On the edge of insanity

Самое худшее — это когда нужно ждать и не можешь ничего сделать. От этого можно сойти с ума.

      Себастьян копается в кармане протёртой куртки. Буквально в бездонном кармане, где помещаются ключи, пачка сигарет, зажигалка, несколько чеков из магазинов, содержащие совершенно неважную информацию, но Майя заставляет их сохранять. Мол, чтобы следить за расходами. Михаэлис, в свою очередь, не верил, что слежка за тратами может привести к их уменьшению. Действительно наивно было бы так считать. Но эта девушка всегда была наивной, так что другого попросту не оставалось. Надо же было хоть как-то отблагодарить Майю и её отца за доброту.       Наконец, после нескольких секунд исследования кармана, Себастьян успешно вытаскивает оттуда связку звенящих ключей. Он кладёт на землю сумку со скудным набором продуктов и торопливо вставляет ключ в замочную скважину. Первая тяжёлая дверь открывается и поддаётся без колебаний, быстро и легко. Вторая следует её примеру и тоже не задерживает владельца комнаты в этой коммуналке.       Перед Михаэлисом предстаёт недлинный коридор. Штукатурка грозится окончательно содраться и окрасить старые стены отвратительно-персикового цвета в серый. По крайней мере, так будет намного эстетичнее, по мнению Себастьяна. Благо, потолочные плинтусы всё ещё целы, а сам потолок не собирается отваливаться. На нём стойко держится серая краска. Удивительная выдержка! Порой, смотря в этот самый потолок, черноволосый так и удивлялся его выносливости. Ему до такого дзена, как до Китая пешком. А на нём, на провисшем сером проводе, из-под покрытия которого выглядывает медная проволока местами, висит старая порою играющая лампа. Когда-то в детстве юноша даже пугался этого источника света.       Стёртые, но всё ещё сохраняющие свой цвет чёрные ботинки ступают на трёхцветный линолеум. Действительно мерзкая расцветка, даже хуже, чем персиковые стены. Надавливая правым ботинком на пятку левого, Михаэлис снимает его. Ту же операцию он проделывает и левым, оставаясь в дырявых носках, оказавшихся на грязном коврике, которые обычно стелят в прихожей — с жёстким ворсом. На ступни достаточно широкие и длинные, имеющие чисто мужские черты, надеваются какие-то соломенные тапочки. Они немного велики — отцовские.       Куртка тоже снимается с помощью крепких пальцев. Она немного мала владельцу. Подол не прикрывает даже поясницы, хотя по задумке должен закрывать зад. Вырос мальчик, а куртку новую так и не купили. Денег нет. Ну, а какую ещё причину вы хотели услышать? Юноша остаётся в чёрной водолазке с характерными вертикальными полосами и в поношенных брюках. Стоит отметить старость одежды Михаэлиса.       Да, семья парня бедная, порою даже выходила за грани нищеты, когда было нечего есть. А такое бывало часто. Отец Себастьяна — среднестатистический алкоголик, готовый последние деньги спустить на чекушку. Редко, конечно, у него бывали моменты трезвости, когда мужчина снова устраивался на работу сантехником в местный ЖКХ, где его принимали с распростёртыми объятиями, потому что других сантехников не находилось, и начинал приносить в дом скудные, но деньги, на которые самому еле прокормишься. Именно поэтому сам черноволосый работал с тринадцати лет. То книги в библиотеке перетаскивает, то листовки раздаёт, то официантом или посудомойщиком в очередной забегаловке устроится. С недавних пор Михаэлис подрабатывает даже грузчиком. За это неплохо платят, поэтому в последнее время в деньгах его семья нуждалась не так сильно.       Но вот совмещать работу со школой сложно. Очень сложно. Себастьян всё ещё уверен, что лучше бы уйти в ПТУ после девятого класса. Там хоть к пропускам относятся лояльнее и с пониманием, а вот школа — настоящие одиннадцать лет ада. Бывало даже такое, что юноша попросту засыпал на уроках, за что получал неслабый нагоняй от преподавателей. Но тогда ему хотелось смеяться. Как же это всё незначительно выглядело на фоне всех преследовавших его проблем. — Ох, ты уже вернулся, а я и не заметила. Проходи на кухню, я приготовила картошку и салат… — доносится женский голос с кухни. Знаете, этот голос из тех, в которые влюбляются. С нотками заботы и волнения за чужое состояние, не слишком высокий, второй сопрано. К этому голосу автоматически приписывается тёплая, ободряющая улыбка и опекающий взгляд. Любой человек любит подобные встречи, особенно когда приходит уставшим с работы или учёбы. Чаще всего такие сценарии заканчиваются крепкими объятиями и ласковыми словами. Что ж, Себастьян не любил, когда его касаются.       Плавными шажками, в которых чувствуется спешка, к черноволосому подбегает взволнованная его прибытием девушка. Она намного ниже самого юноши, на сантиметров тридцать. Да и кожа у неё смуглее, здорового цвета, отчего выражение лица, кажется, лишь становится ещё более по-хорошему весёлым и задорным. Она обладательница округлого лица и милых щёк. Губы малиновые, к ним так и тянет прикоснуться; нос маленький, а его кончик смотрит вверх; глаза широкие, серо-зелёные, будто бы готовы смотреть на мир, изучать все его прелести и радоваться им. Всю эту картину обрамляли несколько каштановых прядей, остальная копна волос уложена сзади в низкий пучок. Джинсы — такая редкость в то время — подчёркивают прелести подтянутой филейной части, а широкий старый свитер, напротив, скрывает красоту груди. — Спасибо, Майя. По гроб буду тебе должен, — Себастьян выпрямляется после того, как повесил куртку на крючок для одежды.       Там висит ещё несколько курток, как детских, так и взрослых. Не сказать, что семья Михаэлисов имеет хорошие отношения с соседями, но и открыто враждующими их тоже не назовёшь. Сидоровы, у которых две комнаты напротив, часто выпивают вместе с отцом самого Михаэлиса. А потом приходила вездесущая тёща Попова. Действительно страшная женщина, но, несмотря на свой злобный характер, иногда бывает довольно доброжелательна к Михаэлисам-младшим. Порой она даже печёт им пирожки с капустой. Сытная и горячая пища, даже вполне съедобная. А вот к женской и детской половине населения квартиры Себастьян относится строго отрицательно. Как и они к нему, впрочем. Немудрено встретить какую-нибудь пакость с их стороны. Например, те же кнопки на стуле, пропажа еды из холодильника или же одежды младшего брата, которой и без того немного. Противные люди, но, как видно, не от хорошей жизни. — Да не говори такого, я просто делаю то, что должно, — говорит девушка и как-то сдавленно хихикает, переминаясь с пятки на носки и обратно.       Себастьян вымученно ей улыбается, мол, спасибо. Хотя это и последнее, что ему сейчас хочется делать. Усталость распространяется по телу, атрофируя конечности и запрещая им двигаться. После пересдачи географии Михаэлис перетаскал на своей спине порядка пятисот килограммов цемента для постройки нового здания. Скотская работа, но вынужденная в их мире мера. У Себастьяна нет сил даже есть. Он желает упасть на кровать и не вставать с неё минимум сутки. Самый оптимальный вариант для нормализации состояния. Но поесть стоило для восстановления сил и энергии организма. Именно поэтому, тяжело топая до кухни, Себастьян не сворачивает направо в спальню.       Глаза быстро пробегаются по помещению, деревянные ящики с медным ручками — вечная мебель, сделанная на века, чёрно-белая газовая плита с четырьмя конфорками и большой холодильник, жужжания которого можно испугаться ночью. Окно в деревянной раме с белой облезлой краской немного приоткрыто (Майя любила прохладу и свежий воздух). На деревянном столе, справа от которого находится жёсткий диван, а с левой стороны несколько табуреток, лежит порция обещанной картошки-пюре с салатом. Кареглазый, нехотя, ковыряет вилкой в порции. — Где отец? — неожиданно, нарушая сложившуюся идиллическую тишину, спрашивает брюнет. Впрочем, он уже знал варианты ответа, либо тот отсыпается в комнате, либо же гуляет где-то со своими дружками-алкоголиками. Безалаберный человек — господин Андрей Киров.       Фамилия Себастьяну досталась от матери, вернее, он сам взял её девичью фамилию после получения паспорта. Тогда отец устроил сильный скандал, мол, что ж это такое, собственный сын не хочет носить его фамилию! Где такое видано! В тот момент Михаэлис был уверен, что такой шаг образумит отца, и он перестанет безбожно пить и спускать на это деньги. План с треском провалился, но фамилия осталась — Михаэлис. Себастьян Михаэлис. — Спит в комнате, — как-то пренебрежительно легко бросает девушка через плечо. Майя занята мытьём какой-то старой тарелки, которой наверняка уже лет десять. Женская маленькая нога в больших тапочках черноволосого выглядит весьма комично, но сама девушка всегда посмеивается, когда Михаэлис делает подобное замечание. «Они мне идут, разве не видишь?» — и приподнимает правую ногу, на которой болтается этот самый тапочек. — А мелкий где? — тут речь идёт о мальчике, ростом чуть ниже Майи, но зато намного младше. Мальчику всего десять лет. И внешностью тот больше пошёл в отца. Средний рост для своего возраста — метр с шапкой — копна светло-русых волос на голове, постоянно топорщащихся в разные стороны. Сам мальчик их не зачёсывает, а проследить просто некому. У него коренастая фигурка, смахивающая на телосложение отца. Себастьян же, наоборот, пошёл в мать, забрав из её внешности только самое лучшее.       Сама миссис Михаэлис погибла семь лет назад от лейкемии. Шикарная женщина рядом с когда-то шикарным, но нынче алкоголиком. Да, их отец был красив в молодости. Статен, высок. Имел громкий голос и звонкий смех. Но сейчас он имеет лишь осунувшуюся кожу на лице, огромные мешки под глазами и пьяную полуулыбку. Этот человек теперь противен. Эгоист, что не ставит других людей как ровню себе. Он ведь лучше. Все остальные — идиоты.       Себастьяну он противен, а младший попросту не обращает внимания. Не волнует его это. Единственное, что важно для десятилетнего мальчика — тёрки во дворе и как бы не порвать одежду. А то старший брат отругает. Ганс, пока что, Киров (но Себастьян надеялся, что тот станет Михаэлисом в скором времени. Носить фамилию отца было заведомо позором, заведомо неприятным обстоятельством) был обычным. Самым обычным мальчиком на этой чёртовой планете. Он хорошо учится, достаточно смышлёный, чтобы заниматься на твёрдую четвёрку, но недостаточно усидчив — как, впрочем, и подавляющее большинство детей — чтобы быть отличником. Ганс бесстыдно дрался за школой, после чего шёл к директору с Себастьяном за руку, который и так готов был умереть после уроков.       Но это-то и радовало Михаэлиса. Он смог обеспечить нормальную жизнь хотя бы брату. — Себастьян! Ты уже вернулся! — маленький ураган выбегает из ванной быстро и стремительно. На губах ребёнка играет радостная улыбка, как будто он совершенно не устал за день. Наверное, так и было. В детях слишком много энергии, они активны, словно маленькие моторы. Иногда кажется, что с помощью этих моторов электричеством можно обеспечить несколько городов! Представьте, насколько бы сократилось использование природных ресурсов, если бы дети и взаправду могли вырабатывать электроэнергию. — Пришёл. А не видишь? — улыбаясь одними глазами, отвечает черноволосый, усмехаясь над озвучкой очевидного факта.       Мальчик торопливо усаживается на жёсткий кухонный диван напротив. Он кладёт предплечья с локтями на стол и сцепляет руки в замок. На детских губах растягивается широкая улыбка, а ноги под столом болтаются, затрагивая острые колени старшего брата. Майя прекращает мыть посуду и вытирает мокрые ладони старым кухонным полотенцем. Она спешит взять тарелку и положить туда порцию для Ганса, который только-только вернулся с очередной гулянки, а, следственно, не ужинал. — Вижу, — уверенно и утвердительно отвечает младший. — Так зачем спрашиваешь? И перестань дёргать ногами под столом. Все штаны мне запачкаешь, стирать придётся. А почему Майе не поможешь? — догадываясь о позднем приходе брата домой, интересуется Себастьян. Говорил же тому, чтобы был дома не позже восьми. — Я не успел… — растерянно отвечает младший, предчувствуя нагоняй. — Та-а-ак, во сколько я тебе говорил быть дома? — угрожающим тоном, специально растягивая слова, спрашивает Михаэлис. — Я не помню, — нагло врёт Ганс. —А вот ты мне не лги. Всё прекрасно помнишь. Если завтра двойку из школы принесёшь, будешь лишён гулянок на неделю. Это ясно? — Себастьяну приходилось играть роль отца. Играть умело и безупречно. Вот только с каждым годом эта роль становится всё более тяжёлой ношей. Михаэлису самому нужен отец просто для того, чтобы выговориться. А он вынужден играть этого родного человека для своего младшего брата. Вот ирония! Всё ради того, чтобы быть похожими на нормальных людей. Какой идиотизм! — Ну не сердись ты так на него. Остепенится, — с привычной спокойной улыбкой вступает в разговор девушка. Она всегда была на стороне ребёнка, без исключений. Мол, это же дети, им всё простительно. Но парень придерживается другого мнения. — Он меня не слушается, Майя. Ты понимаешь чем это чревато? — серьёзный тон. Уставший тон. Таким тоном говорят люди, которые устали от всего в этой жизни. И Себастьян действительно устал. Устал, как никто другой. — Ей-богу, Гансу всего девять, — вздыхает девушка. Она мигает своими выразительными карими глазами и осуждающе смотрит на Михаэлиса.       Осуждение вперемешку со страданиями. Противно, когда на тебя так смотрят. Жалость так и бьётся в этом жесте, этих движениях, этих взглядах. Но Себастьяну не нужно, чтобы его жалели. Скорее он требует простой дружеской руки или же высокомерно-снисходительной ухмылки в совокупности с заинтересованным в нём взглядом. Да, не хватало именно такого дружеского отношения. У юноши не было друзей.       Впрочем, Себастьян давно не верил во всю эту брехню: дружба, любовь. То, что так восхваляют великие деятели искусства. Святая и безвозмездная преданность, способность отдавать и ничего не брать взамен. Чушь. Полнейшая чушь. Михаэлис верил в закон равенства: забери и, будь добр, отдай. Любви на свете нет, есть лишь сильная, незабвенная привязанность, зависимость от человека. От этого трудно избавиться, это невозможно преодолеть самостоятельно, пока кто-то не вытащит тебя из этой пучины, бездны. Игра эндорфинов, химия в разуме. А в остальном выдумка для маленьких девочек.       Любовь чересчур эфемерна и сюрреалистична, чтобы быть суровой действительностью. Слишком приукрасили это чувство, сделали его чем-то совершенно идеальным, тем самым поставив цель: достигнуть этой самозабвенной любви, развить чувство жертвенности. Себастьян готов засмеяться человеку таких убеждений в лицо, но никогда этого не делал. Таких людей слишком много, несмотря на эпоху жестокости и насилия. Может, они просто придумывали себе лучшую жизнь? Вполне вероятно.       Себастьян решает не спорить с подругой. Женщины, они ведь такие существа, которых очень сложно переубедить, а выиграть в честном споре с ними и вовсе невозможно. Парень решает сэкономить себе нервы и обратиться прямиком к младшему брату: — Повторяю в последний раз, ещё раз явишься домой позже восьми, хоть на пять минут, — не выйдешь из дома неделю, — в голосе прозвучала сталь. Только так нужно ставить несостоявшуюся личность на место. Себастьян был строгим братом, Майя — доброй сестрой. Немудрено, что между ними двумя младший выберет девушку. Это расстраивает. Слишком много черноволосый вложил в этого ребёнка, слишком много нервов, знаний… Он старается быть «хорошим» хоть для кого-то.       А что же входит под родовое определение «хороший»? Доброта, милосердие, сострадание. Но каждое из этих определений — лицемерие. Ведь добрые поступки совершаются для того, чтобы выставить себя хорошим. Тёмная сторона добра — лицемерие и двуличность. Сущий диссонанс, как и вся эта жизнь.       Мальчик смотрит на брата выпученными глазами, полными страха перед родителем. Нет, не того страха, который мы чувствуем, когда на нас нападает карманник. А того, когда на тебя строго смотрит отец за провинность. Сердце преисполняется волнением, трепетанием перед надвигающимся криком и гневом родных людей. Но Себастьян кричал редко. Ему хватало пронзительного взгляда карих, тёмно-янтарных, почти что красных глаз. И этот взгляд помогал прочувствовать все свои проступки. Михаэлису не нужны были рот и нос, чтобы выражать свои эмоции. Глаз хватало как нельзя лучше. — Да, Себастьян, — стушевался дрожащий голос напротив. Возражать брату так же бесполезно, как противостояние мыши и кошки. Победа второй определена. Мышь ничего не может противопоставить сильному и ловкому животному с острыми когтями, которые вот-вот будут готовы впиться в глотку.       Себастьяна ведь не зря сравнивали с котом. Он известен среди гопников района именно под этим прозвищем. Кошак. Одинокий, но сильный и влиятельный. К Михаэлису не лезли, да, и он не стремился погрязать в криминале. Но былая слава его отца осталась и останется ещё на многие года. Кирова когда-то знали и боялись. Перед ним расходились по обе стороны дороги и говорили с почестями, ведь знали, что навредишь этому человеку, он навредит тебе. Да, так, что вряд ли за это будет отделываться только твоё поколение.       Слова «криминальный авторитет» значили в то время многое, даже очень. Киров в молодости творил всякое, о чём сейчас безуспешно пытается забыть. Но никогда не забудет, ведь лицо каждого убитого навсегда отложилось в памяти, как печать. Как клеймо убийцы. Пусть его провинности и забыла полиция, но память… Ах, нет же. Негативные эмоции запоминаются лучше, они впитываются в мозг, в отличие от мимолётных позитивных чувств. Слишком быстро они забываются. И вот, через год ты не сможешь вспомнить, как был счастлив на тот момент. — Ну, посмотри, что ты наделал, — обращается девушка к черноволосому, указывая на расстроенного мальчика. Он знает, что получит защиту в её лице. Снова обвиняющий тон. Так в чём он виноват на этот раз? В том, что предостерёг брата от уличных поздних прогулок? В том, что всего лишь поговорил строго с ребёнком? Почему он снова виноват? — Майя, ты знаешь, что я не люблю с тобой ругаться, — карие глаза отрываются от тарелки с пюре и пытливо взирают на девушку. В них пляшут чёртики и опасный алый огонь — верный признак гнева. — Но я хотел бы узнать, в чём я снова виноват? В том, что пришёл с работы домой уставший и принёс продукты? Я отчитал своего брата за поздний приход, и ты прекрасно знаешь зачем. Озвучить? — Себастьян продолжает, не дожидаясь ответа. — Затем, что сейчас на улице в позднее время находиться просто небезопасно. Я не хочу ещё больших неприятностей на свою голову, — строго, но с интонацией закипающего чайника проговорил парень.       Где-то позади и взаправду кипит чайник; вилка падает на деревянный стол с гулким стуком; за окном проносится ветер, а люди, находящиеся в комнате, нервно дышат. В соседних помещениях слышится копошение — соседи не спят. Кто-то, возможно, успокаивает детей, ворочается в постели, ибо не может уснуть, или тянется за очередным стаканом водки, силясь забыть о долгах. Вот оно — новое поколение россиян. Раздолблённое, уставшее и пьяное. Наконец-то пьяное после строгих норм Советского Союза. Многие знали, что всё может вскоре наладиться, всё вскоре будет хорошо. Конечно, будет, ведь за любым закатом приходит рассвет, как бы это банально ни звучало. Но сейчас явно закат, который празднуют звонким стуком рюмок друг о друга. — Ты мог бы говорить помягче, — слабо возражает девушка, положив невесомую ладонь на плечо Гансу в знак покровительства. — Майя, — почти что прорычал Михаэлис, стараясь сохранить самообладание. А сделать это с каждой секундой сложнее. Уставшие нервы, стресс, всё сказывается негативно на семнадцатилетнем, пляшущем гормонами сознании. Конечно, хочется свободы. Хочется гулять, целоваться, заниматься сексом и пить пиво за гаражами с друзьями. Себастьяну хочется быть глупее, но он не мог себе этого позволить. — Пожалуйста, скажи мне, как думаешь, Ганс бы воспринял слова действительно серьёзно, если я сказал бы их спокойнее? — Конечно, воспринял бы! — с уверенностью отвечает Майя, восклицая. Парень готов поклясться, что сейчас она считает его самым глупым человеком в этой вселенной. Раздражает, когда она так смотрит. — Нет, Майя, — снова называет по имени девушку, чтобы придать словам больше значимости, — не воспринял бы. Ты переоцениваешь людей. Я всегда говорил тебе это. — Да, что ты несёшь! Если жить по твоим принципам, то все и каждый — лицемерные твари! — девушка взмахивает руками в порыве эмоций. — А разве не так? — тонкие губы расплываются в усмешке. — богачи же ходят по приютам, помогают бездомным псам. А тем временем этих бездомных псов у них целая страна, представляешь? Нет, ты можешь это понять? Они делают себе лицо в глазах народа, тратя минимальные средства. Умно, безусловно. И лицемерно. Добро — сказки для детей. Есть только одно понятие — вза-и-мо-вы-го-да! — последнее слово Себастьян произносит по слогам, дабы выделить его среди других. — Ты меня хочешь выставить идиоткой, Себастьян? — голос девушки становится напряжённым, как и взгляд. Правый тапочек отстукивает никому неведомый ритм по линолеуму, резина с клокочущим звуком ударяется о пол. Верный признак раздражения. Вторым колокольчиком стали руки, сложенные на груди, и пальчики, пощипывающие здорового цвета кожу. Третьим — нахмуренные брови и опущенные уголки губ. Слишком быстро сменяются эмоции на лице девушки.       Но Себастьян знает подход к ней. Точнее, подходы со всех сторон. Обнять её сейчас, сжать в кольце крепких мужских рук, дать ей почувствовать себя в безвыходном положении. Она перестанет злиться, обмякнет. Её природа мягкая и гибкая под обстоятельства. Тем более, когда тебя прижимает к груди человек, в которого ты влюблена с самого детства. Майя хочет почувствовать эти прикосновения. Себастьян же может их дать, горячими руками ощупывая упругий зад. А девушка стушуется в нервных запястьях.       Михаэлис до сих пор не понимает, что ему мешает подмять эту красавицу под себя? Чувство вины перед её отцом? Но за что? Тот мужчина был бы рад, если Михаэлис взял бы в жены его дочь. Себастьян знал отца Майи с детства. Мужчина всегда считал черноволосого образцом благородия, в чём безмерно ошибался. Разве можно считать благородным того, кто отлучается ночью затем, чтобы удовлетворить свои потребности? Но стоит отметить, чаще всего жертвы сами соглашались на плотские утехи.       Но с Майей такой трюк он использовать не хочет. Пусть созреет. Пусть подумает сама и решит, нужен ли ей рядом такой человек. Себастьян заранее знает ответ — нет. Пусть найдёт себе богатого женишка из числа Фантомхайвов и живёт припеваючи. Тёмно-янтарные глаза вновь проходятся по недовольной фигурке. Они смеются. — Я хочу открыть тебе дорогу в реальную жизнь. Не всегда же жить добротой, — гнев сменяется на странную, загадочную улыбку. Снисходительную и заботливую. Так смотрят на непонятливых детей. Парень, выставленный виноватым, повернул ситуацию так, чтобы остаться в выигрыше. Оппонент теперь беспомощен. Майе нечего ответить.       Гансу часто приходилось наблюдать ссоры этих двоих. Они часто собачились, но в выигрыше оставался всегда Себастьян. Мальчик действительно не понимает, почему они ещё не вместе. Парочка выглядела слишком уж правильной, слаженной и… судьбоносной. Они должны быть вместе! Но не были. Михаэлис не испытывает к этой девушке ничего, кроме благодарности и дружеских чувств. Может, позже он влюбится. Может, позже гормоны перестанут плясать. Может, он поймёт, насколько любил до этого. Так говорили отцы, так говорили соседки-наседки. Люди всегда говорят, но не утверждают. Они кидают уйму слов понапрасну. Пусть говорят, пусть прогнозируют. А Себастьян словит очередную проститутку на углу набережной и сунет ей в трусы сотню рублей, мол, в знак благодарности. А она и рада будет. Ей и хорошо.       Юноша поднимается с табуретки, которая шумно скрипит. Она тут со времён прошлых владельцев их каморки. Ветеран этой коммуналки. Страшно подумать, сколько задов на ней пересидело. Черноволосый тянет длинные пальцы к каштановым волосам собеседницы. Они медленно опускаются Майе на голову и поглаживают. Чисто братский жест. Волосы мягкие на ощупь, ухоженные. Их моют дорогим шампунем со всякими травами, отчего те и пахнут приятно. Эта девушка из тех, которые из маленьких и милых созданий превращаются в свиноматок со своими многочисленными выродками. И зачем природа делает их настолько изящными, чтобы потом создавать из своих шедевров отвратительных существ? Ещё один вопрос, на который мы вряд ли когда-нибудь получим ответ.       Несколько небрежных движений сделаны уже ставшей твёрдой, но всё ещё юношеской рукой, периодически подвергающейся тремору. Но сейчас для девушки она казалась крепкой. Почти что, как отцовская рука, так часто повторяющая этот жест. Конечно, ладонь Себастьяна гладит неуверенно, несколько скованно, но очень приятно. Серо-зелёные глаза смотрят на лицо черноволосого. Привычно бледное лицо с волевыми чертами. Она очень давно его знает. А эту вымотанную улыбку изучила от корки до корки со смерти мадам Михаэлис.       Себастьян убирает ладонь с макушки Майи. Он не может больше оставаться в этой комнате. Неожиданно стало необъяснимо душно, тесно, неуютно. Присутствие кого-то ещё, помимо самого юноши и его эго, стало нестерпимо. Каждый звук давит на барабанные перепонки, голова готова взорваться от изобилия. Необходим свежий воздух и речной холодный бриз. Февраль, ах, февраль. Злой месяц пурги, морозного ветра, обжигающего щёки, гололедицы, на которой то и дело хочется поскользнуться. Себастьяну хочется, сейчас необходимо почувствовать холод, а не духоту помещения. Хочется свободы.       Свободы движений, действий, мыслей. В стенах квартиры он может позволить себе слишком мало раскованности. Тут Себастьян связан по рукам и ногами рамками и нормами приличия, поведения в обществе, пресловутой морали. Все вокруг были моралистами, знающими, как правильно жить. В такие моменты юношу охватывает гнев, только он сам знает, как ему поступать. Учить его чему-то — пустая трата времени. — Я пойду, прогуляюсь на ночь, — юноша обходит подругу и спешит к выходу — спасательной железной двери, которая ведёт наружу, к воздуху. Прочь от всех этих надоедливых рутин, чего-то постоянно требующих людей. Он снова будет сам с собой в этот вечер. Останется наедине с мыслями и всё обдумает.       Себастьян быстро надевает потёртые ботинки и накидывает куртку на плечи, попутно правой рукой цепляя берет на голову, а левой кладёт сигареты вместе с зажигалкой в карман. Всё это происходит в мгновение ока, в одну минуту. Он скроется быстро, незаметно, словно кот, пойманный на месте кражи рыбы и скрывающийся в сумрачной тьме. Ночь — любимое время Себастьяна, когда он скрывается от всех на островке своих мыслей.       Длинные пальцы судорожно тянутся к дверной ручке — спасительному рычагу, вот-вот откроющему путь на свободу из горящего здания. Ладонь требовательно нажимает на ручку, и нос вдыхает запах сигаретного дыма, давно обосновавшегося на лестничной площадке. Тут часто ошивался кто-то. То ли молодые парни, которым уготована дорога в криминал, то ли давно пропавшие бездомные, укравшие или же, в лучшем случае, собравшие на выпивку. Ничего другого уже радости им не принесло бы. Но, благо, Себастьяну повезло, никого не оказалось на лестничной клетке. Пустота, эхо и акустика. Вперемешку с сигаретами и привкусом пропавшего будущего и надежд. Неприятный привкус.       Он закрывает дверь резким движением, да так, что та громко хлопает. Неважно, совершенно неинтересно. Сейчас хочется свободы. Длинные ноги быстро спускаются по ступенькам на первый этаж. Их скромное жилище располагается на третьем этаже к неудовольствию бабушек с мучившим их радикулитом. Грязно-голубая краска давно грозилась слезть с бетонных стен вместе с рекламными объявлениями. Каких услуг только не предлагали: сантехники, столяры, маляры… Сколько же безработных в это время!       Ладонь проезжает по крепкому поручню. Ещё несколько шагов и вот он — воздух. Указательный палец торопливо нажимает на кнопку домофона, дожидаясь надоедливого сигнала. Дверь распахивается под сильным напором. И, наконец, молодая грудь вдыхает долгожданный воздух.

***

      Набережная встречает черноволосого характерным холодным, пронизывающим до костей ветром, обжигающим щёки, оставляющим шероховатую кожу на ладонях. Бледные пальцы потёрлись о железную ограду мостовой. Чёрная, как смоль, краска слезает с поручня. Давно же тут не было рабочих, которые могли бы привести это место в порядок. Подол расстёгнутой куртки развевается на ветру, позволяя молодому телу прочувствовать все прелести февральской погоды в виде пронзительно циклона и нещадного, промозглого холода.       Но это остужает воспалённые мысли. Приводит их в порядок. Ветер собственноручно укладывает их на полки. Вот проносится мимо глаз недовольное выражение лица подруги, а вот в следующий момент один из знакомых дяденек-грузчиков. Хороший человек. Опытный. Отпустил Михаэлиса домой, цепляя на губы снисходительную улыбку, мол, тебя дома ждут. А у него не было никого — вдовец. Себастьян чувствует себя так, как будто не выполнил обета. Его отправили к семье, а он сбежал от неё. Какое противоречие.       Юноша усмехается своим мыслям, длинные пальцы стучат по корпусу табачного изделия. Пепел улетает в реку, всё ещё догорая свои последние секунды. Как жизнь. Словно жизнь очередного из людей, потухающая в ночной мгле. Где-то там, далеко, доживает последние минуты толстый чиновник в дорогой одноместной палате. Где-то забили до смерти алкаша, и теперь он истекает кровью на асфальте. Смерть всегда приходит, когда её не ждёшь. Смерть самое непредсказуемое, что есть в нашем мире. Привычная аксиома ясная, как день. И такая же неизведанная, странная и неприкосновенная. Всё ещё неясная для людей.       Себастьян знал, что такое смерть на примере своей же матери. Отцовских дружков, бабушек. Он стоял на похоронах далеко не один раз. Но ни разу не рыдал там, даже когда умерла мама. Мальчик находился там с каменным лицом, не показывая эмоций. И с тех самых пор он ненавидел похороны. Место скорби и жалости к себе. Место лицемерия и лжи людей, врущих самим себе. Смехотворно. Михаэлис делает ещё одну затяжку. Из бледных тонких губ вылетает струя сероватого дыма, мгновенно растворяющегося в ночи.       Часы показывают уже почти двенадцать ночи. Фонари на улицах горят, освещая дорожки у набережной. Рядом с ними стоят дома. Красивые, аккуратно выкрашенные домики, словно вылезли с картинки. Там жила знать города, которым удалось выбить место в этих старинных зданиях. А остальные ютились на окраинах, там, в богом забытых коммуналках, где грозятся упасть стены. Хотя, стоит заметить, Себастьяну в этом плане повезло. Дом, в котором он живёт, не очень старый и находится в нормальном состоянии.       Мысли вновь вернулись к тем, кто наверняка ждёт его в квартире? Хотя… что за чушь? Ждать его? Нет, они не видят его сущность, разум, который кричит о помощи. Они видят лишь другого человека. Старшего брата, кормильца, любимого… Для Майи он был любимым. Михаэлис знал насколько та в него влюблена. Буквально по уши. Чего стоят только эти постоянные взгляды, ненавязчивые прикосновения. Она была смешна в своей невинной симпатии и наивных глазах. Разве было так трудно понять, что Себастьян никогда не ответит на её чувства? Ну, по крайней мере, никогда не полюбит так же, как она любит его. Всем сердцем и душой. Всей своей невинностью. Она — одна из немногих людей, у которых эта черта осталась.       Не место любви в этом мире воровства и убийств. Не место тут и искренности вместе с позитивными эмоциями.       Тут положено обрасти корочкой льда, стать абсолютно непроницаемым и непонятным для остальных. У Себастьяна это получалось лучше и лучше с каждым днём. Он умел скрывать глубоко в себе всё, что не стоило показывать людям. Грусть, тоску, горечь, утрату… Это всё растворилось в глубоких затяжках любимого «Камела». Михаэлису просто некому показать эмоции. У него не было времени на них. Да, и подходящего человека, которому можно их выплеснуть, подать на тарелочке и с молящими глазами взглянуть, спрашивая: «Ты поможешь мне?».       Перед глазами всплыла сегодняшняя сцена с тем мальчишкой. Сиэлем Фантомхайвом. Он поблагодарил его за избиение другого человека. Себастьян мечтательно улыбнулся. Он сделал это так, будто бы своенравный Михаэлис выполнял его волю, его приказ. Его единственный глаз был на редкость умным, проницательным и смотрел с должной властью на всех, кого видел. На мгновение Михаэлису показалось, что Фантомхайву подошла бы корона.       Но когда Сиэль смотрел на него… Впервые за столько лет кто-то посмотрел на Себастьяна, а не на его хорошенькую оболочку брата или колючую маску уличного хулигана. Ничего не зная о человеке, в первый раз смотря на него, ты смотришь прямо в душу. Именно поэтому первое впечатление самое верное. И Себастьяну понравился этот взгляд, полный строгости и власти.       Он был инородным, не таким затравленным или откровенно тупым, какие он привык видеть на улице ежедневно. Гордый взгляд. Не славянский. Уверенный. Прекрасный взгляд.       Отстранённые мысли помогают юноше расслабиться. Изящные пальцы выпускают сигарету, и тлеющий пепел гаснет в непроглядной водной глади. Михаэлис опустил голову на грудь. И что на него нашло? С каких пор он так быстро отчаивается и уходит из дома? Сбежал, как последняя скотина. Губы парня искривляются в усмешке. Себастьян уверен, что имеет на это право. Он слишком много делает.       Да, парень вообще имеет право всё это бросить и начать, наконец, нормально учиться! Пусть думают, что хотят. Он имеет право на нормальную жизнь, но никто не хочет давать ему это. А вот этот мальчишка, наверняка, живёт хорошей жизнью. Михаэлис ему позавидовал, у богатых никаких забот, лишь причуды. Себастьян устал. Он не хочет идти дальше.       Наверняка, утром он не вспомнит об этих мыслях. Ночь унесёт всё, что может унести. Себастьян в этом уверен. Единственная истина, в которой можно быть безоговорочно уверенным.