Бойся исполнения желаний

      Задрало, — раздраженно подумала Миюки, ощущая, как возвращается понемногу тошнота. Выполнив миссию безупречно, она, видимо, упустила момент, когда ее ранили отравленным оружием. Яд был замедленного действия, так как его симптомы проявлялись постепенно. Еще был вариант с пищевым отравлением, но тошнота не отступала уже несколько дней, и это не то чтобы доставляло серьезный дискомфорт, однако уже начинало откровенно бесить.       Со своими подчиненными Учиха разминулась еще пару дней назад, и потому сейчас подходила к селению одна. Миюки сразу напрягла подозрительная пустынность улиц, но жизнь в селении все же была, поэтому она решила не грузить этим мозг. Только вот, по мере приближения к центру селения, тишь в нем напрягала все больше и больше. Все дошло до того, что Миюки сама пошла в сторону дома Главы, вокруг которого всегда было людно, чтобы убедиться, что все ее переживания надуманы. Но единственным, кто был на улице, оказался… — Когда-нибудь лет через двести~ — Изуна, одетый в не соответствующую его стилю одежду, какие-то зеленоватые тряпки, похожие на смесь мешка и халата, больше подходящие его не чистокровному братцу, Ючи, стоял посреди улицы, уперев взгляд в небо, и… пел. Стоял и пел чушь, которую Изуна, которого она знала, и в шутку бы не сказал. — Учиха станут смелей~ И выйдут ко мне, поиграют со мной~ Когда-нибудь лет через двести-и-и~!       Онемев от шока, Миюки лишь открыла рот, собираясь с силами, чтобы обругать в конец спятившего парня и заодно выдать грозную тираду об уважении имени клана. Запоздало пришла догадка, чем может объясниться такое поведение Изуны и подозрительная тишь в клане: этот придурок мог просто вдруг воспылать жаждой тренировок, а тренироваться с ним без риска для жизни мог только его брат, — но даже так эти песни недостойны, тем более, если их горланит второй из сильнейших воинов клана!       Еще и так пискляво, блять, горланит, пища, как девчонка лет четырнадцати. Пылая от гнева, Миюки торопливым, но твердым шагом подходит к парню. Тот, словно не замечая ее ярости (все он замечает, это же Изуна!), продолжает раздражать ее этим нелепым цирком. — А ты со мной поиграешь? — кося под девку, тянет он, и так, что даже приходится признать: закос удался, невинно хлопает ресницами, лукаво склоняет голову набок. Ещё и губы надул, скотина, поцеловать бы их скорее. Но сначала наорать, потом поцелуи и все за ними следующее.       Краем сознания за что-то цепляясь, Миюки слишком устала и слишком раздражена, чтобы сразу заметить и осознать подвох. Она просто отводит душу, сбрасывая с криком стресс, накопившийся за миссию, и тайно вкладывая в них посыл: «я скучала, ублюдок ты такой». — Я тебе сейчас в морду пропишу, — шипит она, кидая соклановцу подсумок (позаботился бы хоть, блять, о даме, как он обычно это делает) и вглядываясь в лицо… парня. Ресницы длиннющие, губы яркие и гладкие… Он что, ещё и накрасился? Окончательно на пидора захотел быть похожим?! — Изуна, ты че, совсем ебнулся?!       Изуна смотрит тупо, прижимая к груди подсумок, хлопает ресницами будто даже не намеренно, открывает кукольные губки… и только сейчас, когда расстояние между ними совсем символическое, Миюки понимает, что перед ней… — Ты не Изуна, — выдает она, офигевая от паранормального сходства. Девчонка, стоящая перед ней, вероятно, девчонкой и является. Чисто женская версия Изуны. — Я… Я Цуки, — лепечет Учиха с заминкой. Переводит сомневающийся взгляд на подсумок в своих руках, хмурится и смотрит уже на Миюки. — И сама ты ебнулась!       Ситуация пародировала собой цирк. Давно же Миюки не ощущала себя такой дурой, однако… Сейчас у нее нет ни сил, ни желания разбираться в этом. Кем бы ни оказалась эта Цуки, бастард, не бастард, в любом случае за такие песни она должна быть наказана. — Не важно, — сказала Учиха, выдергивая из рук соклановки сумку и быстро прикрепляя ее к поясу. Рука, несмотря на усталость, крепко сжимает чужое плечо. — Цуки или Изуна, за свои слова нужно нести ответственность!       Свезло, что Мадара тут неподалеку живет, — думает Миюки мрачно, тяня слабо сопротивляющуюся девчонку на буксире. Выкрикивающая что-то бессмысленное, она вырывалась с большей силой, чем можно ожидать для гражданской. А ведь бастарды, по крайней мере те, что остаются в живых и попадают в клан, почти всегда не обучены ремеслу ниндзя. Их не убивают-то как раз потому, что в отличие от выблядков, ставших шиноби, они не несут такой опасности, а для сохранения крови незаменимы. Впрочем… даже не обладая сенсорными способностями, как Изуна, еще до того, как оценить физическую подготовку Цуки, Миюки ощутила ее мощную чакру. Такая мелочь, а фонит не хуже Изуны, с которым она ее спутала!       Но, даже так, вероятно, особой подготовкой шиноби она не обладает. Слишком много в ней видно от гражданских. — Ты куда меня тащишь?!.. — восклицала Цуки, тем не менее, почти послушно семеня за ней. Как-то не особенно активно она и вырывалась. Понимала, видно, что не стоит злить шиноби уровня Миюки, когда тот и так не в духе. — Эй!.. Пусти!..       Дом Главы, к счастью, был едва ли не под носом, собственно, больше времени ушло, чтобы дойти в нем до кабинета Мадары, чем на то, чтобы добраться до порога. — О-о-оу… — выдала тихо Цуки, а в следующий миг Миюки резко отодвинула седзи и втолкнула девчонку внутрь. Та, едва не грохнувшись, в последний момент удержала равновесие, но по комнате раздался стук — удар коленей об пол.       И нечего так на меня пялиться, — думает Миюки раздраженно, ловя возмущенный взгляд мерзавки. «Когда-нибудь лет через двести Учиха станут смелей», какова наглость!       Мадара, как-то неестественно спокойный, не выказывает ни капли удивления резкому визиту. — Только вернулась, а уже нарушителей ловишь, — хмыкает он, усмехаясь. И не возмущается, не смотрит недовольно из-за того, что она вломилась к нему без спроса. Ничего такого в его спокойствии нет, далеко не всегда у Мадары есть настрой отчитывать излишне наглых соклановцев, однако… в связи с атмосферой в селении, Миюки во всем искала подвох. Взгляд Главы медленно переходит на Цуки. И тут же спокойное выражение его лица сменяется хмурым. Хах, кто бы сомневался, что этот прецедент — не первый. — О миссии отчитаюсь позже, — сразу предупредила Главу Миюки, понимая, что никаких сил сейчас на полный отчет по многомесячной миссии у нее нет. А вот о возмутительном поведении какой-то незнакомой ей Учиха… об этом рассказать стоит. — Проигнорировать такое было бы безответственно. Между прочим, откуда это взялось? Впервые ее вижу, но даже по поведению несложно догадаться — снова бастард.       И непонятно совершенно, как Мадара вообще принял такое в клан, ведь и без примера с унизительной песней было очевидно, что нрав у девчонки строптив. Учиха не нужны строптивые, тем более бастарды, нечистокровные ублюдки, выросшие вне клана. В голову сразу лезло предположение, что не прирезал Цуки Мадара лишь по двум очевидным причинам: уровень чакры (у девчонки-то! С правильным отцом ее потомки станут сильнейшими воинами) и личико, до тошноты похожее на лицо Изуны. Хотя лично Миюки второе только раздражало. Надо же было ей с дороги спутать какого-то бастарда с Изуной! Последний, если услышит об этой истории, будет ржать над ней неделю. — Что она сделала? — Мадара отчего-то выглядит так, словно закинулся рюмкой чего-то крепящего. Спокоен, а еще говорит с такими интонациями, будто привык уже к этой девчонке. Сколько она в клане? И как это связано с пустотой на улицах? Агх, — Миюки давит порыв нахмуриться. Ей совершенно не хочется об этом думать, предел мечтаний — ополоснуться да поспать, но инстинкты требуют разобраться. Иначе… — Песенки распевала, — едко отвечает Миюки, вкладывая всю свою раздражительность от усталости в тон. Ее конкретно бесит ситуация, и, чтобы не сорваться перед Главой, затребовав объяснений чему-то, возможно, нормальному, она вновь хватает бастарда за плечо, оправдываясь перед собой, что это для того, чтобы та не сбежала и прочувствовала вину за проступок.       Писк, который Цуки издает от этого действия, звучит издевательски. Даже не по-человечески, а словно котенок мяукнул. В сочетании со внешностью Изуны смотрелось почти смешно. Но что напрягает сильнее, так это реакция Мадары. Глава хмурится, а пот на коже внезапно кажется ледяным. Ха, злится? Какого биджу?! — Отпусти ее, — таким голосом Мадара не говорит даже с врагами, его дурное настроение видно издалека. Миюки успевает отметить: да они, однако, оба не в духе. А в следующий миг мужчина говорит что-то совсем уж противоестественное. — Что бы она ни сделала, не смей так с ней обращаться.       И Миюки, не рискуя возражать, медленно разжимает руку. От усталости не остается и следа. Пустынность улиц селения, бастарда, похожего на Изуну, спокойного Мадару еще хоть как-то можно было объяснить, но не его трепетное отношение к Цуки. Так Мадара не защищал даже Изуну, а уж его, казалось, он любил едва ли не больше всего на свете.       Впрочем, молча терпеть творящиеся вокруг странности женщина не собирается. — Чего? Мадара, ты хоть слышал, что она пела? От Сенджу такое и то не так унизительно слышать, как от представителя Учиха! — Миюки невольно повышает голос, возмущенная до глубины души. — С чего ты так ее защищаешь? Из-за мордашки? Так у тебя неповторимый оригинал есть, в его сторону поблажки хоть объяснимы, а эта!..       Кто она вообще такая? Такая похожая не только на Изуну, на Мадару — тоже, пользующаяся его расположением… Но даже для новой родственницы она имела слишком много.       А атмосфера резко полнится ки. Жажда крови сковывает дыхание, вызывая беспричинный страх даже у воина ее уровня. Какой бы сильной ни была Миюки… Мадара гораздо сильнее. Она даже удивительно легко приходит к мысли, что ей, в общем-то, до чужих отношений дела нет. А раз Мадара явно не собирается наказывать девчонку, то и цитировать слова песни не имеет смысла.       Но Мадара не слышит ее мыслей, не замечает намерения все замять, на все плюнуть. И своими словами легко объясняет все… — Нет. Изуны больше… нет, — говорит он, а Миюки не верит. Ч-что?.. Слова Главы кажутся нелепой шуткой, слуховой галлюцинацией. Но он добивает, лишая такой надежды. — Он мертв.       Миюки все еще хочется верить, что Мадара лжет, но сердце почему-то бьется от тревоги, а она невольно отступает назад. Это слишком легко… слишком легко все объясняет! И тишь — траур, и Мадару, не имеющего сил эмоционально реагировать, и отношение к девчонке с личиком мертвеца, словно к хрустальной вазе. — Как… мертв?.. — давит она усилием, но не слышит собственных слов. — Он… не мог. не мог умереть…       Изуна, который лишь в последнюю их встречу улыбался ей, который словно в шутку размышлял над их совместным будущим, детях, свадьбе… Это должно было быть началом. Но стало… — Но он умер. От руки Тобирамы Сенджу.       …концом.       Миюки никогда не считала себя излишне эмоциональной, но от боли в ней словно помутился рассудок. Она не думает, не осознает, как уже выбегает из кабинета Главы и слова не сказав. Как в бреду, в горячке, несется в лес, неосознанно, кажется, направляясь к той поляне, где они любили встречаться с Изуной. Игнорируя ветки, царапающие лицо, то и дело врезаясь в деревья, будто слепая, она даже почти вывихивает ногу в этом безумии.       «Он умер», — бьется в сознании, опаляя. Слова Главы ожогами остаются в памяти, и хотя внутри Миюки что-то кричит: «Нет, нет, нет!», другая сторона осознает: это реальность, он шиноби. Изуна умер.       «От руки Тобирамы Сенджу»       Этот ублюдок… гандон… мразь!.. Ненависть бьет в глаза, а может это просто слезы. Миюки думала, что разучилась плакать, но по лицу течет что-то горячее.       Едва не споткнувшись о корни деревьев, Учиха наконец достигает цели. Небольшая поляна, слишком цветущая для полигона — потому что не на тренировки они сюда бегали. Трава, уже отросшая в том месте, где они когда-то лежали в обнимку.       Вспышкой перед глазами возникает лицо Изуны. — А я бы хотел обнародовать наши отношения, — тянет парень беспечным тоном, заставляя ее замереть. — Что?.. — Жизнь шиноби коротка, тебе ли не знать, — пожимает плечами Изуна, а его лицо наконец приобретает оттенок серьезности. Во взгляде видна жесткость и какая-то опасность. Именно своим взглядом он ее и зацепил, что они в тайне от всего клана встречаются уже два года. Однако… его намеки напрягали. — Я люблю тебя и не прочь бы на тебе жениться. А ты? — А-а-а!!!       Надрывный крик замирает над лесом. Но ей никто не отвечает…

***

      Миюки не чувствует себя живой. Мир обретает черно-серые тона в ее глазах, и сама себе она напоминает блеклую тень. Отчет о миссии был сдан с опозданием почти в сутки, на протяжении которых она была совершенно не в себе. Миюки шиноби, она всегда знала, что один из них — она или Изуна — может умереть в любой момент. Она даже морально к этому готовилась… Но подготовка не помогла. Было больно. Словно ржавым кунаем пырнули в сердце.       Аппетит пропадает практически полностью. Миюки чувствует себя настолько плохо, что сложно разобрать, что из ее ощущений последствие отравления, а что — лишь побочный эффект морального состояния. У нее нет желания ни оставаться в деревне, ни сбежать на миссию. Хочется просто исчезнуть из этого мира, чтобы вместе с ней прекратила существовать и эта удушающая боль. Но Миюки все еще шиноби и точно знает, что своей жизнью не распоряжается. Она еще может быть полезна клану, а клан…       Соклановцы продолжали вести себя тише воды, ниже травы. Никто из них не переживал смерть Изуны всерьез, разве что легкое беспокойство охватило весь клан из-за смерти одного из сильнейших его воинов. В селении Учиха стоял далеко не траур. Учиха не горевали — они боялись.       Когда-нибудь лет через двести~       Голос этой… Цуки мерзко звучал в голове. Как смеет она носить его лицо? Кто она вообще такая?!.. Смерть Изуны девушке было тяжело принять, но существование девчонки, что всем своим видом будет напоминать ей о потере, Миюки принимать вовсе не желала. Но девка существовала, жила, дышала и была чуть ли не единственной в селении, кто не боялся разговаривать в полный голос. Девка была под явным покровительством Мадары, которому никто не рискнул бы перейти дорогу. Никто. Кроме Тобирамы Сенджу, хотя у этого ублюдка имелся свой старший брат…       В жизни Миюки, потерявшей всякие краски, осталось лишь два красных пятна, маячащих где-то на горизонте и сводящих с ума своей яркостью. Имена этим пятнам — Учиха Цуки и Сенджу Тобирама. Одна близко, другой далеко. Один — убийца любимого человека, вторая — его живая копия. Биджев Сенджу слыл на оба клана — что вражеский, что свой — отморозком, бесчувственным и жестоким, мыслящим рационально в самом пугающем смысле этого слова, а Цуки была, судя по всему, глупой девчонкой с ветром в голове, но этих двоих объединяло то, что их обоих Миюки сейчас ненавидела. За то, что живы они. — Миюки, — Кохэку, старшая сестра, неловко выглянула из проема. Миюки смерила ее холодным взглядом. Может морально она опустошена, но Учиха никогда не показывают свою слабость. Никому. Никогда. — Там Мадара-сама. Ждет тебя.       Мадару видеть было откровенно тошно. Брат Изуны, который не смог его защитить. Умом Миюки понимала, что он и не смог бы, в том сражении был и Глава Сенджу, сковавший Мадару боем, но стоило взглянуть на его лицо, как в мыслях поселялась мало обоснованная неприязнь. А зловещие слухи, пока звучащие как домыслы и плод чьей-то больной фантазии, подкрепляли тревогу… Однако Мадара был Главой клана, поэтому не пересекаться с ним было невозможно. Делать этого Миюки, впрочем, и не собиралась. — Иду, — сухо отозвалась она и медленно, лениво встала с футона, растягивая каждое движение. Кохэку смотрела на сестру скорбным взором. — Что?       Кохэку чуть заметно поджала губы, как бы в сомнении. В ее виде легко читалось смятение и некоторая нерешительность. В какой-то момент девушка, казалось, готова была назвать причину своего поведения, но в последний момент передумала. Коротко качнула головой. — Ничего.

***

— Мадара, — произнесла Миюки прохладным тоном, задирая подбородок. Она всегда была излишне фамильярной. Обращаться к Главе столь пренебрежительно, по-панибратски? Да, она смела. Девушка всегда вела себя вызывающе, не любила преклоняться перед кем-то, и внутренне наслаждалась своей храбростью. Старейшины от ее поведения скрипели зубами, предки неодобрительно косились, но Миюки была хорошим шиноби, и ее сила была достаточным аргументом, чтобы позволить ей такие вольности. Или, возможно, на отношение к ней в чем-то повлиял Изуна… — Чего надо?       Глава даже не дергается от ее хамского тона. Лишь смотрит… Словно намерен поднять какую-то особую тему. Возможно, тему ее отношений с Изуной: некоторые слухи витали по клану, хоть никто и не воспринимал их всерьез — Изуна умел управлять такими вещами. Но Миюки, по правде, плевать. Вскроется или нет — какая теперь разница? Это больше не принесет никому проблем… — Как твое состояние? — спрашивает Мадара наконец. Миюки в вопросе склоняет голову. Какое состояние? Моральное или физическое? Морально она разбита, хоть никогда в этом не признается. А физически… — Почему спрашиваешь? — фыркает она. — Нормально. Отравилась где-то, теперь мутит, да проще заработать что-то посерьезнее, чем пробиться к ирьенинам с подобными симптомами.       Медики в их клане — на вес золота, и драгоценный ресурс — медицинская чакра — распределяется по мере необходимости. Сначала тяжелораненые, кого можно спасти. Чем незначительней рана, тем меньше шанс вообще дождаться помощи, поэтому шиноби чаще всего оказывают себе первую помощь сами. Легкая тошнота, вероятно, вскоре пройдет сама, будь яд смертелен, Миюки уже откинулась бы. — Отравилась? — Мадара реагирует как-то слишком бурно, кажется, даже испугом, хотя за нее ему переживать-то с чего? Но в следующую минуту Глава так же резко успокаивается, словно что-то поняв. И что это было?.. — Ирьенины… Я прикажу выделить тебе медика, сходи на осмотр. — С чего вдруг такая забота? — Миюки щурится, действительно не понимая, как ей воспринимать изменения в поведении Мадары. На ум приходит только одно. Засомневавшись на секунду, девушка все-таки задает этот вопрос: — Ты знал?       По реакции Мадары мало что удается понять — он вновь держит себя в руках. — О вас с Изуной? Нет. Но узнал недавно, — отвечает мужчина расплывчато, не говоря конкретно, откуда и когда получил эту информацию. Миюки и не собирается докапываться. Голос Главы обретает жесткость: — Сходи на осмотр.       Это приказ.

***

— В тебе теперь новая жизнь.       Миюки лежала в своей комнате на футоне и осознавала слова ирьенина. Жизнь. Ребенок. Она беременна. От Изуны. Мыслей было так много, что вечности не хватит, чтобы все обдумать. Было тошно — и физически (это было не отравление, яда в ее организме нет, только…), и морально. Изуна детей хотел, хотел на ней жениться, а она… А она даже ни разу не сказала, что любит его. И на предложение пожениться трусливо перевела тему.       Реакция Мадары становилась кристально ясной. Непонятно только, как он догадался, что она беременна? Ведь явно же знал об этом еще до осмотра. Откуда? Этим вопросом стоило задаться всерьез, но в Миюки просто не было сил. Тошно.       Она никогда не хотела семьи. В их клане отношение к женщинам было пренебрежительным и однозначным: пока молода, можешь побегать по полю боя, кунаи пособирать, а как замуж выйдешь — сиди дома, детей рожай, мужа ублажай. Миюки никогда не была с этим согласна, и детей она ненавидела. Ей было мерзко даже представлять, как она выходит замуж и рожает хотя бы одного ребенка. Случись беременность с ней раньше, она немедля выпила бы нужную травку, без малейших сожалений убивая плод, но…       Рука не поднималась. Учиха робко касалась пальцами пока плоского живота, осознавала, что, если родит, надолго скинет с себя статус шиноби, и вместе с тем все больше понимала, что не может этого сделать, не сможет убить. Она решила рожать. Всего один ребенок, в память об Изуне. Она вырастит его, и больше рожать не будет. В конце концов, больше у нее от Изуны ничего не осталось.

***

      Миюки никогда не хотела семьи. И ничего, в общем-то, не изменилось: у нее будет лишь один ребенок — от Изуны — и больше ей не надо. Но семья плодилась вокруг нее сама. Существо внутри нее прочно связывало Миюки с семьей его отца. Увеличившееся количество связей напрягало: она никогда не горела желанием прочно задружиться с Главой, — но на первых порах ей понадобится помощь, поэтому рвать эти связи Миюки не спешила. Успеет еще разосраться.       Мадара не стал относиться теплее к ней самой, но четко выражал намерение помочь всем, чем может. Миюки могла быть уверена, что для ее ребенка найдется пригляд, когда она вернется на поле битвы, чтобы отомстить белобрысому ублюдку. Она была слишком амбициозна и горда, чтобы растить из своего ребенка оружие мести, тратя на это десятилетия. Нет, Миюки верила, что сможет убить Тобираму Сенджу своими руками, заставить его захлебнуться в собственной крови. Но ребенок вносил в планы коррективы и вынуждал отложить месть на пару лет, пока он не подрастет. Ребенку будет нужен присмотр и учителя, однако тратить на это свое время Миюки никогда не была готова. Зато обеспечить все это — присмотр и высококлассных учителей — был способен его дядя, являвшийся Главой клана.       С Мадарой все было просто, Мадара не лез, куда не просили, не стремился налаживать отношения. Ему нужен был в первую очередь племянник, а не «невестка». Однако им одним ее разросшаяся «семья» не ограничилась.       Цуки.       Цуки оказалась не просто живой копией Изуны, а его племянницей. Внебрачной дочерью Мадары. Статус ее был конкретен — химе, а вот положение в клане расплывчато. Учиха ее недолюбливали, признавать новоявленную принцессу-полукровку не спешили, но боялись и пальцем ее тронуть, потому как опасались гнева Главы. А Глава не просто злился — впадал в ярость, если кто-то рисковал ее обидеть. В подобном положении девчонка, по всей логике, должна была сидеть тише воды, ниже травы, но Цуки словно этого не осознавала. Как и не осознавала, что Миюки видеть ее, живую, здоровую, так похожую на Изуну, не просто неприятно — отвратительно.       Цуки была отвратительно навязчива и просто до тошнотворного ужаса уверена в том, что теперь они стали семьей. — Она сейчас такая маленькая, — восхищенно шептала девчонка, а ее взволнованное дыхание раздражающе касалось оголенного живота Миюки. — Такая маленькая… Когда она родится, я буду старше ее на целых четырнадцать лет…       Рождения кузины «принцесса» ждала едва ли не больше самой Миюки, правда, по совершенно другим причинам. Миюки не терпелось избавиться от груза и сконцентрироваться на тренировках: неприятно признавать, но Тобирама Сенджу гораздо сильнее ее, на нынешнем уровне ей не оставить ему и царапины. А Цуки жаждала общения, без конца трещала о том, что они с ее будущей сестрой обязаны подружиться и что они проведут вместе «больше, чем три года!». Оговорилась про три года Цуки лишь однажды, но эта оговорка изрядно напрягала. Почему три?       Девчонка, любопытно сверкая его глазами, тянет свои мерзкие пальцы к тому, что действительно осталось от Изуны. От него, а не от его брата. Миюки больше не может терпеть. — Не трогай, — огрызается она и резко встает. Падает с груди рубаха, прикрывая живот. Цуки прекращает улыбаться, бесить своей наигранной, слишком ненатуральной радостью, постоянно возникающей без явного повода.       Ребенка, наверное, она сможет полюбить. Мадару, возможно, сможет впустить в свою невольно созданную маленькую семью, пусть даже из корыстного расчета — потому что иначе никак. Но Цуки… Цуки Миюки принять не сможет. Даже не собирается пытаться.