Это всё, что останется после меня

Вдохновение. Одна из самых странных, неразгаданных тайн человечества, двигающая вперёд как отдельных людей, так и целые народы – никто не знает, откуда оно рождается и каким образом труд по вдохновению становится неисчерпаемым источником сил. Поддавшись вдохновению, Ленин провернул Революцию. Жуков составлял лучшие военные планы в Великую Отечественную. А Борис Щербина вознамерился спасти плоды трудов его великих предков и современников, спасти СССР от падения, руководствуясь одним лишь вдохновением. Чем дольше он работал над «АЭТАМ», тем больше убеждался, что его подпитывает далеко не патриотический долг: вдохновение для Бориса было заключено в человеке, с которым они сотрудничали. Это подспудное, неопределённое, неосмысленное чувство сметало все внутренние преграды на пути к желанному успеху. Борис и сам не понимал, почему именно Легасов, почему опытный партиец и Министр вдруг пытается впечатлить именитого учёного? Но так или иначе, месяц или больше спустя, он уже больше не мог представить себе жизни без почти ежедневных, точнее, еженощных встреч в своём кабинете, долгих разговоров, без желания добиться реализации хотя бы малой части того, что они задумали. На одной из встреч Щербина признался, что госзаказ на курс лекций для Легасова исходил из Министерства энергетики совместно с Минсредмашем, хоть и не от него лично. Правда, Борис не знал, в какой институт поступил заказ в итоге и кому достался на разработку, но... Думать о том, что благодаря его министерской деятельности произошло его стремительное знакомство с Валерием Легасовым и считать это случайностью – было невозможно. Министр никогда не был фаталистом, но теперь не сомневался, что это судьба. Возможно, этот проект всё перевернёт в его жизни, хотя Щербина даже не задумывался, как именно. Ему было достаточно того, что он чувствовал сейчас – радость, уверенность, желание перемен. Конечно, путь, на который они ступили, был далеко не так гладок, как хотелось бы. Первая беда пришла, как ни странно, из того же корня, из которого они собирались вместе вырастить «АЭТАМ»: из атомной энергетики. Александров, директор Курчатовского и научный руководитель Валерия, тоже горячо поддержал их проект и был счастлив прорекламировать через него своё детище – реакторы РБМК-1000, которые были установлены в Курске и Ленинграде, и уже строились новые блоки Чернобыльской АЭС по его, Александрова, конструкции. Казалось бы, что может быть успешнее проекта, поддерживаемого на госуровне, когда сам директор Курчатовки готов пропихнуть его в массы? Легасов, однако, ознакомившись с чертежами подробнее, детально описал Щербине ряд недостатков, которые считал существенными дефектами в конструкции, и Александрову эта критика не понравилась. В итоге сотрудничество двух главных людей института вылилось в ожесточённый спор, и, как бы ни был Щербина на стороне Валерия, его авторитета в учёной среде было недостаточно, чтобы убедить остальную партийную прослойку в истинности слов Легасова. Академика же обвинили, что он сам себе противоречит: то выдвигает идею о необходимости массового развития атомной энергетики, то требует остановить строительство реакторов. Сам Александров припечатал всё это последним аргументом: Легасов гениальный учёный, но он, во-первых, слишком молод для таких глобальных проектов, а во-вторых, он физикохимик, а не реакторщик. В те мгновения, увидев печаль и тревогу в глазах Валерия, Щербина нашёл для своего вдохновения ещё один мощнейший катализатор. Больше, чем улыбка этого учёного, его могла мотивировать только его же грусть. Борис был готов на всё, лишь бы больше никогда не видеть тени поражения, мелькнувшей по его красивому лицу и притаившейся в опущенных уголках губ и потемневших до цвета индиго глазах. Весь его самоконтроль, выстроенный за тридцать с лишним лет в политике, уползал, как змея в траву, незаметно и неспешно, при работе бок о бок с Легасовым. Вторым серьёзным препятствием для работы над проектом для Щербины стала его совестливость вкупе с чёртовым благородством. Менее придирчивый к собственному уровню нравственности человек наверняка бы не стал заморачиваться, стараться совершать над собой какие-то моральные усилия, но не Щербина. Пообещав Раисе новую «семью», он выезжал из Департамента ровно в восемь вечера, возвращался домой на час, чтобы проверить состояние жены, покормить, дать таблетки или инсулин, который она, к слову, успешно колола себе и сама – а потом снова возвращался к десяти на рабочее место, чтобы стряхнуть с себя тяжесть мыслей о больной супруге и утонуть в разговорах с действительно интересным человеком. Он и сам уже не понимал, зачем пытался восстановить связь с Раисой: то ли чтобы вернуть расположение сына, то ли просто потому что «так правильно». Страсти особой между ними не было никогда. Желание реализоваться как супруги и родители у обоих пропало после первого и последнего ребёнка: была война, потом тяжёлые голодные годы, а потом Раису поглотила бытовая рутина, а Бориса – партийная работа. Встретившись теперь, спустя тридцать лет жизни один на один, они чувствовали себя абсолютно чужими, неинтересными, ненужными друг другу людьми. Раиса куда охотнее находила язык с его нынешней домработницей, им было о чём поговорить. Хотя нет, Министр знал, почему именно сейчас он так хотел вернуть себе видимость нормальной семьи. Всё из-за того же Легасова, который уже стал его личным благословением и проклятием. Много лет назад, женившись на Раисе, Борис пообещал себе переломить свои потаённые, неоформленные и самому непонятные желания – и был по-своему счастлив. Как человек прагматичный, он запретил себе терзаться мечтами о несбыточном: его тайные желания были просто неосуществимы в Советском Союзе, и, наверное, это было правильно. Конечно, по-настоящему примерным семьянином Щербине удалось стать только чисто внешне: заставить себя постоянно находиться возле жены, оказывать ей соответствующие знаки внимания, окружать любовью и страстью он не мог. Не умел притворяться, да и не знал, как это выражают обычные мужчины к своим женщинам. Но Щербину это не слишком-то и печалило, ведь невозможно тосковать по тому, чего не знаешь, чего никогда не чувствовал. Теперь он знал, что это такое – чувствовать. И ему нужно было бы заглушить эти неуместные чувства, пока он не загремел в тюрьму, пойдя на поводу у них... И пока не обидел своими смутными фантазиями прекрасного умного человека, который тоже был женат, и, уж наверняка, куда счастливее, чем сам Борис. Однако это всё же не значило, что Щербина может позволить себе подвести Валерия. Частично он был плодом его неясных грёз, но в первую очередь это был в некотором роде коллега, товарищ по проекту, близкий по духу и интересам. Собственно говоря, у них был один главный интерес – спасение Родины. Валерий Легасов хотел спасти Советский Союз, а Борис Щербина верил, что это можно сделать, и борьба на поприще борьбы за судьбу Родины сближала их. Борис вздохнул, выпрямляясь в кресле и возвращаясь в реальность. Департамент пустел, и время близилось к восьми часам. Пора выдвигаться домой и на один мучительный час пытаться заставить себя быть нормальным человеком. Успокаивало только, что потом наступит ночь, и снова придёт Валерий, и можно будет расслабиться, любоваться им, говорить с ним, на краткий миг рукопожатия прикасаться к нему – и не желать бо́льшего, довольствуясь тем малым, что не запрещено морально и юридически... Борис практически не в силах бороться с этим. *** Легасов сидел в кабинете Щербины, опечаленный и злой. Всё шло прахом. Александров запретил ему использовать пропаганду его реакторов РБМК в «АЭТАМ» после той критики, что он обрушил на своего старого покровителя. Безопасность строящихся энергоблоков на различных АЭС в Союзе была под большим вопросом. Когда же он пришёл в Министерство, Щербина огорошил его ещё одной новостью: Метровагонмаш отказался сварить экспериментальный состав: у них не было ни надлежащей техники, ни специалистов. Минсредмаш, наблюдающий за тем, как кипят страсти вокруг этого проекта, предпочёл остаться в нейтралитете, хотя их слово могло быть решающим: хотя бы за подготовку той же техники для сборки вагонов из титана они могли бы вступиться. Валерий чувствовал себя последним идиотом, что вообще затеял всё это, ещё и впутал в эту мутную историю уважаемого человека, политика, неравнодушного к озвученным проблемам... К которому сам академик уже успел привязаться. Всё вместе это нещадно давило на него. Сегодня они сидели не напротив друг друга, а на одной стороне стола, почти что соприкасаясь плечами и ногами. Борис посетовал, что не хранит в доступности ничего крепче кофе, глядя, как Легасов опрокинул голову на руки, зарываясь пальцами в волосы. Вся его поза выражала горечь бессилия. – Валерий Алексеевич, послушайте меня... Учёный снял очки и стал с остервенением протирать их галстуком, а потом бросил на стол. – Всё это было напрасно. Простите меня, Борис Евдокимович. Я всё понимаю. Мне жаль, что я отнял Ваши силы и время... – Ещё ничего не решено. – Почти всё решено. Не сто́ит меня успокаивать, я не маленький ребёнок. – Однако ведёте себя именно так. Повисло тяжёлое молчание. Валерий расстроенно сопел, глядя на сложенные перед собой руки, а Борис смотрел на него в упор каким-то странным, проникновенным взглядом. – У меня есть свои связи... Неофициальные, скажем так. Я свяжусь с Тюменью. Богомяков никогда ни в чём мне не откажет. Я задействую все свои возможности, я клянусь. Я говорил, что я не оставлю этого просто так. Этот проект... Очень важен для меня. Вы важны для меня. Мне жаль, что среди своих Вы практически одиноки в Ваших убеждениях. Я Вас не брошу. Нет. Не брошу. Валерий вскинул голову, глядя глаза в глаза Министру, а потом, неожиданно для самого себя подался вперёд и на секунду сомкнул свои губы с губами Бориса. По его выражению глаз казалось, что он находится в какой-то прострации. – Ого, – сказал он тихо, будто сам себе. – Это лучше, чем в любой фантазии... – Потом вдруг очнулся, и на лице его проступила гримаса ужаса. – О. Простите. Простите... Товарищ Министр. Извините. – Легасов... Стойте. Стойте, Вам говорят, – сдавленно прохрипел Министр, но учёный уже проворно выбрался из-за стола, на ходу накидывая пальто. Похоже, в качестве выхода из ситуации он выбрал побег. Щербина последовал за ним и, нагнав его у двери кабинета, положил ему руку на плечо. Академик в панике обернулся. – Легасов... – Борис аккуратно подступил ближе, боясь спугнуть прекрасного мужчину. – Я тоже. Тоже. Пока Валерий соображал, что ему пытались донести, Борис приблизился вплотную и оставил на губах Валерия ещё один, уже более отчётливый поцелуй. Валерий резко выдохнул, приоткрывая рот и прижимаясь вплотную к Борису, и следующие поцелуи уже были горячими, глубокими, страстными, дыхание опаляло губы. Валерий обхватил Бориса за широкие плечи, Борис стиснул Валерия поперёк спины, и время словно остановилось для них двоих. Они не знали, сколько это длилось, только где-то на задворках сознания отмечали, насколько удивительно они совпадали в поцелуе, насколько комфортно им было друг с другом здесь и сейчас. Борис нашёл в себе силы разорвать поцелуй первым, прижимаясь лбом ко лбу Валерия. Тот блаженно выдохнул, щекоча дыханием нос политика. – Я... Мы... Вы же понимаете, что мы не можем... Мы с Вами оба женаты... Это неправильно. Так нельзя. – Да... Да, конечно, – с сожалением пробормотал Легасов. Было видно, с каким неимоверным усилием он отстраняется от крепкого тела Щербины, снова замыкаясь в себе. – Я всё понимаю. – Мне... жаль, – с трудом произнёс Щербина, и в его голосе слышались болезненные нотки. – Но, будь всё хоть немного иначе... я бы... очень этого хотел. – Простите, – повторил академик, глотая горькую слюну. – Прощайте, – и выскользнул в тёмный коридор. В пустом здании Министерства было темно, хоть глаз выколи. Вроде бы, как постоянный гость здесь, Валерий должен был запомнить, куда идти, но сейчас обнаружил себя странно неспособным найти дорогу до лифтов; его слегка потряхивало до сих пор от дозы адреналина и других гормонов, сердце рвалось из груди, разрываясь между ликованием и отчаянием. Пройдя почти наполовину коридор департамента, Легасов осознал, что дело не только в эмоциях, затуманивающих рассудок и память сейчас. Его подводило зрение. Потому что его очки до сих пор лежали на столе Министра энергетики, а это значило, что придётся за ними вернуться. И снова смотреть на этого солидного человека, сгорая от мысли, что он только что страстно целовал учёного, прижимая к стене... Но иного выхода не было. Даже если Легасов сможет выбраться из здания самостоятельно, он просто не доберётся до дому без очков. Набравшись мужества, Валерий развернулся на каблуках и прошествовал обратно в кабинет Министра. – Извините ещё раз, я... Валерий сощурился, чтобы разглядеть силуэт Щербины отчётливее. Он полусидел лицом к двери, оперевшись на столешницу, и, когда Легасов ворвался в помещение, медленно поднял голову. На его красивом, мужественном лице сквозила печаль, а в руках он вертел те самые очки. – Верните мне... Пожалуйста... – задыхаясь, пробормотал академик, протягивая руку за необходимой вещью. Министр даже не пошевелился. – Нет. – Но... Я не смогу никуда без них уйти, – Валерий недоумённо нахмурился. – Что ж, значит, это я Вас не отпускаю. – В смысле?.. Щербина выпрямился и встал, действуя, как в замедленной съёмке. Валерий чувствовал, как горят щёки, и кусал губы, не понимая, что происходит. – В нашем мире встретить человека со схожими интересами, желаниями, целями – достаточно непросто, Валерий Алексеевич. Я передумал. Я буду непроходимый дурак, если отпущу Вас сейчас и навсегда потеряю возможность, о которой мечтал долгие годы. Мне надоело играть в благородство перед самим собой. Я хочу быть с Вами. Я хочу Вас. И будь прокляты все возможные последствия, если и Вы хотите этого тоже. В один миг Валерий просто накинулся на Бориса, неистово целуя и кусая везде, где мог достать, но Министр с военным прошлым был гораздо сильнее, поэтому не только устоял от этого дикого напора, но и резко перевернул обезумевшего от страсти учёного – и опрокинул спиной на свой министерский стол. От горячечных, исступлённых поцелуев и прикосновений у обоих потемнело в глазах, и Борис отстранился только тогда, когда Валерий застонал ему в губы. – Охххх... Щербина разогнулся, помогая Легасову сесть на столе, и крепко обнял его, позволяя прятать лицо в изгибе своей шеи. Отдышавшись, он был готов возобновить накал страсти, но академик внезапно сказал: – Моя знает. – Что?! Валерий поднял голову, позволяя Борису смотреть прямо в его глаза, без преграды в виде очков, как бы говоря этим: «Я доверяю тебе, доверяю полностью, и я очень хочу всего этого с тобой. Смотри, я полностью открыт для тебя, я впускаю тебя в душу, только не оттолкни». Но вслух произнёс: – Ты говорил, мы оба женаты, но... Моя жена знает, какой я. И чего я хочу. Она будто чувствовала, что ты тоже хочешь меня, и говорила мне об этом, но я не верил ей. – Я боялся это признать, – тихо проговорил Борис, и мягкость его голоса контрастировала с тем, как жадно его пальцы вцеплялись в одежду Валерия на спине и мяли его мягкое тело. – И у меня... Никто не знает об этом обо всём. Я не знаю, что нам делать, но я хочу тебя так, что готов прямо здесь... Учёный издал какой-то странный звук – не то хрюкнул, не то сухо всхлипнул, ощущая, как от этих слов вкупе с исследующими его твёрдыми руками и помутнённым взглядом Бориса, мимолётно брошенном на его губы, твердеет и тянет в паху. – Давай снимем номер в какой-нибудь гостинице. – Это опасно, Валерий. – Мы в Департаменте Министерства энергетики, хочешь сказать, здесь нет шансов быть пойманными? И потом, здесь не очень удобно. Утром мы не соберём костей. Щербина усмехнулся. – Ты ещё слишком молод и красив, чтобы так говорить. Легасов не выдержал и снова захватил губы Министра в поцелуй, прогибаясь в пояснице. Руки Бориса скользнули ниже, оглаживая округлые бёдра, и только железная выдержка, закалённая в политике, помогла ему снова оторваться от желанного рта и прошептать: – Поехали уже.