Бойся исполнения желаний

      Успокоившийся после ее извинения, Мадара шел далеко впереди, всем своим видом намекая, что приближаться к нему не стоит. Изуна и не приближалась, держась Ючи, выглядящего последние полчаса так, словно придя домой он первым делом закинется валерианкой. Даже вспылив, дед больше не выглядел в ее глазах фигурой, источающей опасность, и Изуна не могла сказать, рада ли она этому. Впрочем, даже при всей неприглядности ситуации, она по крайней мере была жива. Пока что. Однако опасаться следовало если не Главы, то его клана. Избежать расплаты за побег… звучит слишком радужно в ее положении. Даже если чудесным образом официальное наказание будет мягким, в клане наверняка найдутся индивиды, из приступа верности клану решившие свершить над предателем возмездие.       В ближайшие пару недель мне лучше не выходить на улицу одной, — в мыслях хохотнула Изуна нервно и осеклась: — сомневаюсь только, что у меня вообще такая возможность будет.       По направлению к клану они двигались верно, но медленно, что, на удивление, совсем не напрягало Мадару, пребывавшего в глубокой задумчивости. Скорость общего их движения зависела от Изуны, несмотря на то, что впереди шел Глава. Только освободившаяся от печати (лицо Ючи, после слов о том, что она знает способ снять ее и требования, чтобы он немедленно им воспользовался, стоило видеть), она еще не могла пользоваться чакрой даже для привычного шиноби ускорения. Да и физически прыгать по деревьям не могла: блокировка чакры сильно ударила по всему организму, ослабляя его на неопределенный срок. Однако, как бы медленно ни продвигались они, селение неумолимо становилось ближе. И когда дома завиделись меж деревьев, Мадара, ранее безразличный, не позволил Изуне медлить, оттягивая неизбежное. — Шевелись, — бросил он по привычке грубо, но внезапно одумался. Голос, бывший до этого холодным и смутно озлобленным, смягчился так, что ударяло ассоциациями. Хотя Изуне, какими бы светлыми ни были воспоминания, думать о дедушке и о том, каким он был в будущем, не хотелось. Только душу лишний раз терзать. — Отдохнешь в селении, дома.       Дернувшись, как от пощечины, Изуна еще раз прокрутила в голове недавние свои мысли. Не вспоминать… не терзать душу… Но воспоминания сами вставали перед глазами. — Я устала, — проныла девочка, молящим взглядом пялясь в спину пожилому мужчине. Тот, услышав ее, вздохнул, набираясь терпением. «Я устала» за последние полчаса он слышал уже пять раз, и, хотя то был далеко не рекорд, на нервы это действовало. — До Конохи осталось пять ри, терпи, — категорично произнес он, а ответом ему был тихий вой. У Изуны уже не было сил бежать, но вместо того, чтобы остановиться и отдохнуть, Мадара предпочел перейти на гражданский шаг, но продолжить дорогу. Не понимает, что ли, что она не выдерживает его темпа? — Я устала терпеть, — прохныкала Учиха, чувствуя, что ещё немного и она просто сядет на землю и не сдвинется с места, даже если на нее огненный шар лететь будет. — Грэндпа, я уста-а-ала!..       Мадара смеряет внучку тяжёлым взглядом, словно сетуя, что физическая подготовка у двенадцатилетней девочки не дотягивает до таковой у него. — Совсем немного же осталось. Отдохнешь в селении, дома, — уговаривающим тоном говорит он, смягчаясь. Изуна же смягчаться не намерена и смотрит ещё упрямее. Однако со стороны то, что она называет упрямостью, выглядит как подозрительный блеск в глазах.       Мадара наверняка в очередной раз убедился для себя, что как шиноби она не состоялась. Он вздыхает снова, смотрит как на маленького капризного ребенка (впрочем, так она себя сейчас и ведет), шепчет что-то под нос, видимо, проклиная небеса за то, что ему досталась внучка, не способная впечатлить его как куноичи.       Но Учиха Мадара, великий воин, легендарный шиноби, не склоняющий ни перед кем головы, уступавший во всем мире лишь одному человеку, словно забывая обо всех своих титулах, спустя лишь секунды садится на колени перед своей единственной внучкой, открывает ей спину. Понести ребенка, которым дорожишь, когда он устал, для Мадары-джи вовсе не трудно. А Изуна, зарываясь лицом в колючие волосы, прячет в них улыбку.       Светлое воспоминание как новый шип в ее сердце. Шип, который она вонзает в себя снова и снова, без конца себе же повторяя: нельзя, нельзя! Сравнение ещё ни разу не вышло в сторону молодого Мадары.       Так или иначе, сейчас ее проблема не в усталости, пусть ноги действительно уже побаливают (хотя, скорее уж, болят они из-за травмированных каналов чакры, чем из-за дороги: в случае из ее воспоминаний они с дедом прошли реально много), а в том…       Реальность, где она пересекла границу между селением и лесом, ничем не отличалась от представлений Изуны. Любопытные соклановцы, толпой вывалившие на улицу и зло глядящие на нее, будто она причинила зло лично им. Свалившаяся из ниоткуда (даже хуже — из рук Сенджу), внебрачная, выросшая вне клана (но на деле в нем, просто в будущем!), отвергаемая даже своим «отцом»-Главой химе с самого начала не сыскала любви Учиха. Доброжелательно к ней и до побега относились лишь несколько человек, тогда как остальные придерживались холодной нейтральности, а уж теперь… У предателей клана и в ее времени жизнь была короткой. — Удивлен, что она так далеко убежала, что Мадаре-сама понадобилось столько времени, — шепнул кто-то в толпе. — Если она лазутчик Сенджу, то ничего удивительного, — ответил ему второй.       Изуна, чувствуя как наливаются свинцом ноги, отказываясь идти к ним, прикусила губу. О, дом, милый дом… — Мадара-сама, что с ней теперь будет?! — воскликнул воодушевленно Учиха, выскакивая перед главой и недобро смотрящий на химе. По коже пробежал мороз. — Могу ли я осуществить казнь?!       Учиха, предлагающий ее убийство столь смело, был молодым и, наверное, глупым, но даже так легкость, с которой он произнес эти слова, и уверенность, что Глава может такое позволить, сквозившая в речи, ужасали. То, что Мадара явно оттаял по отношению к ней и не грохнул, сам сраженный осознанием, что кровинушка в ее жилах течет вовсе не его, еще не значит, что наказание будет легким. И казнь, действительно, на деле не худший вариант, потому что если после смерти есть еще вариативность, в Рай ты попадешь или Ад, то в случае сохранения предателю жизни выбора не было — будешь жить в Аду. Так, по крайней мере, было написано в старых свитках, а во времени Изуны предателей клана устраняли по-тихому, потому что крайне редко предательство Учиха было предательством и Конохи в целом.       Испытывая сильнейшее желание отступить, сделать шаг назад, скрыться от пристальных взглядов, Изуна волевым усилием заставила себя устоять. Смотреть твердо. Да, она провинилась, а побег из клана во все времена считается предательством, однако у нее были причины. К этому недальновидному поступку привело их отношение к ней. Более того, официально… По официальной истории Цуки не жила с детства кланом, не знала о нем, и чисто логически уж вряд ли хотела бы жить среди презирающих ее за происхождение людей, когда где-то там, может быть, у нее есть дом и близкие ей люди. Неужели это неочевидно?! Проще сторонницей Сенджу сходу объявить, конечно, а другие причины им в голову и не приходят?! — Даже если Цуки-химе будет казнена, с чего ты взял, что тебе позволят приложить к этому руку? — сухо осадил юнца Ючи, но его возражения, честно говоря, не сильно успокаивали. То есть варианта казни он не исключает. — Казнь — обычный исход для предателя, — сузил глаза Учиха, — и я просто предложил свою кандидатуру. Между прочим, уж тебе-то точно это не доверят.       Серые будни клана Учиха, — истерически хохотнула Изуна в мыслях, пробираемая нервной дрожью от осознания, насколько происходящее для всех, здесь собравшихся, естественно. Будто каждый день собственных соклановцев убивают, да еще и умудряются этим гордиться. Как по ней, так ничего достойного гордости в этом нет.       Минуя Мадару, парень двинулся к Изуне и, воспользовавшись бездействием (а имеет ли она сейчас право сопротивляться?), приставил к ее горлу кунай. Металл холодил кожу отвратительно знакомым образом. Что Учиха, что Сенджу — все одно! Место, где лезвие касалось шеи, обожгло болью. Из тонкого пореза алой струйкой потекла кровь. А Изуна, чувствуя себя как в ловушке, даже не пыталась оттолкнуть зарвавшегося соклановца. Он не убьет ее (ну точно не сейчас), лишь припугивает, демонстрирует власть. И даже если хочется врезать ему, покичиться силой в ответ, уж за проведенное в клане время девушка успела усвоить, что нарываться, особенно в ее положении, не стоит. Нужно терпеть… И Изуна терпела.       А вот Мадара не стал. Схватив обнаглевшего мальчишку за плечо, он резко откинул его в сторону так, что тот прокрутился трижды прежде, чем остановился, приторможенный соклановцами. Его каштановые волосы вмиг поблекли от пыли, а лицо, сначала вспыхнувшее от унижения, спустя секунду побледнело. Он осознал, что его действия вызвали недовольство Главы, а злить Мадару последние месяцы было еще опасней обычного. — Не сметь. Ее. Трогать, — демоническим тоном произнес он, обводя ледяным взором толпу. А в его глазах горел мангеке шаринган. Ки полнила воздух. Изуна отчего-то не нашла в себе сил радоваться такой защите. Изменившийся Мадара пугал ее едва ли не больше остальных. Психически нестабильный, тяжело переживающий смерть младшего брата, в ней он видел его. И никому не хотелось проверять, сколь далеко он может зайти ради защиты последнего, что у него осталось.

***

      После возвращения Мадара так и не озвучил полный ее приговор, обойдясь приказом сидеть дома и лишний раз не высовываться. Изуна начинала подозревать, что наказания и вовсе не будет, а может, именно заточение им и было. После той сцены… Все ходили перед ней на цыпочках. Ее положение в клане целиком определялось тенями, что отбрасывали на нее предки. Что один, что другой. Тогда как Мадара всегда выстраивал свое отношение к ней, смотря на тень Изуны-джи за ней, в глазах других соклановцев эта тень принадлежала ему, их Главе. Каждый раз, выходя на улицу, Изуна ощущала эту тень, волокущуюся за ней следом, куда бы она ни пошла. Никому не хотелось впасть в немилость Мадары, и если раньше народ просто старался не контактировать с ней лишний раз, то теперь ее откровенно избегали. Словно один порез, одна царапина по их вине на ее теле, и они — трупы.       Неделя после встречи с Сенджу, с Тобирамой, была наполнена странным ожиданием чего-то. Ожиданием, напряжением из-за странного поведения Главы и каким-то непонятным предчувствием. Впрочем, возможно, так оно было лишь для Изуны, ведь разговор, произошедший с Мадарой уже на следующий день после неудачного побега, заставлял тревожиться о новых встречах. — Мадара-сама? — Изуна в недоумении склонила голову. Она чувствовала его приближение и даже, в связи с ожиданием приговора, легко допускала, что он правда может идти к ней, но все равно чувствовала удивление. Раньше дед, не желая лишний раз бередить воспоминания видом ее лица, своими визитами радовал не часто. — Ты… придумал, как меня наказать?       Пальцы невольно сжались. Какое оно будет, это наказание? — Нет, — но Мадара сумел ее удивить. «Нет»? — Я здесь не за этим. — А… — Изуна неловко сводит руки вместе, глядя на мужчину из-под отросшей челки. — А зачем тогда? — Поговорить, — просто отвечает он, и за этим кроется что-то непостижимое. Даже предположить, о чем конкретно будет разговор, слишком сложно, ведь тем для обсуждения между ними скопилось очень много. О наказании? Нет. О причинах побега? А важны ли они ему? Об Изуне-джи?.. Этот вариант казался самым верным, и девушка даже успела почувствовать слабую досаду. Ну да, конечно, что же еще его может интересовать? Для него Изуна-джи всегда был важнее всего. Клана, мира, нее.       Мадара, что неудивительно, не заморачивается удобствами, вынуждая весь диалог провести на ногах в прихожей, переходящей в кухню, Ючи. И тема его разговора… — Ты сказала, что твой родной, — акцент на этом слове кажется даже справедливым, учитывая, какое недопонимание вышло из-за того, что она не уточнила это сразу, — дед — Изуна. Мой брат уже мертв, а это значит, что сейчас по миру ходит кто-то из его потомков. Я хочу знать где и кто. — Но я не могу сказать! — восклицает Изуна прежде, чем успевает даже подумать об этом. И без того ведь очевидно: люди из будущего не должны влиять на прошлое. Однако ее ответ кажется слишком поспешным, и девушка начинает объяснять: — Если ты не обладал такими знаниями в прошлом, то что станет с будущим, если я дам их тебе? Главное правило путешественников во времени гласит: не вмешиваться, иначе будет плохо.       По крайней мере, так Изуна предполагала. Точно сказать она не могла, ведь даже способ, которым она попала сюда, не был ей известен. Изменится будущее, если она чихнет в неположенном месте? Или будет стремиться к известному ей варианту? Или его вообще невозможно изменить?! Она не знала! Не знала, и потому без конца испытывала тревогу. Мир, в котором она родилась, не был идеален, но… это ее мир. И возможность разрушить все неосторожным действием или высказыванием пугала до дрожи. — Если твои действия в прошлом оказывают такое влияние на будущее, оно уже изменено, — веско заметил Мадара, говоря это так уверенно, что зарождались сомнения. — Одно маленькое отклонение может спровоцировать волну крупных изменений, и если без них не обойдется твое пребывание в этом времени… Не лучше ли проконтролировать изменения? Постарайся сохранить все хорошее в своем будущем, избавившись от плохого. И скажи мне, где мой племянник.       Каждое его слово било тем прицельнее, что Изуна и сама об этом думала. Как возможно вообще очутиться в прошлом и не изменить его? Если что-то послало ее исполнить то глупое желание… оно уже должно было предполагать изменения. Мелкие или нет, но встреть Тобирама ее в прошлом и уж тем более наладь контакт… Проматывая в голове воспоминания о встречах с ним (там, в ее времени), Изуна понимала лишь одно: в той версии ее в прошлом не было. Смогли бы так правдоподобно играть все те, с кем она встретилась здесь и была знакома там? Нет. И коль уж так говорит даже дедушка…       Дед всегда был авторитетом для нее. А еще, наверное, сыграла свою роль надежда, что в новой версии, пусть даже она будет не та, все будет лучше. Может дедушка не уйдет из Конохи, может мама не умрет, если в селении будет кто-то его уровня… Может, имея человека, которому можно доверить свои переживания, мама не будет молчать об отце!.. А если не промолчит, так или иначе, но что-то изменится. В лучшую сторону. — Мама… — выпорхнуло в воздух, и Изуна дернулась, поняв, что начала говорить. — Моя мама… — Твоя мама, — глаза Мадары неясно сверкнули. Он словно пытался представить ребенка брата, оперируя знанием, что это племянница. — Где она?       Нерешимость боролась с надеждой на лучший исход для всех. А может… Может, если Мадара останется в деревне, клану тоже не будет ничего грозить? Не будет притеснений, не будет повода для бунта, не будет восстания, не будет уничтожения. Как могут моральные страдания одной девчонки по несовершенной версии будущего стоить целого клана? Она хотела его спасти, и вот, есть шанс. Более рабочий, чем все, что она представляла себе раньше. — По-моему, моя мама еще не родилась, — выдавила девушка тихо, — но… Бабушка уже беременна, так что… — Как зовут твою бабушку? — Учиха… Миюки…       Вот и все.       Узнав имя несостоявшейся невестки, несущей в себе драгоценную жизнь его племянницы, Мадара больше не расспрашивал Изуну, давая ей разобраться в своих переживаниях, а себе — в своих. Грызущая ее изнутри мысль, а не ошиблась ли она, превращала существование в сплошной кошмар. И становилось тем труднее, тем волнительней, чем больше проходило времени, потому что Учиха Миюки должна была вернуться в селение со дня на день. Когда она переступит границу селения, это станет началом первого глобального изменения. Может в масштабах мира оно не так важно, может Мадару и наличие племянницы не остановит от ухода… Но для ее семьи это возможность начать все иначе, в корне изменить жизнь ее матери.       Ну и, как будто мало причин для нервотрепки, в добавок Изуна переживала из-за знакомства с бабушкой вообще. Потому что Миюки, даже если была жива в первые годы жизни внучки, на контакт с ней не выходила, а затем и вовсе умерла на миссии. Из нее была сомнительного образца мать, а бабушка и вовсе не задалась, однако… Встречи не избежать. И от предубеждений при знакомстве с ней лучше избавиться. — Котенок, не вор-р-рочайся, мр-р, — Тайри ласково толкнула девушку в плечо головой, почти гладя. Тревога Изуны была очевидна любому, кто хоть раз на нее взглянет, но никто не знал причин. И так просто их любому не озвучишь. Она варилась в собственных опасениях. — Хочешь я позову, мр-р, Ючи? — Зачем? — буркнула Учиха, представляя, как будет смотреть на нее соклановец, когда его позовут… а она не сможет дать ответ, почему ей так беспокойно. Пусть родственник, такой близкий в сравнении с остальными, пусть присматривает за ней так долго… Изуна доверяла ему недостаточно. Такой добренький с ней теперь, когда-то Ючи был ее надзирателем. И вряд ли сильно многое изменилось. Он просто к ней привык, очаровался милыми мордочками. — Он теб-ня успокоит, — промурлыкала ниннеко. Да, ей бы сейчас не помешал человек, успокоивший бы ее, но… — Не надо, — выдавила Изуна, натягивая на лицо слабую улыбку.

***

      Хоть Мадара и сказал не выходить лишний раз на улицу, без этого Изуна просто не могла. Невозможно сидеть в четырех комнатах, включая кухню и прихожую, круглые сутки, если привыкла целый день проводить на улице. Отказывать своим привычкам, коль уж это была лишь небольшая рекомендация химе не собиралась. Общаться было не с кем, одни Тайри да Ючи, но Изуна все еще хотела надеяться на лучшее.       Это сейчас соклановцы боятся ее и пальцем тронуть, дабы не огрести от Главы профилактический пинок, ломающий кости, но потом-то они привыкнут! Смелее станут, в конце концов, шиноби же неведом страх смерти, разве нет?! Кто-нибудь да захочет с ней дружить, а если они не рискнут подойти сами… Что ж, тогда Изуна подойдет сама, так как общения реально не хватало. — Когда-нибудь лет через двести~ — напевала она, сочиняя на ходу и в тайне мечтая, что у кого-нибудь из Учиха от ее песенок пригорит и они придут разбираться, а там и диалог выстроить можно, — Учиха станут смелей~ И выйдут ко мне, поиграют со мной~ Когда-нибудь лет через двести-и-и~!       Куноичи, выходящая из леса и являющаяся единственной видимой Учиха в округе, ошалевши открыла рот. И зоркий глаз химе тут же заприметил, что за все время, проведенное в клане, эту девушку она не встречала. Логическая цепочка сама выстроилась в мозгу. Если раньше они не встречались, незнакомая куноичи не будет относиться к ней предвзято. Если ее долго не было в селении, она и слыхом не слыхивала ни о новой принцессе, ни о брошенном злым Мадарой на прошлой неделе «Не сметь. Ее. Трогать» (даже от воспоминаний мурашки пробегают, ух!). Конечно, бастарда вычислить легко, когда знаешь всех в клане, но прошлый уровень теперь казался таким лёгким!.. — А ты со мной поиграешь? — хлопнула ресницами Учиха, склоняя голову набок и подключая все свое очарование и харизму. Эффект все это дало почему-то совсем не тот, что ожидался… — Я тебе сейчас в морду пропишу, — прошипела куноичи и резко бросила в девочку подсумок. — Изуна, ты че, совсем ебнулся?!       Изуна (очевидно, не та) нервно икнула, прижимая к груди пойманную на рефлексах сумку. Кто тут ещё ебнулся, спрашивается…

***

      Оскорбленная до глубины души женщина, недолго думая, потащила девчонку, распевавшую отвратительно непатриотичные песни, к Главе. Изуна, поначалу сопротивляясь, в конечном итоге из крепкой хватки куноичи вырваться не смогла, а верещать о том, что с химе можно и помягче, — не стала. Вот пусть ей Мадара об этом сообщит, — решила она в качестве мести за грубость. Еще и с Изуной-джи ее спутала! Не то чтобы незнакомая Учиха была в этом виновата, но надежда на дружбу с ней рухнула, стоило Изуне оценить ее нрав, а настроение испортилось.       Ну и, собственно, времени на то, чтобы додуматься заявить о своем титуле (раньше это вообще на отношения с соклановцами влияло плохо: мало того, что бастард, так еще и зазналась, по их мнению), было маловато. Гуляла Изуна вблизи дедова дома.       С грохотом отодвинув седзи, куноичи втолкнула Изуну внутрь кабинета Главы. Едва не потеряв равновесие, химе даже успела коснуться пола коленями. И, возвращаясь в вертикальное положение, с укором покосилась на соклановку. Если бы она была шаблонной химе своего клана, такой, какими их обычно растят, ее бы это покалечило! — Только вернулась, а уже нарушителей ловишь, — хмыкнул Мадара, даже не удивленный. А потом перевел взгляд на «нарушителя». Нахмурился. — О миссии отчитаюсь позже, — сухим тоном сказала куноичи, — Проигнорировать такое было бы безответственно. Между прочим, откуда это взялось? Впервые ее вижу, но даже по поведению несложно догадаться — снова бастард.       Изуна, слушая все это, молчала. Не пристыженно, но сказать было и есть чего, и как-то боязно. Ну не перед Мадарой же истерить, оправдываясь, что ей скучно и общаться с ней никто не хочет! Хотя вообще-то это все он виноват: даже со статусом предательницы ей было бы проще, чем с навившим над ней «Не сметь. Ее. Трогать». — Что она сделала? — дед выглядел, как человек, познавший дзен, потому что даже злости в его тоне не было, только какая-то усталость. И даже если таким он напоминал себя-будущего… Хорошим знаком это не казалось.       А еще чертовски напрягала непонятная эмоция, словно оценка, словно Мадаре тоже была незнакома эта женщина, в его глазах. Шестое чувство зудело дурными теориями. Ну нет, ну не могла же она познакомиться с ней так. — Песенки распевала, — с ядовитым сарказмом ответила Учиха и снова схватила Изуну за плечо. Сжала до боли. Боль не была такой уж сильной, чтобы как шиноби (кто бы что ни думал!), Изуна кричала или плакала. Но догадки терзали мозг и привычно хотелось носиться по округе, вопя от смущения. Однако так больше нельзя, и поэтому…       Когда химе тихо пискнула от боли в сжатом плече, Мадара нахмурился вновь. — Отпусти ее, — приказал он с легким холодом в тоне. Учиха, оторопев, приказ исполнила. — Что бы она ни сделала, не смей так с ней обращаться. — Чего? Мадара, ты хоть слышал, что она пела? От Сенджу такое и то не так унизительно слышать, как от представителя Учиха! — фамильярность, с которой женщина общалась с Мадарой, резко бросалась в глаза. Если подумать, то и ее, спутав с Изуной-джи, она просто называла: «Изуна». — С чего ты так ее защищаешь? Из-за мордашки? Так у тебя неповторимый оригинал есть, в его сторону поблажки хоть объяснимы, а эта!..       Атмосфера резко холодеет, когда Учиха, так неосторожно, по незнанию, упоминает Изуну-джи. Ой-ей, — думает Изуна, мигом пропитываясь сочувствием к этой идиотке. Ну, в конце концов, даже если она не знала, что брат Главы мертв, все равно она слишком хамила. Но жаль ее, жаль… — Нет, — сквозь зубы давит Мадара, сжимая кулаки. Куноичи взглядом требует пояснения, не понимая, к чему был этот ответ. И в воздухе повисает: — Изуны больше... нет. Он мертв.       Глаза Учиха расширяются, а позже сужаются в каком-то жалком неверии. Она делает шаг назад, казалось, невольно. — Как… мертв?.. — на грани слышимости шепчет она. — Он… не мог… не мог умереть… — Но он умер, от руки Тобирамы Сенджу, — как гром. И женщина, выглядя такой потерянной, едва не сползая на пол прямо здесь, резко покидает кабинет. Изуна чувствует, как несется она куда-то в лес, как тревожно бьется очаг, пестря эмоциями. И главная эмоция там — боль. Подозрения превращаются в теорию, полноценное предположение, в котором она уверена. — Мадара-сама… — дед, опираясь на руку и закрывая лицо ладонью, поднимает на нее взгляд. И, неожиданно, тянется к ее голове. Внутри все дрожит от напряжения и справедливого опасения: схватит за волосы? Вырвет глаза? Ударит? Но Мадара, смотря на нее с непереносимой скорбью, перенаправляет руку, так и не касается ее лица. И просто гладит по волосам. — Что? — спрашивает он пугающе тихо. Если она права, несложно догадаться, что не в одном лишь напоминании дело. Или, скорее, дело в том, что напоминание было слишком сильным. — Кто она? — Изуна мотает головой в сторону открытой седзи, преследуя в своих целях скорее не уточнить, про кого она (будто так сложно догадаться), а сбросить с себя его руку. Не хочется таять, радоваться чужим прикосновениям, когда они, очевидно, совершены не из любви к ней. Не хочется обманываться и в то же время — хочется очень. — Ты ее не узнала? — Мадара в своем удивлении словно оживает… немного. — Сама ведь назвала мне ее имя. Учиха Миюки.       Мля, — проносится в голове у Изуны. Она все-таки запорола знакомство с бабушкой.