Это всё, что останется после меня

Теперь каждое утро Валерия сопровождалось проверкой личного дозиметра и гулом вертолётов, кружащих над Чернобыльской АЭС, сухим армейским пайком и таким же сухим коротким поцелуем в губы от Бориса. Все их жизненные силы были брошены на борьбу со страшной катастрофой, о которой никто из них не имел ни малейшего понятия, и чем дальше, тем больше ужасных подробностей всплывало, больше проблем возникало, и каждая следующая требовала всё больше ресурсов... В том числе и человеческих. Легасов видел, как больно Щербине от одной только мысли, что ради спасения миллионов придётся пожертвовать жизнями тысяч. Щербина всю жизнь прожил с установкой, что он должен защищать и беречь каждого советского гражданина, а не бросать их в горнило самой безумной ядерной катастрофы на планете. Напряжение и боль копились в его глазах, и вскоре Легасову стало почти невыносимо в них смотреть и осознавать, что это и его, Валерия, вина. Он виноват в том, что в своё время не настоял на перепроверке недостатков конструкции РБМК, пошёл по накатанной, не желая ссориться с человеком, обеспечивающим ему протекцию в Институте. Что большинство решений по ликвидации, одобренных комиссией, были его идеями – а Борис всегда принимал его сторону в извечных спорах учёных. Это он, Легасов, навешивал на своего любимого Зампреда это бремя – бремя убийцы, бремя хладнокровного судьи, отправляющего невинные жизни на алтарь Чернобыльской катастрофы. Немудрено, что после нескольких дней в Чернобыле Щербина выглядел, как побитая собака, всё чаще замыкался в себе, на собраниях комиссии отмалчивался и позволял коллегии учёных самостоятельно вершить судьбу ликвидации. Постоянная, неусыпная опасность добавляла тяжести всему их положению, и их личные дозиметры существовали только чтобы напоминать, что все, здесь присутствующие, уже почти трупы. Они умирают. Они медленно разлагаются под действием радиации здесь и сейчас. То совместное будущее, о котором они с Борисом мечтали, разрушено навсегда. Если теперь они и умрут в один день, то только на больничной койке, лёжа под капельницей. Они не могут бросить эту работу сейчас, как бы ни хотелось бежать отсюда без оглядки, спасая свои жизни. Легасов и Щербина вновь вместе спасали Советский Союз, только теперь то, что объединило их когда-то, разъединяет перед лицом мучительной, неотвратимой смерти. Конечно, говорил себе Валерий, а ты что хотел, что после тех бесчеловечных решений, которые ты озвучивал, Борис будет продолжать любить тебя также сильно и страстно как раньше? Особенно будучи сам одной ногой в могиле? Вот и вся цена вашим чувствам, рождённым в мирное время! Валерий чувствовал себя уличённым в чудовищном эгоизме: на их глазах сотни лётчиков и шахтёров отправляются на смерть, и из жерла развороченного реактора валит ядовитый радиоактивный дым, а он хочет, как страус прячет голову в песок, спрятаться в объятиях Щербины, всегда таких тёплых и надёжных... Но выпрашивать теперь у него любовь и ласку было бы отвратительно. Борис наверняка его видеть больше не хочет, и даже не каждую ночь засыпает в его постели – только когда устаёт настолько сильно, что нет желания даже доковылять лишних пять метров до своей комнаты. Они почти не обнимались, а Валерий практически перестал улыбаться. Лишь изредка, в моменты успешных операций, на его лице промелькивала тень былой жизнерадостности, спрятанная между двумя сигаретами. Щербина по инерции поругивал его за курение, но Легасов не мог заставить себя остановиться, напротив, курил всё больше и больше, стараясь этим хоть как-то вернуть себя в равновесие. Любовь, здоровье, надежда на то, что всё исправится как-нибудь само собой – медленно уплывали в прошлое. Единственной реальностью Валерия Легасова стала атомная станция в Чернобыле. Поэтому стоило отбросить все остальные мысли и желания и вплотную заняться ликвидацией. Валерий трудился как мог, лишь бы не думать об ужасах будущего: встречал смесь песка, свинца и диоксида бора, смотрел, как её выгружают на вертолёты, контролировал первые сбросы на реактор, стоял у подвальных дверей, почти что молясь впервые в жизни за троих водолазов в непроглядной тьме, перекуривал с военными и постоянно о чём-то общался с учёными – в общем, делал всё, чтобы занять свою голову. По ночам занимался расчётами, снова курил, когда невмоготу было лежать часами без сна, вспоминая их с Борисом сладкие моменты из прошлого. Валерий знал, что сам виноват. Что не смог придумать решений по ликвидации, не предполагающих человеческих жертв. Что сделал своего любимого соучастником убийства взлелеянной им нации. Тоже мне, спаситель СССР! Гениальный учёный, всю жизнь просидевший в чиновничьем кресле, но так и не научившийся отвечать за жизни доверенных ему людей! Глубокое отчаяние захлёстывало его с головой, не давая спокойно жить и работать... Впрочем, теперь уже, видимо, спокойствие для Легасова – опция навсегда отработанная. Да и Щербина уже на грани срыва – по нему это видно. Скоро вся его инерционная нежность, если таковая ещё оставалась, пройдёт совсем – и он выкрикнет в лицо Легасову всё, что думает о нём. И тогда Валерий пропал, пропал навсегда. Потому что он знает, что виноват, но прямого обвинения не выдержит. Борис, его любимый, такой необходимый Борис! Ведь это только кажется, что он сильный, почти железный – но Валерий знает, насколько у него нежная, тёплая душа. Душа, которая умела любить как никто, а Валерий её ранил, предал, погрузив в худший из его кошмаров. Пятого мая они вернулись обратно в Москву, выжатые, как лимоны, перемолотые в психологической мясорубке – и сразу были отконвоированы в Центральную госбольницу, где их отправили на череду процедур по дезактивации. Валерий с сожалением смотрел, как его новое пальто бесцеремонно суют в плотный контейнер с надписью «утиль». Туда же отправились их обручальные кольца и уже порядком изуродованный значок Кабмина (Борис побил его молотком перед отъездом, чтобы нечестные люди не наложили на него лапы). Кольца они оба тоже сдали без сожаления – будучи давно уже вместе, они принимали ношение этого символа несуществующей супружеской любви и верности как обременительную повинность; теперь же их отсутствию был найден вполне серьёзный предлог – радиация. Валерий, уже переодетый в чистое (с вещами его здесь встретила Инга, бледная и измученная, и Валерий ненавидел себя ещё и за то, что ему нечем было успокоить свою дочь), собирался к выходу из больницы, когда из соседнего кабинета услышал дикий крик: – НЕТ!!! Голос Щербины. Как умалишённый, Легасов кинулся на звук, распахнул дверь и застыл на пороге: над полуголым Борисом нависал врач с машинкой для бритья в руке. – Борь... Ис... Евд-докимович! Всё в порядке? – обеспокоенно спросил Валерий, желая как никогда сильно броситься к нему, обнять его за колени, прижаться лбом к голому животу, целовать грудь и плечи... Он так невыносимо скучал... Всё это время... – Валерий Алексеевич, они хотят меня побрить! Как зэка! Может быть, Вы сможете повлиять на этих самодуров-врачей?! – Товарищ Заместитель Председателя, мне жаль, но Ваши волосы впитали слишком много радиации! Мы не можем Вас выпустить отсюда во имя безопасности других! – твёрдо ответил доктор, включая машинку в сеть. – Какая доза? – спросил Легасов. Врач назвал ему цифру, и учёный поджал губы. – Доктор прав, – сказал он Борису. – Мне жаль, но... Щербина смерил Легасова взглядом, полным презрения, и академик понял, что ему не рады. Он закрыл дверь и спустился вниз, к Инге. Потрепав дочь в недолгих объятиях, он снова сел в служебный автомобиль и отправился обратно в Чернобыль. Слёзы в глазах дочери разбивали ему сердце, но и вполовину не так сильно, как прощальный взгляд Бориса. *** – Сколько ты спал? – Неверная постановка вопроса. – Легасов, не дури меня. – Даже не думал. – Ты спал вообще? Валерий глубоко затянулся сигаретой и ответил не сразу. – Спал. Позавчера. – Я тебя ненавижу. – Да ради Бога. – Ты, чёрт возьми, только о себе думаешь! – Рита!.. – Что «Рита», вот что?! Ты всё время говорил, что у нас проблемы в семье. Ты Лёшке двадцать шестого пикник обещал. Теперь не жалуйся, что он на тебя ещё больше огрызаться будет. Я надеялась, что я тоже не последний человек в твоей жизни! Все – все! – пятого числа вернулись к семьям, а ты... Геройствуешь напрасно! Инга постоянно плачет, Лёша кроет тебя последними словами, но тебе плевать! – Мне не плевать, что миллионы людей могут умереть от радиации. И мои дети, наши дети тоже в опасности. – Ты не единственный, кто может решить эту проблему! Но ты даже не подумал поберечь себя!.. Валерий бросил трубку и спрятал лицо в ладони, пытаясь унять злые слёзы. Он знал, что неправ. Он знал, что поступает трусливо, что бросает свою семью на произвол судьбы, предаёт дружбу своей супруги и любовь детей – но ничего не мог с собой поделать. Это был лучший способ спрятаться ото всего – здесь, в загрязнённой радиацией глуши, почти что в одиночестве, чтобы не видеть тех, кто ему дорог. Это причиняло Валерию почти физическую боль. Он не мог. Он просто не мог. Он знал, что ни Маргарита, ни Борис не виноваты в произошедшем. Легасов виноват сам. Эта катастрофа подорвала их любовь с Щербиной – но он так привык уже к той жизни, которой они жили последние пять лет, что возвращаться к семье и снова строить из себя порядочного советского гражданина он просто не видел смысла. Без Бориса его жизнь будет пуста. Он слишком сильно любил, чтобы сделать вид, будто никогда не было этой любви. Чёртов Чернобыль. Телефон зазвонил снова. Сглотнув, он поднял трубку. – Легасов. – Валера, мы не договорили, – мягко произнесла Маргарита. Учёный всхлипнул, уже не скрывая своего состояния. – Ты плачешь? – Нет. С чего ты взяла? – Ну да, я слышу. Ты совсем не отдыхаешь, Валер, ну так нельзя! Пожалуйста, послушай меня, я тебе это всё не из вредности говорю! – Я... Я не могу спать, Рита. Я всё равно лежу без сна и не могу успокоиться, лучше я буду работать. – Ты так доработаешься до потери пульса, дорогой. – Ну и пусть. – Ты сдурел?! Повисла пауза. Через несколько секунд Легасова заговорила, тщательно подбирая слова, так, что Валерий понял, что речь идёт о том, о чём нельзя говорить открыто по телефону. – Ты не один. У тебя как минимум есть лучший друг и человек, который тебя очень сильно любит. Ты должен подумать о тех, кому больно думать о том, как ты лишаешь сам себя жизненных сил. Я бы никогда не поступила так. – Ты не знаешь, о чём говоришь, – хрипло прошептал академик. – Тогда расскажи мне. – Любви нет. Той любви, о которой ты говоришь, больше нет. Чернобыль разрушил всё между нами, поэтому лучше мне побыстрее набрать ту дозу, которая принесёт успокоение всем нам. Он слышал, как Маргарита подавилась вдохом. Всё ещё переживает за них с Борисом, только вот «их» уже нет. – Я уверена, что ты неправ, – наконец выдавила она. – Ты не видела того, что я видел. Со стороны всегда, знаешь ли, виднее. Это отражается... Во взглядах, в жестах, в разговорах... Нет, Рита, я уверен, что прав. Прости, но это так. Ты просто не была здесь. Ты замечательная, ты лучший человек в моей непростой жизни, но тебе никогда этого не понять. – Ты считаешь, что решишь проблему, если угробишь себя? Или просто хочешь заставить нас страдать? – Нет человека – нет проблем, как говорится. Не береди душу. Я и так сам себе противен. – Я могла бы помочь. – Нет! – Валерий с ужасом представил, как жена идёт к Борису с этим разговором, и чиновник пытается быть с Валерием ласковым из притворной жалости и благородства, преодолевая отвращение к своему бывшему любовнику. – Ни в коем случае! Это было бы ещё больнее. Я понимаю, Рита, дорогая. Я понимаю, что тебе больно. Но есть вещи, над которыми мы не властны. Я ничего не хочу уже. Если есть шанс выйти из этой борьбы с Чернобылем с наименьшими потерями, то я не пожалею своих костей. Теперь он слышал, что Маргарита тоже плачет – и как никогда хотел её обнять прижаться к её сильному плечу щекой, как когда-то в детстве к маме, защищающей от любых бед и невзгод. – Прости меня. – Прекрати извиняться, – пробормотала супруга сквозь рыдания. – Ты не виноват. – Нет. Это именно я виноват. – Значит, ты не вернёшься в ближайшее время домой? – Не вижу смысла. Они ещё долго сидели и просто молчали друг другу в трубку. Перед внутренним взором Валерия проходили вереницы вертолётов, измученные подземной жарой шахтёры, охладитель с жидким азотом, растерянные лица коллег, жерло активной зоны, светящееся малиновым инфернальным светом, пока Легасов замерял количество продуцируемых изотопов... Насмешливая фраза одного из физиков: «Да Ваш прибор должно было разорвать уже, если бы там продолжалась реакция», – с ним Валерий потом не мог разговаривать несколько дней... И потом этот взгляд Бориса в больнице – не поддержал, не помог, унизил Зампреда и весь его имидж в глазах людей... Валерий даже не видел, как его обстригли – и насколько уже успели отрасти его волосы обратно. Эти чёрные, густые волосы, в которые было так приятно зарываться пальцами в порыве страсти, и носом, когда Валерий просыпался, обнимая любимого мужчину со спины. Больше у них ничего из этого не будет – ни объятий, ни совместных снов, ни разговоров по душам, ни ночей страсти. Ничего из того, что составляло основу жизни Валерия. И пропади оно всё пропадом! Всё хорошее имеет свойство заканчиваться. Борис сильный, Борис справится сам. А Валерий... Нет ничего постыдного в том, чтобы умереть в борьбе за спасение Родины, если уж больше любовь ему не светит.