Это всё, что останется после меня

Щербина, зайдя в спальню, где в последнее время было ложе болезни его жены, в недоумении смотрел на скомканную и сброшенную с постели простыню и валяющиеся на полу подушки. Шкафы тоже были раскрыты настежь, а посреди всего этого безобразия, на голой кровати сидела растрёпанная Раиса собственной персоной. – Рая, милая... – Борис старался взять себя в руки и не поддаваться ужасу, затапливающему его с головой. Что могло здесь произойти? В квартиру ворвались, угрожали старой больной женщине? Или она сама испытывала настолько страшную боль, что развоевала всё здесь? Были ли у неё судороги? Она потеряла инсулин?.. – «Милая»?! Зачем, вот зачем ты заставил меня вернуться к тебе, пёс ты этакий?! Кто тебе милая? Говори, кто она, ну? – Рая, да что произошло-то? – Борис попытался сесть с ней рядом и приобнять, но женщина, несмотря на съедающую её болезнь, ловко увернулась от сочувственного жеста. – Фотокарточку любовницы твоей искала! Или что-нибудь из белья её, или... Что-нибудь, что принадлежит ей! Но ты, чёрт парнокопытный, видать, дома даже перед домработницей примерным человеком выглядишь! Зря я поверила тебе, привёл меня в дом, чтобы унизить, чтобы показать, как я тебе противна! Зачем? Зачем издеваешься надо мной?.. Министр глубоко вздохнул. Прошло уже больше недели с той памятной ночи, которую они с Легасовым провели вместе, почему Раиса заговорила об этом только сейчас? Чем он выдал себя? Борис опустил голову на руки и сжал виски: конечно, он не может больше пытаться усидеть на двух стульях, не может делать вид, что он порядочный семьянин, после того, что произошло между ним и Валерием, но, о боги, эта бедная больная женщина не виновата в той ошибке, которую он совершил, женившись на ней около сорока лет назад! – Ты мне, конечно, не поверишь, но... Я попросил тебя быть здесь, чтобы действительно подарить тебе заботу, чтобы ухаживать за тобой. Потому что ты болеешь, и мне не наплевать, пусть мы уже не те супруги, как раньше. – «Не те». Когда хоть мы были «те», Боря? Ты вот совсем не изменился за те пять лет, что я прозябала у Юрки. Опять ночные работы, постоянные съезды Партии... Только вот теперь я больше этому не верю. Я устала, Боря, я просто устала. – Я клянусь тебе, что по ночам я действительно работал! И это была правда. Даже после той судьбоносной ночи они с Валерием встречались всё так же в Департаменте Минэнерго и обсуждали «АЭТАМ», и разницей было только то, что они прощались долгим глубоким поцелуем. Больше между ними ничего не было пока что; нельзя, чтобы кто-то заподозрил отношения между двумя мужчинами. Борис и так ходил, как в воду опущенный, чувствуя, что их с Валерием проект просто разваливается, не находя поддержки больше ни у кого: ни у других чиновников, ни у производственников. Чувство вины и тревога обложили его со всех сторон. Он бесконечно желал воплотить проект Легасова в жизнь, и ради Союза, и ради него самого. Он сочувствовал женщине, перед которой у него были обязательства. И он понимал, что ни там, ни здесь не преуспеет, как бы он ни хотел. – Вот ведь врун. Борис даже не знал, что возразить Раисе. – Я больше так не могу. Я поеду назад к Юре. Там я чувствую себя нужной. – Если я попытаюсь рассказать тебе правду, ты всё равно не поверишь, – после некоторого молчания произнёс политик. Конечно, если ей так будет лучше, то она заслужила знать наверняка. – Я не представляю, что ты такого неправдоподобного можешь сочинить, но... Знаешь, что я думаю? – спросила Раиса, и внезапно её лицо приобрело очень грустное выражение. Борис сам изумился от такой резкой перемены событий. – Что мы оба жертвы того, как нам диктовали жить. Почему я злюсь? Почему я так хочу порвать тебя на мелкие кусочки, а? Потому что так проще – признать, что ты виноват, а я всегда всё делала правильно. – Я виноват, я признаю́ это. Я и правда всю жизнь пытался жить так, чтобы соответствовать понятию «нормальности». – Я тоже. Помнишь, я говорила, что надо мной насмехаются, буквально пихая меня в супружескую постель? Думаешь, мне действительно так этого хотелось? Особенно когда на мне маленький ребёнок, да старые родители, да уборка, готовка, дача? Я была благодарна тому, что ты так редко появлялся дома и никогда не просил плясать перед тобой на цыпочках. Хотя я и продолжала выплясывать, потому что так надо, все так делают. Но я всё равно чувствую боль от того, что меня не любит тот человек, от которого нас научили этого ждать. Раньше была готова отдаваться, через боль и усталость, лишь бы хоть какой-то отклик от тебя почувствовать, но этого не было. А теперь... Сам посуди, я больная, старая и некрасивая, да уже и не знаю, правда ли я так сильно хочу любви от тебя, как раньше. Может, я вообще уже в любовь не верю. Борис смотрел на женщину перед ним, шокированный такой откровенностью. – Я никогда не думал даже посмотреть на это всё твоими глазами, – честно признался он. Раиса кивнула. – Мужчины более самодостаточны. Они не зависят так от любви, как мы, дурочки. – Зависят. Ещё как зависят, поверь. – Ой, да кого. Я теперь думаю, что погорячилась, вспоминая, как ты всю жизнь женщин чурался, что под старость лет вдруг влюбился и завёл любовницу. Я ищу повод тебя обвинить, просто потому что мне хочется, чтобы был кто-то виноватый, что я прожила эту жизнь несчастной, и умираю такой хилой и бесполезной. – А что, если это не женщина?.. – Борис облизнул пересохшие от волнения губы. – А кто? Мужчина, что ли? – Да. Повисла тишина. Во взгляде Раисы сквозило неверие, когда она как-то по-особому горько улыбнулась. – Надо же, как бывает... Ну, теперь всё понятно. Я не просто нелюбимая женщина. Я – ширма. Так ведь, Борь? Отвод глаз? Министр закрыл лицо руками, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Стремясь всю жизнь работать на благо Советского Союза и его граждан, желая сделать людей счастливыми, строя коммунистическое будущее, в которое он истово верил, и ради этого стараясь соответствовать идеалу «строителя коммунизма», он на самом деле ломал жизни тем, кому был обязан ими в первую очередь: жене и ребёнку. И Советский Союз отблагодарил его за эту чудовищную «преданность» дачей в Подмосковье и выборочным пониманием его слов. Его слышали только тогда, когда он вписывался в ожидания, и только те, кому он был полезен. – Прости, – прошептал он еле слышно. – Да что изменится от моего прощения. Всё равно уже всё случилось, прожитого назад не вернёшь. Борис просто молча сидел, зажмурившись, не зная, что дальше сказать или сделать. – Прощай, Борис. Я уеду обратно к детям. Нам никогда не было по пути. Он слышал её тяжёлые шаги, шуршание вещей, складываемых в сумку, потом хлопок входной двери и, наконец, привычную в этих стенах тишину; только тогда он осмелился открыть глаза и оглядеться, и коктейль из безумных чувств накрыл его, как цунами. Острое чувство вины, безысходности и собственной неправильности смешались с ненормальным облегчением и даже радостью: он влюблён в Валерия Легасова, и теперь, когда все маски сняты, можно полностью посвятить себя ему, не оглядываясь на женщину, которая явно никогда его не простит. *** Борис стоял на Кузнецком мосту, опершись на перила и глядя вдаль с мечтательной улыбкой. Стояла прекрасная погода, близился День Знаний, Москва оживала, а сам Борис чувствовал себя одним из счастливейших людей. Прошедшие месяцы были весьма насыщенными: после ухода Раисы произошла очередная ссора с сыном, в ходе которой Щербина поразился благородству своей жены. Она не сказала никому о преступной влюблённости Министра энергетики, даже сыну, но её возвращение всё равно спровоцировало у Юрия бурю эмоций; а ещё развалился «АЭТАМ», после которого встречи с Валерием, учитывая занятость обоих, стали происходить значительно реже. Однако Борис поклялся ему, что ни за что не бросит его насовсем. Они переписывались и созванивались, и иногда ужинали в одном из дорогущих ресторанов, где для чиновников уровня Щербины существовали приватные комнатки. Они уединялись, чтобы целоваться и ласкаться, и изредка встречались в каких-нибудь гостиницах, каждый раз в разных. Но теперь Министр решил, что прошло достаточно времени для посторонних глаз, чтобы они могли выглядеть как друзья, хорошие друзья, которые могут провести время в гостях друг у друга. Впервые Борис задумал провести с Валерием полноценную ночь, то есть и поужинать вместе, и заняться любовью, и спать до утра в обнимку, как настоящие возлюбленные. Обернувшись через плечо, Щербина увидел супружескую чету Легасовых, прогуливающихся рука об руку и оживлённо переговаривающихся – образцовая советская семья, да и только! Маргарита не уступала мужу ни в росте, ни в ширине плеч, ни в активности дискуссии, а Валерий был так увлечён разговором, что заметил Бориса только тогда, когда они подошли вплотную. – О, Борис, привет, эм... Добрый вечер! – Легасов с энтузиазмом пожал ему руку, заставляя одной своей улыбкой сердце Бориса перевернуться. – Какими судьбами, так рано – и не на работе? Меня вон тоже вытащила погулять, знакомься, моя жена и друг, Маргарита Михайловна... – Мы знакомы, – тут же отозвалась Легасова. – Это я его сюда позвала, а потом привела тебя. Легасов оторопело переводил взгляд с подруги на возлюбленного, хватая ртом воздух, как рыба, пока к нему не вернулся дар речи: – Ннно... Вы сговорились! – Именно, – широко улыбнулся Щербина, пока его желудок от столь милого и растерянного вида учёного делал очередное сальто. – Маргарита Михайловна была очень любезна, рассказав мне несколько хитростей, которые я очень хочу попробовать на практике с тобой, сегодня. – Но почему именно сегодня? – А ты не догадываешься? – переспросила Маргарита тоном «и это гениальный академик Союза!» – Какой завтра день? – Но это завтра! – Да, завтра я буду первым, кто поздравит тебя с днём рождения, Валера. Считай, что это часть подарка, – ответил Министр ласково. – Чёрт, да... Да вы... Вы оба... Да вы просто сумасшедшие! – воскликнул он с восторгом. – Просто... Сумасшедшие! – Я знала, что ты обрадуешься, милый, – с сарказмом произнесла Легасова. Потом взяла ладонь мужа в свою и рыцарским жестом вложила в руку Бориса. – Вот, вручаю Вам. Верните в целости и сохранности, этот экземпляр ещё нужен Союзу. – Несомненно, – так же саркастически чинно отозвался Щербина. – Спелись! – Валерий был уже просто пунцовый от всего происходящего, но его деланное возмущение выдавала улыбка до ушей. – Кстати, забыла сказать: он боится щекотки, – встряла Маргарита. – Рита, это нечестно! – Я учту все Ваши замечания, Маргарита Михайловна. И, помните: как лучший друг, оберегающий моего Валерия, Вы мне дороги, поэтому можете звонить в любое время дня и ночи. Я никогда не откажу Вам в помощи. Легасова благодарно кивнула, позволяя Министру уводить своего багрового, как Советский флаг, мужа навстречу любовным приключениям. Едва за мужчинами закрылась дверь, Валерий припёр Бориса к стенке и стал целовать так неистово, что у обоих тут же закружилась голова. – Ты... Ты... – Да, Валер, я знаю, что сюрприз удался, – самодовольно произнёс Борис, пытаясь отдышаться. – Да. И ещё ты назвал меня «своим». Я твой, Боря. Щербина крепко взял Легасова за плечи и отконвоировал в сторону спальни. – Я думал, у нас сначала будет ужин, но, видимо, придётся начать с десерта, – заигрывающе сообщил он. – О, да, пожалуйста! Борис толкнул Валерия к кровати. – Раздевайся и ложись. Сегодня я здесь главный. – Я не ошибаюсь, Рита подсказала тебе «хитрости» по этой части? – Не ошибаешься, мой хороший, – Борис провёл рукой по оголившемуся плечу, погладил по боку и ущипнул учёного за ягодицу. – Твоя супруга преуспела в искусстве ублажения мужчин и поделилась со мной. Легасов ничего на это не ответил, но уже натянувшаяся ширинка брюк говорила за него весьма красноречиво, что он чувствовал сейчас. Щербина был несказанно рад такой реакции, поэтому, быстренько скинув с себя всю одежду (он уже привык, что наедине с этим безбашенным учёным его привычная собранность и аккуратность совершенно покидают его), забрался в кровать, нависая над своим обнажённым красавцем. – Ты мне доверяешь? – Конечно, Боря, – шаловливые маленькие ладошки уже заскользили по коже Бориса, но он убрал их от себя. – Эй! – Сегодня я главный, а тебе принадлежит всё удовольствие, – непреклонно повторил Борис. – Говори, если что-то не понравится, – предупредил он, и на этом разговоры были окончены. Рот Бориса занялся поцелуями и лёгкими покусываниями шеи, облизыванием сосков и исследованием впадинки пупка, что он делал медленно и расчётливо, заставляя академика скулить и выгибаться. Когда Валерий пытался вернуть себе инициативу и контроль, изнывая от всепоглощающего удовольствия, Борис начинал его легонько щекотать. Легасова была права: против щекотки Валерий точно был бессилен, а его тёплый, почти что мальчишеский смех был одним из лучших звуков, которые Щербина когда-либо слышал. Спустившись к паху возлюбленного, Борис замер, продолжая лишь по инерции щекотать кончиками пальцев внутреннюю сторону бёдер уже с трудом осознающего себя Валерия. Борис с восторгом глядел на его налитой член, намереваясь воплотить в жизнь советы смелой женщины, и он очень хотел это попробовать с Легасовым. Тихонько вздохнув, как перед прыжком в воду, Щербина склонился и взял в рот головку члена. Хихиканье Валерия тут же прекратилось. Оба замерли – Валерий от невероятных ощущений, а Борис – привыкая к терпкому вкусу и шелковистой коже на языке. Политик стал аккуратно двигать головой, помогая себе рукой и прислушиваясь к Валерию, но тот лежал, не шелохнувшись и, казалось, даже не дышал. Эта внезапная перемена скрутила внутренности Щербины диким, невероятным возбуждением, и он взял глубже, совершенно забыв о своей неопытности. – Борис... – сипло вырвалось у Легасова срывающимся шёпотом. Похоже, он действительно потерял голову от восторга. – Боря... Пожалуйста... Осмелев, не прекращая медленно и ритмично посасывать, Борис просунул между ног Валерия свободную руку и пощекотал промежность (это тоже он узнал из «уроков» Маргариты). Ответом Борису был судорожный вздох, донёсшийся сверху. Щербина спустился пальцами ещё ниже, проник между ягодиц, и мягко надавил шершавой подушечкой пальца на колечко ануса, не входя. Валерий вскрикнул так громко, что звонкое эхо отразилось от стен, и так неожиданно, что Борис подавился вдохом, и в следующий миг в его горло брызнула упругая струя. Борис поднял голову и смотрел, как бьётся в экстазе его любовник, кончая так бурно и долго, словно кто-то остановил время в момент его оргазма. И это было прекрасно. Министр вытер подбородок ладонью, а ладонь обтёр о простыню. – Ого, – выдохнул Легасов, приходя в себя. – Ого, – вторил ему Щербина, поднимаясь, чтобы их лица оказались на одном уровне. – А ведь я даже половины ещё не попробовал. – Нам и так никогда не было скучно, но теперь, я чую, нам всегда будет, чем заняться в постели. – Именно. Валерий опрокинул Бориса на спину, с тяжёлым счастливым вздохом прильнул к его губам, а потом тихо сказал: – Я тоже хочу попробовать так. Можно? – Можно... Валера. Борис попытался вложить в звучание этого имени всю теплоту и нежность, которые он чувствовал по отношению к этому невероятному учёному. Легасов спустился вниз, оставил дорожку поцелуев вдоль волос на лобке, затем мягко лизнул возбуждённый орган, прежде чем взять его в рот. Сосал он неритмично и неумело (как, впрочем, и сам Борис – но это лишь дело практики, и Щербина верил, что у них обоих ещё будет время научиться друг на друге), но при этом издавал такие умильные звуки, что это заводило посильнее физических ощущений. Борис слишком скоро почувствовал это знакомое покалывание в кончиках пальцев, постепенно поднимающееся к паху и разливающееся вдоль позвоночника. Сдерживать себя становилось всё сложнее. – Валера, всё, хватит. Валер... Валерий продолжал упрямо держать его во рту и даже сильнее сжал губы, и у Бориса просто не оставалось выбора, как изогнуться в судорогах наслаждения, выплёскиваясь в горячий ласковый рот. Сквозь пелену эйфории он слышал, как учёный кашляет и отплёвывается, но вместо ожидаемого чувства вины ощутил странную лёгкость. Валерий хотел этого. Хотел попробовать его, как Борис попробовал Валерия. Когда спала последняя посторгазменная дрожь, мужчины лежали в обнимку, наслаждаясь истомой, приходящей на смену бурной страсти; Легасов потирался уже колючей от дневной щетины щекой об изгиб шеи Щербины, который, в свою очередь, ласково блуждал руками по мокрой от пота спине любовника. – Я всё же очень хочу поужинать с тобой. Я готовился, – произнёс Борис, мечтательно улыбаясь. – Снова одеваться... Да ну его, – пробормотал Валерий. Как всегда упрямец, одновременно такой тёплый, мягкий и податливый в борисовых руках. – Можем не одеваться. Это будет самый лучший романтический ужин, Валерка. При свечах, совершенно без одежды, с бокалом вина... – Ты же не пьёшь, – с сомнением сказал академик. Министр сжал его крепче. – Ну почему, иногда, по большим праздникам, я позволяю себе бокал. – А сегодня большой праздник? – Напрашиваешься на комплимент? – Нет, всего лишь любопытствую. Научный интерес, так сказать, – Валерий приподнялся, глядя в глаза Бориса и невинно хлопая ресницами. – Только гений науки мог родиться в День знаний! – подколол Щербина. – Ну раз ты так хочешь, то давай уже, пойдём ужинать. Влюблённые поднялись с кровати и направились на кухню, где их ждали изысканные блюда и обещанное, очень, очень дорогое сладкое красное вино. Они ели и болтали обо всём и ни о чём, иногда держась за руки и обмениваясь улыбками и взглядами, полными обожания. Борис изредка посматривал на часы, и встал из-за стола, когда стукнула полночь. – Ты куда?.. Щербина вернулся с небольшим свёртком, который вручил учёному с нежным поцелуем. – С днём рождения. – Что это? – Можешь развернуть. Под обёрточной бумагой оказалась маленькая продолговатая бархатная коробочка. Когда Валерий открыл её, то увидел запонки такой невероятной красоты, что ни одно яйцо фаберже не смогло бы с ними сравниться. – Я заметил, что ты носишь запонки, а не пуговицы. Щегол мой ненаглядный. Поэтому решил подарить тебе то, что бы ты мог гордо носить и вспоминать обо мне. Это янтарь. Он... Очень подходит цвету твоих волос. Легасов покачал головой и дрожащими руками отодвинул от себя коробочку. – Нет. Это... Слишком дорогой подарок, Боря. Я не могу его принять. – Я делаю для тебя дорогие подарки, потому что могу себе позволить! – Боря... – Валера... Пожалуйста. Ради меня. Валерий улыбнулся так, будто перед ним лежало самое большое сокровище мира – робко, с недоверием и благодарностью. – Я тебя обожаю, – проворковал он и утянул Щербину в долгий сладкий поцелуй.