Это всё, что останется после меня

Чувство омерзения от самого себя было очень хорошо знакомо Щербине. В двадцать лет это было после того, как объект его первой страсти надругался над ним – и Щербине понадобилось много лет и щедрая порция настоящей любви от мужчины, чтобы окончательно отпустить прошлое и понять, что он не виноват. Однако сейчас это чувство вернулось уже с новой силой, и теперь его унизили не какие-то люди, а обстоятельства, в которых он повёл себя как последний слабак и самодур. Чернобыль. Борис должен был взять в свои руки эту операцию, не думая о себе или о недостатке своих знаний, и положиться на учёных, в том числе и на своего любимого умника, и спокойно шаг за шагом направлять ликвидацию в нужное русло. Вместо этого он перепсиховал, узнав об опасности и неизвестности, испугался за свою жизнь, стал срываться и даже покрикивать вместо своей обычной собранности и рассудительности – в общем, повёл себя как истеричный деспот, а после возвращения в Москву заперся в своём кабинете в Кремле, превратившись в бумажную крысу. И винил себя за то, что даже не попрощался как следует с Валерием. Валерий... Немудрено, что он так отдалился от Бориса. Никто не хочет видеть, как в ответ на твои умственные усилия, на твой титанический труд, твой любимый отдаёт раздражённым тоном приказы, превращаясь в злобного неврастеника, а потом трусливо прячется за бюрократическими условностями, боясь восстать против системы. Обещанные журналисты появились на месте катастрофы далеко не сразу, а когда появились, никто их не организовал, и они не выполнили того, ради чего были приглашены. Радиус Зоны Отчуждения не увеличили – Борис даже не попытался побороться за это. И, в финале этого недолгого, но интенсивного морального разложения, вместо того, чтобы отговорить Легасова возвращаться в Зону, он сдал окончательно и устроил истерику по поводу обстригания волос. Вот уж воистинну великая ценность! Истинное сокровище Зампреда – его бесценная шкурка, имидж и причёска... Когда там, за тысячи километров отсюда, в ядовитой зоне медленно умирает самый лучший человек в его жизни, его герой – ведь и правда, герой, уже не раз предупреждавший Союз не шутить с атомной энергией. Только кто его послушал? Щербина, опытный партиец – и тот не смог добиться каких-то реформ. Подвёл свой народ, любимого человека, предал то, что должен был беречь и охранять. Это целиком и полностью его, Бориса, вина. Он должен был понимать, что Легасов не бросает слов на ветер. Что если он говорит – особенно, зная, насколько это опасно в Советском Союзе – значит, не просто так. Такие события, как Чернобыль – всегда испытание для любящих душ, и Щербина чувствовал, что с треском провалил этот жизненный экзамен, и будучи военным в прошлом и акулой политики в настоящем, он не смог выдержать это даже ради любимого. Не поддержал, не нашёл в себе сил, испугался сам и извёл своим поведением Валерия. Конечно, учёный после этого сильно охладел к нему. А Борис скучал. Скучал безумно, как маленький ребёнок по родителю, когда объятия и поцелуи – просто жизненно необходимы, когда в глазах любимого – спасение от ужасов этого мира. Он должен был поехать с ним обратно, или удержать его в Москве, на сутки-двое забыть про работу, запереться с ним наедине и ласкать, ласкать до изнеможения, а потом позволить себе расклеиться и рыдать на его тёплой груди, позволить принять себя любым, но ни за что не давать повода академику засомневаться в нём и отдалиться вот так. Вместо этого он сидит в Кремле, и его спутниками остаются только тиканье часов в кабинете, шуршание бумаг и короткие сообщения от секретарши. Потому что он боится. Теперь, помимо смертельной радиации, он боится не менее смертельного осуждающего взгляда Валерия. Потому что знает, что заслужил. Хотя, в конце концов, это нельзя так оставлять. Он обязательно должен попытаться поговорить с ним, наедине, приласкать его, если он дастся, потому что это то, чего Легасов заслужил как никто – нежности, чутких прикосновений, тихих признаний в любви и полного доверия. Щербина обещал отдать всего себя взамен. И он отдаст. Как только будет шанс, он больше не упустит любимого. Вскоре ликвидаторов снова отконвоировали в Москву на заседание Политбюро – Бориса в качестве главы комиссии заменял Силаев, но Щербине всё равно надо было присутствовать, чтобы быть в курсе ликвидационных дел. Он надеялся, что Легасов тоже приедет – в конце концов, всей учёной коллегии задавал тон именно он, как бы того не хотелось его недоброжелателям. Горбачёв ждал доклада именно от него. Поэтому Борис должен был улучить момент и хотя бы пересечься и поговорить с ним, а ещё лучше – удержать в Москве, чтобы вечером забрать его к себе в квартиру, отобрать сигареты из нервных пальцев, целовать и извиняться за своё отторгающее поведение. Горькая нежность переполняла Бориса вперемешку со страхом быть отверженным, но любовь перевешивала это. Если Валерий всё ещё нуждается в его любви, Борис ему это даст столько, сколько понадобится, чтобы загладить свою вину и заставить забыть ужасы ликвидации хотя бы ненадолго. Однако ужасом стала для Щербины их встреча на заседании. Валерий почти не смотрел на него, выступал чётко и по делу, и глаза его были стеклянными, такими огромными, как у фарфорой куклы, на неестественно похудевшем лице, покрытом словно слоем ржавчины. То был радиационный «загар», устрашающий необратимыми последствиями для здоровья, которые он за собой повлечёт. Ясно было одно: Легасову нельзя возвращаться в Чернобыль. Ликвидация съедает его со страшной скоростью. А он ещё нужен Щербине. Выходя из зала заседаний, Борис мягко и незаметно прикоснулся к ладони Валерия, уверенный, что тот поймёт просьбу. Учёный был умён и осторожен, поэтому появился спустя десять минут на пороге кабинета по приглашению секретарши. – Борис Евдокимович, какие-то особые указания мне будут? – максимально отстранённым тоном, засунув руки в карманы, спросил академик. – Нет, Валерий, но спасибо, что зашёл ко мне, – учтиво ответил политик, надеясь, что этот бесцветный голос и мёртвый взгляд – лишь часть игры в чинопочитание, которую они вынуждены вести в стенах Кремля. – Мне ехать в Чернобыль или оставаться в Москве? – Оставайся здесь и продолжай свою текущую работу, у тебя наверняка её достаточно, – всё, главное решено. Осталось только дождаться вечера, и Легасов будет в его машине, в его квартире, в его объятиях. Академик кивнул, всё так же безэмоционально, и вышел из кабинета, даже не бросив никакого прощания. Только тогда Борис понял, что едва дышал до этого, словно боялся спугнуть своего любимого. Он стал считать до десяти, глубоко вдыхая и пытаясь успокоиться, когда зазвонил телефон. – Алло, – чуть запыхавшись, откликнулся Борис. – Товарищ Щербина, там Силаев хочет с Вами поговорить, – прощебетала секретарша. – Соедините, – позволил Зампред, включая свой обычный деловой тон. Осталось поиграть в эту игру ещё пару часов, пока не придёт время свидания с любимым, и можно будет сорвать все маски. – Товарищ Щербина, это правда, что Легасов в комиссию не возвращается? – Силаев перешёл сразу к делу. – Однозначно, товарищ Силаев. Как минимум в ближайшее время, – твёрдо ответил Щербина. – Да, но... Видите ли, в чём дело. За его отсутствием на себя будет тянуть одеяло профессор Велихов – точнее, он уже тянет. И, поскольку я не разбираюсь в энергетике даже близко так, как Вы, пусть Вы и не учёный... Меня несколько напрягает его манера рубить с плеча. Он, например, настаивает продолжать забросы песка и бора с вертолётов, хотя профессор Легасов утверждал, что пожар уже потушен, и началось таяние какой-то там подушки, поправьте меня, если я неправ... – Плавление топлива в бетонную подушку под реактором, да. Если сбрасывать дальше, температура ещё вырастет, и шахтёры там просто не смогут работать. – Увы, меня профессор Велихов слушать не хочет, а своего коллегу побаивается – всё же, замдиректора, как-никак... – Первый Заместитель Директора, – на автомате поправил Борис, будто бы звание Валерия было такой важной деталью. – В целом, да, я вижу в этом корень многих проблем. – Их можно предотвратить. Отправьте к нам профессора Легасова. Вы сами говорили, что он – мерило успешности ликвидации. Щербина тяжело вздохнул, потирая лоб. Он не может рисковать вопросами ликвидации и жизнями других людей ради попытки восстановить свои запретные отношения. Хотя всё, чего он хочет – это забыть про аварию навсегда, оставаясь со своим умником так, будто ничего не происходило, но... Советский Союз всё ещё нуждается в нём. В них обоих. Если Велихов наделает ошибок, а Борис не известит любимого об этом, Валерий точно никогда этого ему не простит. Щербина с тяжёлым сердцем попрощался с Силаевым и перезвонил в автомобиль Легасова. – Валерий? – Борис? Прости, я немного устал, и... – Силаев сказал, что Велихов готов без тебя разнести Чернобыль к чертям. Я... Он очень хотел, чтобы я попросил тебя вернуться. – Ааааа... Всё ясно. Да, я должен был догадаться. – Валера... Я не хочу, чтобы ты туда ехал. – Я тоже не хочу. – Но ты поедешь? – Да, конечно, – притворно-беззаботно отозвался Валерий. – Это, всё-таки, мой долг перед Родиной. – Тогда езжай. Борис хотел сказать что-нибудь вроде: «Я люблю тебя, родной», – и едва сдержался, понимая, что эта фраза не для телефонного разговора. Он слышал, как Легасов передаёт указания водителю разворачиваться и ехать в аэропорт, а потом возвращается к трубке, чтобы бросить только: – Ладно. Еду. До связи. *** Щербина решил не предупреждать любимого о том, что намеревается приехать в Зону Отчуждения и сменить Силаева на посту комиссии: надеялся сделать сюрприз. Обычно от неожиданностей люди тают и позволяют себе то, чего не делают, если обдумывают своё поведение – и Борис надеялся на такой эффект от своего внезапного появления. Надеялся, что в вагончике-раздевалке, где ликвидаторы переоблачались в специальные робы, респираторы и перчатки, никого не будет, и Валерий обнимет его, поражённый таким приездом, а Борис успеет скороговоркой прошептать ему на ухо в этот момент: «Я люблю тебя, прости меня», – и оба удалятся в гостиницу «Полесье» для «срочного совещания». Да и на самом деле, им стоило не только помиловаться, а и действительно обсудить некоторые вопросы ликвидации наедине – без коллегии учёных, особенно назойливого завистника Велихова, который запомнился Щербине по заседанию в Минсредмаше, ставшему судьбоносным для них с Легасовым. Он понимал, что Велихов неглуп и имеет свои доводы, которые будут звучать убедительно для таких не вполне искушённых политиков, как Силаев или Рыжков; да и сам Щербина не был атомщиком, как ни крути. Поэтому, как только он сможет насытить Валерия ласками, поцелуями и извинениями, они обязательно обсудят и дело спасения Родины. В раздевалке действительно было пусто, только на скамеечке лежало что-то маленькое и белое. Чтобы чем-то себя занять, Борис взял этот квадратик в руки – это оказался дозиметр, накапливающий дозу. Достаточно новый и очень мощный – впрочем, как и у всех ликвидаторов в основном. Но странно – кто будет оставлять такой прибор просто так лежать в раздевалке? Здесь это вещь первой необходимости, примерно как трусы в мирное время: каждый бдит, как бы не перенабрать лишних десять миллирентген, особенно здесь, в непосредственной близи от реактора. Только совсем рассеянный или реально сумасшедший мог оставить его здесь. Надо вернуть его владельцу. Борис перевернул прибор, в ужасе глядя на подпись: «В. А. Легасов». Его сердце пропустило удар. Легасов, настаивающий на лучших японских дозиметрах для всех, неожиданно «забывает» свой на лавке? Нет, этот академик никогда ничего не делает просто так. Это неправильно. Он не считает свою дозу, он... В этот момент дверь вагончика открылась, и вошёл владелец дозиметра собственной персоной. Он стягивал перчатки на ходу, да так и застыл, глядя на неожиданного визитёра с приоткрытым ртом. Воздух зазвенел от напряжения. Щербина видел, как на любимом лице мелькнуло буквально на секунду виноватое выражение, прежде чем смениться бесстрастной маской. Он специально замалчивал полученную дозу? Сколько он успел набрать, сам того не зная? А самое главное, почему, как, зачем врал? Неужели делал назло, зная, что шутки с радиацией плохи?.. Чувствуя, как в груди закипает гнев, Борис молча положил дозиметр обратно на скамейку, развернулся, и вышел через другую дверь трейлера. Вот он какой, Чернобыльский герой. Решил умереть втихушку, гордо, в одиночестве, словно не понимая, какую боль причинит этим! Или, наоборот, прекрасно понимая? Неужели он действительно разлюбил Бориса и решил добить его таким ударом в самое сердце? Показать, насколько политик теперь ему противен, сделать больно вот так? Но ведь у него помимо Бориса есть жена, дети, друзья... На что мог пойти этот человек из мести? Или из отчаяния? Щербина чувствовал, как бессильная ярость смешивается в его груди с убийственным чувством вины; «Валера, только не ты. Кто угодно, как угодно... Убей меня, разорви в клочья мою репутацию, предай нашу запретную связь! – в сердцах думал Щербина, стремительно вышагивая вдоль пустой трассы. Ноги несли его в Припять. – Только живи, чёрт возьми, лишь бы только ты сам жил!» Бурлящие внутри чувства переполняли его безрассудной энергией, и впервые Борис реально сдерживался, чтобы не наорать ни на кого по пути или, чего хуже, не подраться. Кое-как добравшись до своего номера, он стал, как бешеный, нарезать круги по комнате, ударял в стены и сдавленно выл, забыв обо всём на свете, кроме того, что его любимый умирает, организуя свою смерть всем назло. Он и так пробыл в Зоне гораздо дольше других политиков и учёных! Что теперь будет с ним? С ними? Борис резко повернул голову, да так, что болезненно хрустнула шея, когда в дверь постучали, и на пороге нарисовался Легасов – уже переодетый в костюм, который висел на нём, как на вешалке, взъерошенный и ссутуленный, как напуганный птенец. Правда, теперь это не вызывало у Бориса ни капли умиления – только боль и злость, грозящие захлестнуть его и потопить остатки рассудка. Учёный закрыл за собой дверь и сделал осторожный шаг навстречу. – Боря... – КАК ТЫ ПОСМЕЛ?! Валерий вздрогнул, опустил голову и отвёл глаза в сторону. Щербина видел, как нервно дёрнулся его кадык, выступающий сильнее обычного. – Я думал, тебе уже плевать на меня, – твёрдо произнёс Легасов. – И просто выполнял свою работу здесь. – Мне ПЛЕВАТЬ?! МНЕ?! МНЕ НИКОГДА НЕ ПЛЕВАТЬ НА ТЕБЯ, ВАЛЕРИЙ ЛЕГАСОВ!!! ТЫ ВОТ ТАК ПРОСТО ВСЁ РЕШИЛ ЗА НАС ОБОИХ И МОЛЧА САМОУСТРАНИЛСЯ??? КАК ТЫ МОГ!!! Академик вздохнул и сунул руки в карманы, всё ещё не глядя на Бориса. Пытаясь отдышаться, чтобы снова не сорваться на крик, Щербина рванул вниз душащий его галстук. – Завтра в семь утра ты уезжаешь отсюда. Насовсем. Это приказ, – прорычал политик глухо. – Понял меня? – Да. – Собирай вещи. Видеть тебя больше здесь не желаю. И не опаздывай, иначе к тебе поднимутся в номер и уведут силой. – Хорошо. – Уходи. – Ухожу. Легасов хлопнул дверью, и Борис с диким рыком снова впечатал кулак в стену, желая отбить себе костяшки так, чтобы физическая боль хоть ненадолго заглушила душевную. Остаток этого проклятого дня Щербина ходил по разным ликвидаторам, выпытывая новости по продвижению операции – и не пересекался с Легасовым. Тот не спустился даже на ужин, впрочем, Мотовилов, нынешний личный помощник Бориса, сказал, что ликвидаторы говорят, это его обычное поведение: мол, профессор Легасов вообще редко ел, даже полевой сухпаёк, положенный ему, мог оставить нетронутым. Это добавило ещё больше злости в душе Щербины, и на этом фоне он еле заставил себя съесть хоть что-то. Ближе к ночи его начало тошнить от всех этих переживаний, и чиновник ушёл спать необычно рано, зная, что всё равно не уснёт – слишком много всего он пережил за один день. Приказ о машине и вертолёте для Легасова он так и не отдал, но здесь круглосуточно кто-нибудь прилетал или улетал, поэтому Борис решил заняться этим утром, когда его чувства немного поутихнут, и он будет готов снова к взаимодействию с людьми. Глубокой ночью, лёжа в полудрёме, всё ещё подрагивающий от гнева, Щербина услышал, как открылась и закрылась дверь его номера, и, пока он пытался проснуться окончательно и сообразить, что происходит и не послышалось ли ему, матрац постели прогнулся под весом человека, скользнувшего к нему вплотную и обнявшего его со спины. – Я не уйду отсюда, пока ты не простишь меня, – сдавленно и почти нечленораздельно промычал пришедший. – Или пока меня отсюда силой не уведут. Ну, конечно. Борис чувствовал, как от беззвучного смеха мелко трясутся плечи Валерия в такт его поверхностному дыханию. – Шутки шутить пришёл? – зло пробурчал Щербина, отпихивая учёного, но тот, несмотря на измождённость работой, вцепился в него очень крепко. – Ты... Ты... Думаешь, я... Могу шутить, когда думаю, что потерял любовь всей своей жизни? – всё тем же сдавленным голосом поинтересовался Валерий. Борис, удивлённый и задетый за живое, развернулся в его руках и случайно коснулся пальцами челюсти Легасова. Его лицо было полностью мокрым. Он не смеялся, чёрт побери. Он плакал. Борис почувствовал себя толстокожим чудовищем. – Я думал, что ты больше не любишь меня, что я по ликвидации всё делаю не так, что я убийца невинных советских граждан, и поэтому решил, что не хочу больше жить! – распаляясь и всхлипывая, затараторил Валерий, пока Борис пытался отойти от шока. – Я не хотел приставать к тебе, я думал, что вызываю у тебя отвращение. Ты не говорил со мной, как раньше, не целовал меня, не смотрел на меня практически. Поэтому я так поступил!.. Щербина в ужасе замер, выслушивая эту сбивчивую исповедь, а потом выпростал руки из-под покрывала, и прижал Валерия к себе крепко-крепко, чувствуя, как отпускает напряжение, копившееся с самого начала ликвидации. Всего-то стоило ощутить его тяжёлую вихрастую голову в своих руках, его мокрое лицо на своей коже, дрожащее тепло истощённого тела, ответные крепкие объятия... – Я думал, это я стал тебе противен, – горько прошептал Борис. – Потому что не поддержал тебя здесь, оказался не готов ко всему этому... Боже, какие мы оба непроходимые идиоты, Валера. Валерочка. Не плачь, умоляю, моё сокровище, не плачь, боже мой... Тшшш... Тшш... Я здесь, и я никогда не разлюблю тебя. Валерий весь жался к нему, как напуганный котёнок, такой нежный и сломленный, рыдал и вытирал слёзы о его широкую грудь. – Прости меня, прости меня, прости, – истерично причитал он, заставляя сердце Бориса лопаться от любви и нежности. – Ты не выгонишь меня? – Из комиссии? Нет, солнце моё, не выгоню... Ты здесь самый лучший, самый правильный человек. Только поклянись, что будешь беречь себя, умоляю. – Да, да, я буду. Буду, обещаю. – Тебе надо побыть подальше от реактора. Поедешь завтра со мной на Зелёный Мыс? – Да, Боря. – И дозиметр с собой возьмёшь. – Конечно. Щербина чуть отстранил от себя любимого, чтобы поцеловать солёные от слёз губы, а потом снова прижал к себе так бережно и крепко, будто хотел укрыть собой ото всех невзгод этого мира. Он уснул только тогда, когда Легасов перестал плакать и тихонько засопел на его плече.