Это всё, что останется после меня

Ни Валерию, ни Борису больше не приходилось сомневаться в любви друг друга и в будущем, хотя последнее всегда неопределённо и зыбко. Но, что бы ни случилось, они пообещали друг другу быть вместе и поддерживать друг друга. Конечно, без общих проектов их свидания были очень нерегулярными: то один, то другой были на каких-нибудь важных мероприятиях или в поездках, плюс необходимость скрываться от любопытных глаз и злых языков делали своё дело. Щербина не раз думал, однако, как сильно это укрепляет их связь: их уязвимое положение заставляет их держаться друг за друга крепче, чем тех, кому это доступнее; Борис и Валерий же никогда не пренебрегали друг другом, шансом просто увидеться, провести вместе вечер или ночь. Они скучали друг по другу часто и сильно, и после долгих разлук губы Легасова становились ещё слаще, прикосновения – ещё мягче, а смех – ещё заливистей. Борис же думал каждый раз, что невозможно быть ещё счастливее и любить ещё сильнее, однако он был и любил, влюбляясь всё сильнее, утопая всё глубже в глазах цвета благородного сапфира, в запахе его кожи и соприкосновениях жаждущих тел. Скажи Щербине кто-нибудь, что всю полноту жизни он ощутит после шестидесяти, он бы никогда не поверил. Но сейчас всё происходящее казалось правильным и нужным. Борис был на своём месте – рядом с этим прекрасным мужчиной, нежным и упрямым, и умным, и сострадательным – и наслаждался не только его любовью, как таковой, но и зрелостью, медленно переходящей в старость в недрах этого чувства. Это были его первые настоящие любовные отношения – и Щербина знал, что они будут последними, всё же возраст у него уже таков, что, как бы Валерий ни покинул его, у Бориса уже ничего подобного не будет никогда. Впрочем, Легасов всеми способами убедил его, что покидать своего возлюбленного не собирается вовсе, что он будет всегда возле него, такой мягкий, податливый и желанный, с его неповторимой улыбкой, с привычкой снимать очки одной рукой и облизывать губы, прежде чем сказать что-то важное. И Борис не мог перестать обожать его во всём этом. Так прошло пять лет. За это время Борис успел получить новую должность – Заместителя Председателя Кабинета Министров по вопросам энергетики – и переехать из уже привычного Департамента в Кремль, а Легасов так поздравлял его с повышением, что опустошил за одну ночь целый тюбик вазелина. В тот день Борис еле-еле заставил себя выйти на работу, оставив любимого безмятежно дрыхнуть в своей постели (Институт, конечно, уведомили, что профессор Легасов сегодня выполняет очень важное поручение новоиспечённого Зампреда, поэтому на лекции явиться не сможет), а вечером Борис вернулся с полным тюбиком и всё понеслось по-новой. Он до того безумно любил светящиеся от восторга глаза своего учёного, что продлил бы этот марафон ещё на день, но суровая реальность напомнила им о том, что им нельзя вызывать подозрений. Бывали у них и дни, полные запредельной нежности, такой сильной, что даже секса не хотелось. Они могли часами сидеть у телевизора, абсолютно не обращая внимания на бубнящего диктора, ласкаться, голубиться и нежиться, как самые настоящие старики, прожившие вместе длинную и насыщенную жизнь. Пусть у них за плечами было всего пять лет любви, сила этого чувства дарила ощущение, что это были все двадцать пять. Казалось, они знали уже друг о друге всё, и даже Маргарита в шутку называла их «мужьями». Пару раз, когда взрослые дети Легасовы были в отъезде, Маргарита не только принимала Бориса в гостях, но и щёлкала их с Валерием на камеру в достаточно интимные моменты. Щербина возмущался для проформы, но Легасовой он всецело доверял: за пять лет она не предала их любви, оставаясь надёжной защитой и другом обоим; и, поэтому, когда она сказала, что фотографии проявит сама и спрячет в самый тайный угол в доме, Зампред не сомневался, что так оно и будет. Конечно, светское общество Москвы не могло не заметить тесных отношений Легасова и Щербины; о них говорили, как о «крепкой дружбе», «истинном товариществе», «союзе душ, верных идее коммунизма и Партии» – и многие даже поощряли их такое взаимопонимание. Правда, не обошлось и без завистников, особенно в учёной сфере. Легасов даже порывался однажды замять их с Щербиной отношения, оттого, что их могли уличить в связи из-за активной поддержки Бориса. Уже тогда Зампред, Борис помнит, как удерживал Валерия в объятиях, ощущая его нервно бьющееся сердце и взволнованное дыхание, и умолял не делать этого, взъерошивая тёмные вихры. Это была первая горечь, которую пришлось испытать их любви, однако быстро разбавленная сладостью поцелуев и ощущением ласкового тела Валерия, прильнувшего к нему кожа к коже. Борис поклялся ему, что никогда не отпустит его, испугавшись клеветы. В конце концов, у Зампреда было достаточно своих политических рычагов, достаточно влиятельных знакомых, которые бы помогли им обоим в случае чего. Он помнит с содроганием, как учёный успокаивался на его плече, такой необычно уязвимый, будто бы держащийся на грани слёз от облегчения и благодарности. Им нельзя было расставаться, они были созданы друг для друга и счастливы в своей непростой, но очень глубокой любви. Щербина знал, что всегда может положиться на любимого, и доверял ему не только как человеку, но и как учёному – наука в своё время их объединила, а ум Легасова покорил сердце тогда ещё Министра энергетики совершенно неспроста. Поэтому, когда Рыжков позвонил Щербине в Оренбург и пожаловался, что научная элита Москвы разъехалась на Майские праздники, а ему срочно нужны кадры – и сам Зампред впридачу – Борис, не мудрствуя лукаво, тут же сказал позвонить Легасову. Конечно, такая резкая перестройка планов была не по душе всегда рациональному и всё планирующему Щербине, но от мысли, что после полудня увидит своего умника, по которому он уже скучал больше двух месяцев, приободрился. Там, где Валерий, всегда всё будет хорошо, Борис это знал как непреложную истину. По взгляду Валерия Борис сразу понял, что тот скучал не меньше, столько жажды было в нём, что политик на секунду испугался, что его любимый сейчас пошлёт подальше правила приличия и поцелует его прямо здесь, перед всеми, во Внуково-2. Чем дальше, тем более жадными они становились в своих отношениях, даже немного собственниками, но Борису это нравилось. Они уже были не в том возрасте, чтобы размениваться на что попало. Они крепко пожали друг другу руки, счастливо улыбаясь, и загрузились в самолёт с десятком других учёных и парочкой военных. Правительственный рейс направлялся в УССР, в Киев, на родину Щербины. Едва они взлетели, Борис почувствовал этот хорошо знакомый ему ещё с первой ночи страсти взгляд, от которого начинала дымиться одежда. Валерий сидел позади него, чуть надув губы, и сверлил взглядом зампредовскую спину, а Борис спешно выдумывал предлог, под которым можно было бы поговорить с любимым, не вызывая подозрений. Борису, по большому счёту, было плевать, о чём беседовать с ним, лишь бы слышать его голос, смотреть на элегантно уложенные волосы и любоваться на то, как этот невероятный щегол рисуется в своём новом меховом пальто. В конце концов чиновник не выдержал, обернулся и, указывая рукой на место за столом напротив себя, спросил максимально строгим «зампредовским» тоном: – Валерий Алексеевич, я не вполне хорошо разбираюсь в атомной энергетике, может быть, Вы посвятите меня в свои мысли? Что могло произойти на атомной станции? Легасов подскочил с готовностью одержимого, тут же усаживаясь за стол, накрытый красно-белой клетчатой клеёнкой. – Конечно, я всегда рад, Борис Евдокимович. Я очень неплохо знаком с процессами, происходящими с ядерными веществами, хотя строение реакторов – не совсем моя отрасль. – И всё же. Я всецело доверяю Вашему мнению. – Вы спрашиваете очень дельные вещи, товарищ. Я вот для себя пытался уже провести аналогии. В семьдесят девятом, насколько мне известно, была авария на атомной стации в Штатах, однако у нас с Америкой принципиально разное устройство реакторов, поэтому, боюсь, их опыт будет нам не слишком интересен... Как же Борис обожал его! За пять лет вместе он выучил каждую чёрточку в его лице, каждое характерное движение, и всё равно не мог насытиться, особенно когда Легасов начинал вот так умничать, рассказывать что-то, интересное ему. В сентябре Валерию будет пятьдесят, и Борис планировал устроить ему шикарный юбилей; может, даже, постарается выбить для него какую-нибудь не слишком значительную, но всё же приятную госнаграду, потому что Валерий заслужил признания, как никто другой. И пусть он бесится, и говорит, что Щербина пользуется служебным положением в личных целях – для любимого человека ему ничего не жалко, и от этого никто абсолютно не постарадает... Между тем, академик продолжал вещать, сняв уже привычным жестом очки, и Борис с радостью поддержал дискуссию, активно жестикулируя и что-то переспрашивая, как, впрочем, и всегда было между ними. Видимо, взгляд Бориса был таким же голодным и нетерпеливым, что Валерий вскоре замолчал и долго-долго смотрел ему в глаза. «Я так хочу тебя, я так скучал, – кричал ему мысленно Щербина, чувствуя, как электризуется между ними воздух. – Ты моё счастье, которым я так редко имею шанс наслаждаться по-настоящему. Как только мы быстренько разберёмся с этой аварией, сгребу тебя в охапку и залюблю так, чтобы мы оба потом забыли, где мы и кто мы». Легасов, судя по всему, думал то же самое. – Ого, а это что? – внезапно воскликнул майор Антошкин. Все мигом повскакали со своих мест. В салоне кукурузника началась суета и давка. Борис с Валерием сидели, недоумевая, отчего все прилипли к иллюминаторам. – Небо... Что случилось с небом? – переспросил один из физиков-ядерщиков, прижимая к глазам бинокль Антошкина. – В чём дело, товарищи? – спросил Борис. – Товарищ Заместитель председателя, Вы должны видеть это сами! – взволнованно пролепетал майор. Щербина отнял у физика бинокль, потребовал у пилота открыть люк и высунулся по пояс, чтобы лучше разглядеть. – Борь... рис Евдокимович! – Легасов кинулся к нему, обхватывая поперёк талии и прижимая любимого Зампреда к себе. – Не высовывайтесь так, это же опасно! – Валерий Алексеевич, Вы это видите? – спросил Щербина, выныривая из люка. – Взгляните! – и передал ему бинокль. Над атомной станцией вдалеке клубился чёрный дым, а небо на горизонте было кроваво-красным, хотя до заката было ещё далеко. *** Легасов был бледен и курил уже, наверное, третью сигарету подряд, пока Щербина ходил туда-сюда, пытаясь, как главный здесь, унять суету и выяснить, что вообще происходит. Ни отчёт Пикалова, ни разговор с начальником станции Фоминым результатов не дали. Никто не понимал, что происходит, и только Валерий, возможно, догадывался о причинах этого дыма и алого зарева, но Борис ещё не успел его спросить. Однако, по растерянным и напуганным лицам его коллег, по стремительно пустеющей пачке из-под курева Легасова он догадывался, что произошло что-то посерьёзнее протечки какого-то там бака с водой. В конце концов, устав принимать тысячи противоречивых сведений от десятков людей, совершенно потерянный от всей этой неразберихи, Щербина подошёл к любимому и первым делом отнял зажигалку и сигареты. Во время этого нехитрого действия он заметил, как у академика дрожали руки. – Что нам делать? – спросил Борис тихо. – Собирать комиссию. Дать каждому высказаться. – Я уже наслушался. Мне важно твоё мнение, Валер. – Надо забраться на крышу станции и измерить уровень радиации. Этих данных будет достаточно, чтобы понять, могло ли случиться самое худшее. – Худшее?.. – Взрыв с выбросом радиоактивного топлива в атмосферу. – Они уже давали показания по радиационному фону, там что-то незначительное... – Три и шесть. – Откуда ты знаешь? Пикалов сказал уже? – Нет. Я и так знаю. Это предел дозиметров с малым уровнем мощности. Лицо Бориса вытянулось. – То есть... Это просто максимум прибора? Не радиационного фона? – Да. Валерий попытался выудить из кармана Бориса сигарету, но был пойман за запястье. – Прекрати. Столько курить вредно. Успокойся, Валерий, прошу тебя! – Щербина мягко погладил выступающие венки большим пальцем, привлекая учёного ближе. – Всё будет хорошо, слышишь? Мы справимся. Я рядом. Щербина не понимал, почему его любимый умник выглядит таким несчастным. Да, пусть сейчас все немного не в себе, но из всех находящихся здесь Валерий выглядел максимально поникшим. – Доза в двадцать пять рентген считается фатальной. После этой дозы работников увольняют с атомных предприятий. Даже если здесь три и шесть рентген, спустя восемь часов для тех, кто был здесь, доза будет уже превышена. – Давай соберём комиссию и решим, кто пойдёт измерить уровень радиации на крыше, а потом будем думать дальше. Время ещё есть, – произнёс Борис как можно ласковее, жалея, что не может обнять и поцеловать Валерия сейчас. Тот сглотнул, поправил очки и дёргано кивнул, а потом направился вслед за Зампредом в сторону вагончиков, где заседала комиссия. Уже стоя у здания Чернобыльской станции и дожидаясь учёных с показаниями дозиметров (среди которых был Валерий, естественно – он не мог не пойти), Борис поймал себя на мысли, что чувствует помимо усиленного запаха озона, как будто после дождя, ещё и металлический привкус – здесь, около станции, это ощущалось очень явственно. – Мы там растянули простынь, товарищ Щербина, – доложил ему один из учёных, снимая респиратор и резиновый фартук. – Товарищ Легасов пожелал остаться на крыше на все пять минут измерений, но, когда мы натягивали простынь, уже набежало больше пятисот рентген на счётчике. Боюсь, не к добру это. – Пятисот?! И он там?! – Щербина с рыком бросился вверх по лестнице, но ему перегородили путь военные. – Снимите Легасова оттуда!!! – Никак нет, товарищ Заместитель Председателя. Не имеем права. – Тогда пустите меня к нему! Валера!!! Солдаты оставались непреклонными, и Бориса остановило только оружие в их руках – в чрезвычайной ситуации они имели право использовать его против гражданских для их же защиты. Пять минут тянулись мучительно долго. Борис весь извёлся, и хуже этого ожидания было только увидеть, как покраснели, словно от дня под палящим солнцем, щёки и нос Валерия, когда он вернулся и бесцветным голосом произнёс: – Пятнадцать тысяч. Борис не препятствовал ему на этот раз взять из кармана его собственного пиджака отобранные часом ранее сигареты. Будучи всю жизнь непьющим и некурящим, он впервые захотел иметь такое же универсальное средство для успокоения нервов. Сердце билось где-то в горле, перекрывая кислород, и Щербина с трудом напоминал себе, что ещё не время паниковать, что он ещё нужен здесь, нужен Валерию, всем этим людям. Он должен спасти их всех, не зная, от чего именно, и не представляя – как. Их второе собрание длилось несколько бесплодных, бесполезных часов – Щербина срывался на крик, пытаясь добиться от учёных хоть какой-то ясности, и в конце концов, услышал лишь один настойчивый совет от своего любимого: как бы ни развивалась операция по ликвидации, люди должны быть извещены и эвакуированы, а все принимаемые решения и обсуждения должны открыто транслироваться журналистами. Ближе к ночи явился Пикалов, сообщив, что для комиссии приготовили место для ночёвки в каком-то пионерском лагере, и измочаленный Зампред свернул обсуждение, направившись одним из первых в сторону служебных автомобилей. И только оказавшись в домике, в самых лучших в мире объятиях, Борис позволил себе обмякнуть в этих нежных руках, в которых сейчас так безоглядно нуждался. – Валера, – пробормотал он из последних сил, хотя язык уже не ворочался и мозг не соображал. – Уезжай отсюда завтра. Здесь опасно. – Ты без меня не справишься. Я не могу тебя оставить здесь, – устало ответил Валерий, потираясь щекой о борисову щёку. – Это правда. Сейчас ты нужен и мне, и Советскому Союзу, как никогда раньше. И я люблю тебя. – Я тоже люблю тебя, милый. Пойдём спать, утро вечера мудренее. Борис позволил отконвоировать себя на кровать, и провалился в сон мгновенно, стоило только сомнуть глаза и вдохнуть запах чистого белья, смешанный с запахом любимого человека.