Это всё, что останется после меня

После примирения с Борисом у Валерия словно открылось второе дыхание. Он работал с упоением и даже окрылённо, ничего из вопросов ликвидации не упуская из виду, был везде, где мог быть, а Борис следил, чтобы он достаточно ел и отдыхал, и брал его с собой в поездки по ЧЗО, когда не было никакой срочной работы – в области, загрязнённые радиацией гораздо меньше. Теперь они спали каждый день в обнимку, подолгу целуясь и нежась в постели перед сном. Оказалось, что давнее изречение «любовь – лучшее лекарство» было не метафорическим, а вполне себе реальным, описывающим физические процессы. Потому что Валерий чувствовал, как буквально возрождается благодаря присутствию заботы любимого человека в его жизни. И совершенно не удивлялся, когда Борис говорил ему то же самое. Конечно, они не постоянно были вместе: то один, то другой вылетали в Москву по своим делам, постоянно обследовались в больнице, и Щербина был очень недоволен тем, что учёный замалчивает свою реальную дозу. Но иначе было нельзя: его бы просто не пустили обратно на ликвидацию. В конце июля, снова обретя друг друга в припятской гостинице, Валерий и Борис засиделись до поздней ночи, обсуждая текущие дела; Легасов пытался рассказать о расследовании причин взрыва, и новости были весьма неутешительны. Судя по всему, это были действительно дефекты конструкции – РБМК-реакторы славились своей нестабильностью и сложностью в управлении, и дешевизной тоже. Щербина с горечью вспомнил их проект «АЭТАМ», так яростно раскритикованный и партийной, и учёной верхушкой, и кивал в такт словам Легасова, а потом тяжело вздохнул: – Как мы это объясним Западу? – Не знаю, Боря. А что? Кто-то требует таких подробностей? Вроде бы официальная версия – неверные действия персонала. – Генеральный Секретарь собирается выступать в Вене, на конференции. Я думаю, рано или поздно он призовёт вас, учёных, сделать для него доклад, в котором надо будет описывать вот это всё, – политик покрутил рукой в воздухе, как бы пытаясь охватить всю их чернобыльскую эпопею. – Возможно, об этом придётся упомянуть... Буквально на той же неделе прогнозы Бориса сбылись, но события обернулись ещё хуже, чем они ожидали. Пять человек приготовили огромный доклад для Генсека, который, по прикидкам Легасова, должен был растянуться часа на два. КГБ урезало этот доклад до пятнадцати минут выступления, запретив даже заикаться о дефектах на уровне конструкции. Ликвидацию нужно было тоже описать максимально кратко, а главная роль отводилась уверениям, что теперь в ЧЗО абсолютно безопасно, и миру ничего не угрожает. Однако Горбачёв внезапно отказался от выступления. То ли попросту испугался лезть в такие сложные материи и облажаться, то ли понимал, что Запад хочет слышать учёного, «глас от народа», но так или иначе, потребовал, чтобы в Вене выступал тот, кто непосредственно принимал участие в ликвидации. Его жребий пал на и без того нагруженные плечи академика Легасова – и Валерию был поставлен ультиматум: или конференция, или прощайся с Партбилетом, а значит, с должностью Первого Заместителя, с казённым домом и много ещё с чем. В тот же день он рассказал об этом Борису, и был благодарен, когда услышал в ответ: «Я поеду с тобой». Легасов искренне не понимал, почему Щербина считает его героем, а не жертвой обстоятельств, не пешкой в руках зарвавшейся, залгавшейся власти. Валерий не считал, что он герой. Он знал, что он трус, что он усталый, больной человек, который держится только благодаря любви Бориса и Маргариты, и поддержке коллег. Буквально за пару дней до поездки пришла информация от КГБ: Запад знает, что представитель Союза будет лгать. После конференции страну, и без того переживающую упадок экономики, ждёт атака судебными исками с многомиллионными компенсациями... Валерия эта новость сожгла изнутри. Он знал, что может спасти Родину, спасти хоть раз – третья попытка из трёх обязана получиться более удачной. Публичные выступления, научные конференции – его конёк, в отличие от полевых работ или политических игр. С Щербиной он этим не делился, но и так знал, что тот ему скажет: «Не геройствуй напрасно – Родина не хочет, чтобы её спасали». Однако, хоть они и не обсуждали это, Борис, похоже, понял всё по его глазам, потому что знал уже своего любимого, как облупленного. И Легасов выступил. Наплевав на КГБ, на запреты, на собственную репутацию, он вещал пять часов, вызвав бурю восторга у Западного научного сообщества, но больше всего его вдохновил взгляд Бориса, полный восхищения. В тот день Зампред смотрел на него, как на божество, и, даже если бы за этим докладом не стояло спасение Родины, он бы сделал это ради одного только взгляда любимого. Доклад вызвал такой резонанс, что Легасов чуял копчиком шторм надвигающихся перемен. Они обсудили это как-то на попойке с коллегами, с которыми провели время в Чернобыле: с Федуловым, Боровым, Яковлевым, Сидоренко и даже Велиховым. – Я буду счастлив, если ничего, подобного Чернобылю, больше никогда не случится, – сказал Сидоренко, подливая себе коньяка. – Если перемены грядут, то они грядут не благодаря нам, а по нашей вине. Мы, физики-ядерщики, должны были сделать всё, чтобы этого не произошло. – Нас приставили к высоким наградам. Чуть ли не Героя хотят дать, был слушок, – отозвался Боровой. – Но эти награды мы не заслужили. – Надо от них отказаться, – горячо поддержал Велихов. Все уставились на Валерия, который почти что отмалчивался всё это время. – Хорошо, – не моргнув глазом, ответил Легасов. – Я скажу Александрову, что мы все отказываемся. Это справедливо. Если все согласны... Товарищи закивали с печальным энтузиазмом, чокнулись и выпили за здоровье. А на следующий день Валерий, как и обещал, заговорил об этом с Александровым. Престарелый профессор странно прищурился и потом переспросил: – Почему тогда мне звонил товарищ Заместитель Председателя и говорил, что тебе к юбилею дают Героя? – Не знаю, – нахмурился Валерий. – Он точно только про меня говорил? – Я, конечно, стар, Валерий Алексеич, но уж в маразматики меня не записывай, – хохотнул директор. – Сказали только про тебя. Будто бы хвастались, знаешь ли. Ну и правильно. Я тоже горд за тебя, мой мальчик. Дааа... Нам есть чем гордиться. Ведь это я тебя сделал! Я тебя вырастил! Смотри, я как раз собирался оставить это кресло, так что не отнекивайся – получай Героя и становись на моё место. Много хорошего сможешь сделать, если не будешь лезть, куда не надо! Александров пел дифирамбы, а Валерий почуял, что знает, откуда ветер дует. Вечером первого сентября Борис снова держал его в своих крепких объятиях, целуя так страстно, что поддался бы любой. Но Валерия с утра тошнило, да и недавний разговор с Александровым не выходил из головы. Политик, конечно, почувствовал, что что-то не так и, отстранившись, серьёзно заглянул юбиляру в глаза: – Валера. Ты здесь? Учёный сел на кровать и спрятал лицо в ладони. Поганое чувство овладело им целиком. – Это ты настоял, чтобы мне дали награду? Ведь так, Боря? Борис опустился рядом с ним, обнимая его за плечи. Влажные губы коснулись виска, твёрдые ладони притиснули Валерия к плечу, и он облокотился на Бориса, желая, чтобы Чернобыль действительно, как сказал Сидоренко, никогда не происходил. – Ты отдал больше всех здоровья и сил на ликвидацию, ты выступал на конференции в Вене. Ты гениальный учёный. Ты заслужил это. – Ты просто слишком меня любишь. – Я люблю тебя ровно настолько, насколько нужно. Валера. Валер, – Щербина потрепал его по плечу, пытаясь снова украсть поцелуй и возобновить то, с чего они начали, но Легасов помотал головой и спрятал лицо в изгиб шеи любимого. – Мы с коллегами договорились, что откажемся от наград все вместе. А теперь они будут говорить, что я опять стал исключением. – Потому что ты и есть исключение. Моё самое лучшее на свете исключение. – Я очень тебя люблю, – пробормотал Валерий, повисая на Борисе. – Тебе нехорошо? Ты не хочешь... Чего ты хочешь? Валерий поразился в очередной раз, как тонко Борис его чувствует. – Да... Ээээ... Честно говоря, я просто немного не в себе. Устал, или приболел – пока не знаю. Чиновник погладил его по голове. – Давай тогда я тебе сделаю массаж с маслом, и мы ляжем спать? – предложил он. Легасов кивнул, расплываясь в довольной улыбке. Засыпая, разомлевший под руками Бориса, под тёплым одеялом, Валерий внезапно подумал: а ведь не так это и плохо. Герой Советского Союза. Директор Курчатовского института. И любимый человек Бориса Щербины. И всё это в пятьдесят лет. Почему бы и нет?.. *** Легасов был прав, когда говорил себе, что грядут перемены, и перемены значительные. Но реальность жестоко обломала крылья его наивным мечтам. Начались эти перемены после того, как Горбачёв вычеркнул его из списка людей, приставленных к высшей награде Союза. Тогда Валерий не сильно расстроился – подумал, что это вполне справедливо, раз они с товарищами договаривались, что откажутся все. Но потом он понял, что это была не справедливость, а одна тёмная сила, вознамерившаяся превратить его жизнь в ад. Дальше всё пошло по наклонной: директором выбрали Велихова, который стал активно подавлять любые проекты своего Первого Зама, и главное, что замалчивалось на всех уровнях – была критика Чернобыльских событий. Даже коллеги, хлебнувшие с ним ужасов ликвидации сполна, стали сторониться его. Партийные круги махнули рукой на предупреждение относительно перестройки всех шестнадцати АЭС в СССР. Дефекты РБМК-реакторов продолжали игнорироваться, а когда Легасов выходил из себя и начинал буквально требовать сделать хоть что-нибудь, ему снисходительно улыбались и предлагали подлечить нервы. Валерий стал срываться на Маргариту, хотя знал, что она ни в чём не виновата. Жена, конечно, понимала, отчего это происходит, и просто оставляла его в покое, а вот с сыном его отношения испортились окончательно. Единственный, кто по-настоящему мог унять эту бурю негодования и боли в душе Валерия, не мог быть с ним так часто, как бы им хотелось. Угроза и страх быть обнаруженными и лишиться последнего утешения взыграли в учёном с новой, невиданной силой. Он понимал, что любит Бориса всё сильнее, а сам становится всё слабее и безвольнее перед лицом своих невзгод. За всеми этими неприятностями наступил восемьдесят седьмой, и подкралась ещё одна напасть: лучевая болезнь. Валерий, конечно, понимал как никто, что без последствий не обойдётся. Борису уже удалили одну раковую родинку, но в остальном он держался как и прежде, и метастазы обходили его стороной. У Легасова же началось всё с позорного, но не слишком страшного падения либидо, а после пошло, как снежный ком – и анемия, и лучевой панкреатит, и зубы, и волосы, и онемение рук и ног... Он чувствовал, как стремительно теряет контроль над своим телом, и его, всегда такого смелого и упрямого, это сводило с ума. Спустя год после судьбоносной конференции он стал настолько плохо есть и спать, что Маргарита настояла на том, чтобы он лёг в больницу. Здесь его обслуживали по высшему разряду, постоянно пичкали всякими лекарствами, ударной дозой снотворного, круглосуточно пускали к нему родных, друзей и даже любимого пса – но облегчение, если и наступало, то недолгое и незначительное. Один раз он вообще проснулся в реанимации, откуда его встречали бледные, как два полотна, супруга и любимый. Садились к нему с двух сторон, тихими голосами спрашивали, почему он не поделился с ними своим ужасным желанием закончить жизнь, а Валерий даже не помнил ничего из того, что они ему рассказывали о его же действиях. И это пугало его ещё сильнее. Борис сказал, что он выпил целый бутылёк снотворного разом, будто бы пытаясь свести счёты с жизнью, а Валерий не понимал, как такое могло произойти. Похоже, он больше сам себе не хозяин, и его сто́ит привязывать к кровати, как буйного, но его выпустили из больницы, как здорового, несмотря на то, что ему становилось всё хуже. В сентябре у него упало зрение, так что он практически не мог читать и писать, и тогда ему пришла в голову мысль записать кассеты со своими воспоминаниями о Чернобыле. Все его товарищи уже клепали мемуары на эту тему, рассказывая о своих героических свершениях на ниве ликвидации – а Легасов решил, что может таким образом предупредить ещё раз, уже не только своих ровесников, но и следующие поколения, об опасности неперестроенных реакторов. Нашёлся даже человек, готовый издать это в печатном виде – его друг Владимир Губарев. Журналист горячо поддержал учёного, и Валерий сел за работу. Теперь у него были новые цели – оставить о Чернобыльской катастрофе память и представление о том, что ещё предстоит сделать. Ко второй годовщине аварии он ещё готовил огромный доклад, которым надеялся убедить всё же научное сообщество в том, что атомной энергетике нужны радикальные реформы. Они с Щербиной собрали свои старые записи по проекту «АЭТАМ», часть из которых он тоже включил в этот свой новый проект. Такое глобальное обобщение по всем дефектам они замолчать не смогут, как бы ни старались, Легасов был уверен в этом. Он боролся, несмотря на болезнь, истощающую его силы, несмотря на второй раз отозванную награду, на бунт младшего, который назло отцу даже попал в какое-то невразумительное ДТП – его подержали в СИЗО сутки и отпустили без преследования по закону. Академик бросил все свои надежды на этот проект, пусть это станет его последним достижением в научной карьере, главное – чтобы Советский народ был в безопасности. И совесть Валерия будет чиста. Доклад назначили на среду, двадцать восьмое число. Валерий готовился, сжав зубы, собрав остатки своей немощной душонки в кулак, стараясь не скучать о Борисе слишком сильно (хотя регулярно смотрел те особые фотографии, которые некогда сделала Маргарита). Он выступит, а дальше – будь что будет. Но Чернобыль не должен быть забыт. Во вторник он был на рабочем месте необычайно рано даже для своего обычного графика, не говоря уже о том, что в последнее время болезнь отнимала львиную долю его сил и времени. Однако сегодня, двадцать седьмого, он воспрял духом и как никогда хотел подготовить всё идеально. Маргарита тоже направилась на работу, Алексей проводил своего ребёнка в детский сад, погулял с Томасом и тоже отзвонился, что ушёл, хоть и с явным недовольством, но всё же не забивая на семейную традицию. Валерий приступил к работе, когда в его кабинете снова зазвонил телефон. – Первый Заместитель... – начал было Легасов, но тяжёлый голос прервал его официальное приветствие. – Да, мы знаем, кто Вы, Валерий Легасов, – сказали на том конце провода. – И знаем, что Вы в данный момент готовите к огласке новую порцию антисоветских материалов. Спускайтесь вниз, к памятнику Курчатова, мы ждём Вас. На этом разговор прервался и пошли короткие гудки. Учёный тут же напрягся, чувствуя, как в горле застревает вдох. «Антисоветские материалы! – подумал он, спускаясь на площадь. – Сейчас я покажу им доклад, и они убедятся, что я ничего против СССР не провозглашаю, даже наоборот, я, чёрт возьми, делаю всё для сохранения социализма!» Чёрная волга и трое незнакомых мужчин встретили Валерия максимально недружелюбно. Доклад они даже смотреть не стали, вместо этого посадили учёного на заднее сиденье и куда-то повезли. Валерий хотел закурить, но руки его не слушались – он нервничал, и пальцы начинали неметь сильнее обычного, не справляясь с зажигалкой. Впрочем, он бы не успел докурить даже одну сигарету – машина остановилась меньше чем через пять минут у калитки его дома. – Выходите, – последовал сухой приказ. Томас Лю встретил незнакомцев оглушительным лаем и не давал им проходу. Легасов внутренне гордился своим питомцем, пока всё тот же офицер (похоже, главный среди этой делегации) не приказал: – Уберите животное, или мы его застрелим. Валерия пробрал холодный пот. Он ещё никогда не сталкивался со столь хладнокровной и безэмоциональной организацией, как КГБ, лицом к лицу. От греха подальше он взял Томаса за ошейник и, приговаривая ласковые слова, вынул из холодильника немного фарша и запер пса в кухне на ключ. Он надеялся, что, пока любимец ест, он успеет обсудить с пришлыми людьми всё, что они хотят, а потом проводит их и выпустит его. Стоило Валерию появиться снова в коридоре, как последовало следующее мрачное указание: – Идите в туалет. – Зачем?! – опешил Легасов. Его удивление, похоже, совсем не впечатлило незнакомца. – Опорожниться. Выполняйте. На щеках Легасова разлился нехороший румянец. Он ожидал чего угодно, но только не такого странного унижения – стоять около унитаза под пристальным наблюдением и не мочь расстегнуть ширинку, потому что руки перестали слушаться совсем. – Вы долго будете? – скучающим тоном переспросил офицер, глядя на потуги учёного. – У нас, вообще-то, плотный график. – У меня от лучевой болезни немеют руки, когда я нервничаю, – огрызнулся Валерий. – Вы вломились в мой дом, нарушили мои планы, угрожали моей собаке – как, по-Вашему, я могу остаться спокоен?! КГБшник молча подошёл и расстегнул штаны своего подконвойного. – Опорожняйтесь. – Не могли бы Вы выйти? – Нет. Легасов выполнил приказ, сгорая от стыда. Офицер помог ему застегнуться обратно и за локоть повёл в направлении его кабинета. Ладно, сказал себе академик, кабинет – это хорошо, именно там люди решают обычно деловые вопросы – пока не вошёл и не увидел, как двое других мужчин крепят под потолком... Удавку. – Было приятно познакомиться, Валерий Алексеевич, – тем же ровным голосом произнёс главарь. – Но теперь пора прощаться. – Что?! Офицер подтолкнул его к центру кабинета. Второй поставил под верёвку табурет. – Товарищи... – пискнул Валерий, вырываясь из хватки своего сопровождающего. – Товарищи, что же это происходит?.. Я же свой! Я работаю на благо Советского Союза!.. – Очевидно, что ни простые уговоры, ни моральное давление, ни лучевая болезнь на Вас не действуют. Нам приходится прибегать к радикальным методам. – Но... Но... – Не волнуйтесь, Валерий Алексеевич, все поймут, что такой замученный жизнью человек, как Вы, захотел наконец найти покой. Все будут думать, что Вы просто отчаялись и сделали всё сами. Сердце Легасова заходилось как бешеное, но, помимо страха, им внезапно овладела злость. – Так это были Вы! Вы подлили мне столько снотворного в больнице, что я чуть в кому не впал?! – О, догадались. Очень хорошо. А теперь будьте добры... Легасов сделал три шага назад, к двери. – Я бы никогда не покончил жизнь самоубийством. Я не такой слабак, – процедил он сквозь зубы, сжимая кулаки. – Так что ничего у вас не получится. Не сегодня. Офицер подошёл к нему вплотную, глядя глаза в глаза. Валерий поморщился от его смрадного дыхания. – Помимо Вашей антисоветской деятельности, Легасов, о которой осведомлены так или иначе все Ваши знакомые, мы знаем ещё кое-что. У нас есть косвенные свидетельства Вашей интимной связи с Борисом Щербиной. – Косвенные? Это значит, что у Вас нет доказательств. А в таком случае действует презумпция невиновности! Откуда у Вас эти «свидетельства»? Из сплетен, которые Вы же сами и распускаете? – Со слов Вашего сына. – Чушь. – Так, мне это уже надоедает. Как я сказал, у нас плотный график, и мы не препираться с Вами пришли, – офицер щёлкнул пальцами, и двое других подошли к Валерию и крепко схватили его под руки. Он задёргался, пытаясь высвободиться, но два здоровых мужчины с военной подготовкой были в разы сильнее больного и немолодого учёного. Его потащили к виселице. Валерий зажмурился. «Боря, любимый!» – мелькнула паническая мысль...