьдесят с лишним лет? – Да. Пожалуйста. Я буду приходить домой к ужину, я постараюсь поменьше мотаться в командировки. Дай мне шанс поухаживать за тобой. Позаботиться о тебе, – Бориса внутренне передёрнуло от такой перспективы, но он собрал последние остатки мужества. Почему, чёрт возьми, настолько проще идти через горы на вооружённого противника или против акул политики, но так сложно приголубить несчастную, больную женщину? – Поехали ко мне… кхм… к нам домой. Ти все ще моя дружина. – Партiя тобi дружина, – пробурчала Раиса. – Будь ласка. Раиса приподнялась на локте, заглядывая в лицо мужу, и, видимо, что-то такое отразилось в лице Щербины, что после колебания она раздражённо ответила: – А, чёрт с тобой, поехали. Хоть детям от себя дам отдохнуть.