Глава 3. — Чай — воплощение уюта во всех его проявлениях.
31 августа 2020 г., 08:00
Они тратят время и силы, чтобы быть такими, как все, а я — на то, чтобы быть собой. Затраты одинаковые. Результат разный.
Тонкий изящный палец щёлкает по кнопке электрического чайника. Рутинный жест усталого человека. Фантомхайв только-только зашёл домой. Сегодня был тяжёлый день. Особенно конец этого учебного дня, наполненный, нет, переполненный новым интересным знакомством. После того разговора Сиэль поспешил домой. А, впрочем, куда было ему ещё идти? Нет таких людей, с которыми Сиэль мог бы гулять допоздна. Нет таких мест, где Фантомхайв засиживался долго. Он никогда не был похож на обычного, нормального человека, начиная внешностью и заканчивая внутренним миром. Глаз херувима, но манера речи строптивого аристократа. Невинные алые уста, вот они объясняют приезжему, как пройти до магазина, но в мыслях уверенное убеждение о том, какой же этот человек — идиот, что приехал сюда. Сиэль двуличен во всех пониманиях этого слова. Это часто играло на руку. Для всех разный, непохожий. У него нескончаемый арсенал масок: от голливудской улыбки до ярости, бурей плещущейся в море его единственного уцелевшего глаза. Юноша обманывал людей и смеялся над этим. А по-другому ведь не выжить. Если бы он вёл себя по-иному, то никогда бы не имел ровно-холодных отношений с одноклассниками, он не справился бы с утратой брата и родителей. Защитная реакция — верная реакция. Юноша осматривает небольшое помещение кухни, обставленное деревянными шкафчиками, там лежат всевозможные вилки, ножи, миски… Казалось, такое нагромождение мебели делает пространство в комнате ещё меньше. Напротив стоит маленький деревянный стол и две табуретки. Бабушка когда-то любила печь и стряпать всевозможные блюда. По её словам: «Кулинария позволяет отдыхать от тебя». Гнусная женщина и строгая. Ужасное сочетание. Но Фантомхайв ей, в своей мере, благодарен. Благодарен за воспитание, за всё, что она ему дала. А этого было не мало. По крайней мере, Клодия Фантомхайв не отказалась от внука, не кинула его на попечение судьбы, а взяла к себе и воспитала. Обеспечила ему прекрасное образование. Сиэль знает несколько языков, и, сколько себя помнит, был начитаннее и сообразительнее своих сверстников. В общем, замещал свою физическую слабость умственными способностями, чаще всего помогающими безотказно. Природные таланты в совокупности с развитием дают прекрасный результат. Фантомхайву пророчили великое будущее. Тут, в России. Но разве его интересует эта страна? Английская, графская, знатная кровь, текущая в молодом организме, напоминает о себе. Она тянет на родину не хуже любого магнита. Сиэль не был в Англии с десяти лет, суммарно уже половину десятилетия. В Петербурге есть туман, есть Нева, есть здания Викторианской эпохи. Но всё это не то, не хватает размеренных ударов часов Биг-Бена, не хватает Темзы и улыбчивых людей на улицах. В России нет улыбок только пьяные крики, самодовольные усмешки и нейтрально-недовольные лица. И Сиэль тоже взял за привычку ухмыляться. Так он не отличается от остальных. Так его не тронут. Хорошее правило. Дельное. Тощие руки складываются на груди в выжидающем жесте. Юноша уже успел переодеться в шорты и широкую футболку, которую он купил по ошибке несколько лет назад, так что ветер, пропускаемый через приоткрытое окно в деревянной раме справа, чувствовался на молочной коже. Юношу пробирают мурашки в такие моменты, но они приятны. Когда чувствуешь что-то подобное, ощущаешь себя живым. Как нельзя живым. А Сиэлю постоянно требовалось подтверждение того, что он жив, в то время как почти все родные люди разлагаются в земле. Босые ступни раздражённо топают по паркету, создавая свой выжидающий ритм. Чайник вскипает долго. А есть хочется сейчас, тем более впереди ещё домашняя работа. Бабушка занята просмотром телевизора, а потому Сиэль может спокойной не есть оставленный для него в холодильнике суп. Ну не хотелось и всё тут. В такую промозглую погоду ничего не кажется правильнее, чем кружка горячего чая и два батончика «Шока». Взгляд синего глаза начинает сверлить несчастный чайник. Кружка уже стоит на столе и ждёт своего хозяина вместе с чайным пакетиком, который Сиэль предусмотрительно туда положил. Он не фанат чая в пакетиках, но приготавливать напиток в большом заварнике и тратить на это в два раза больше времени не хотелось. Быстрый перекус — лучшая перспектива. Фантомхайв смотрит на своё отражение в окно, обрамлённое деревянными балками. Мешок под единственным глазом, уставший, вымотанный взгляд. Только взглянув в эти глаза можно понять насколько устал человек. Глаза — зеркало души. А душа, измотанная самобичеванием. Душа, уставшая от одиночества и угнетения серых облаков. Душа, смеющаяся над своим состоянием до боли где-то в районе рёбер. Странная убитая, но гордая душа. Отец всегда учил быть гордым и сохранять чувство собственного достоинства. Учил этому, правда, он только старшего сына. Но младший всегда слушал такие разговоры брата с отцом особенно внимательно. Если Винсент это замечал, он сразу же прекращал говорить, с секундной строгостью смотрел на Сиэля и снисходительно улыбался. Сиэль ненавидел эту снисходительность всеми фибрами души. Его всегда выставляли слабым. Он всегда был слабым. Сиэль чувствовал себя тенью брата, только и всего. Будто бы младший Фантомхайв не мог существовать без неизменного своего владельца — старшего брата. Сиэль знал, что Михаэлю достанется большая часть состояния отца, лучшие филиалы и самые выгодные партнёры. Что же останется младшему? Лондон, только и всего. Несколько магазинчиков игрушек и небольшое число подчинённых. У него ведь слабое здоровье. Больше он ведь не выдержит. Собственная слабость становилась ненавистной, как и вечно добрый брат. Как и его нежные слова о вечной братской любви. Как и его степенное дыхание, когда они вновь спали в одной кровати. Как и его рука, которая протягивалась вновь упавшему младшему. Сиэлю казалось, что близнецу всё это рано или поздно надоест. Что он наконец перестанет с ним возиться, считать младшего неспособным постоять за себя. Но только после смерти брата, младший Фантомхайв понял, что этого никогда бы не произошло. Почему? Потому что Сиэль был тенью Михаэля. Тень — отражение её хозяина. А Михаэль всегда любил себя, он не смог бы существовать без своей собственной тени. Там не было и намёка на братскую любовь. Только самолюбие. Сиэль уверен, что Михаэль в свои десять уже это понимал. Он всегда был умнее сверстников, у него в голове появлялись чересчур изощрённые планы. Отец гордился старшим сыном. Мать не могла нарадоваться его успехам. А Сиэль. Он всегда оставался в стороне от семейных вечеров и разговоров. Мальчик всегда стремился поскорее сбежать в свою комнату. Его окликали. Он отвечал, что у него болит голова. Через несколько минут приходила мама с таблеткой и нежно целовала его в макушку. Родители его тоже любили. Но не гордились. Ведь каждое открытие младшего затмевал брат своими бурными аплодисментами. Было так нелепо наблюдать за тем, как все смотрят на зрителей, а не на актёров. Но Сиэль привыкал. И привык быть кордебалетом, стоящим поодаль от прима-балерин. Сиэль поворачивает голову направо, к проходу в зал. На стене, покрытой обоями с цветочками, в деревянной старой раме висит семейная фотография Фантомхайвов. Два улыбающихся мальчика-херувима. Ангелоподобные дети. Только один из них задирает голову высоко вверх, к солнцу. Далёкому, возвышенному, ясному и сильному. Оно светит уверенным и здоровым светом. Таким же, как старший брат. А Сиэль. Смущённо смотрит на землю, на колыхавшиеся на ветру травинки, рассматривая каждый их изгиб и находя это занятие безумно занимательным. Словом, делает всё, чтобы не смотреть в камеру. Стесняется. А сзади всей этой прекрасной картины виднеется большой особняк. Первая ассоциация с этим зданием — всепоглощающий огонь. До сих пор причина возгорания неизвестна. То ли короткое замыкание, то ли какое-то кухонное происшествие. Сам Сиэль предполагал, что отцовские конкуренты могли таким образом насолить главному их врагу — великому и ужасному Винсенту Фантомхайву. Вероятнее всего, так оно и было. Слуги попросту не могли такого допустить. Выдрессированные на стрельбу по противникам псы — вот кто такие слуги Винсента Фантомхайва. Сиэль задержался на занятиях в тот судьбоносный день. В сознание навсегда въелись, словно волки в своих жертв, всполохи пламени. Могущественные, величественные, до невозможности властные, обуявшие и смирившие даже Фатомхайва. Тогда мальчик и усвоил, насколько природа могущественна. Ни один человек не в силах ей что-то противопоставить. В тот день Сиэль, так же как и всегда, был беспомощен. Смутно в памяти отпечаталось то, как мальчик бежит к дому в немой истерике, как задыхается в приступе астмы, как в нос ударяет запах дыма. Всего несколько секунд, за которые перед глазами пронеслась вся жизнь. Рыже-блондинистые волосы матери, твёрдая рука отца и шумное дыхание брата. Дыхание самой Жизни, которое навсегда было утеряно в обгоревшем теле. Труп. Масса органов, плоти, крови, но в ней уже никогда не будет души. Зато его последний взгляд был направлен на доску с гвоздём. Когда Сиэль в истерике бежал к дому, то наступил именно на эту несчастную доску. Она, к несчастью, попала прямиком в левый глаз. Прямо в ослепляющую синеву, развеивая её свет до конца его жизни. Наверное, это метка его истории, не позволяющая о ней забыть. Всегда яркое и наглядное клеймо событий того дня, выставленное прямо на красивое лицо, должное блистать юностью, а не тяжёлым взглядом, который трудно выдержать. Выколоть глаз себе какой-то доской. Верх глупости! Тогда он был слабым, неуклюжим и ни на что не годным придурком. Тогда Сиэль жалел себя. Он много плакал по ушедшим в подушку глубокой ночью. Фантомхайв считал себя самым несчастным на свете. На губах юноши, всё ещё сверлящего взглядом чайник, проскальзывает ухмылка. Осуждающая ухмылка, предназначающаяся только для него самого, чтобы подчеркнуть свою никчёмность в те моменты. Первым лицом, которое Сиэль увидел, открыв глаза на больничной койке, стал чуть вытянутый серьёзный профиль его бабушки. Человека, согласившегося оформить опеку над своим единственным внуком. И Сиэль не понимает, почему она согласилась. Его бабушка — шикарная женщина, выглядящая моложе своего возраста. Подтянутое тело, здоровый взгляд, ни капли лишнего веса. Она придерживается правильного питания; концы её длинных, но всегда аккуратно собранных чёрных волос всё ещё переливались блеском молодости. Фантомхайв не раз думал, что его бабушка смогла бы найти себе ухажёра, да причём неплохого. И зачем же ей было только возиться с мелкой неприятностью? Клодия применяет жестокие методы воспитания, но всегда заботится. У неё другая, своеобразная забота. Клодия заботится о нём так, как умеет. И Сиэль не может сказать, что ему некомфортно в этой квартире. Скорее, она, наоборот, является уютным пристанищем среди всей творящейся вакханалии. Книги, деревянные шкафы, древняя лампа посреди стола, которую Сиэль не хотел менять. В этом был свой неповторимый шарм. Юноша любит эту квартиру, считая её домом. Хотя до сих пор и не мог понять любовь бабушки к этой стране. Все Фантомхайвы имеют свои странности, но вместе с тем они и являлись достоинствами этой семьи. Каждый что-то скрывает и утаивает там, где, вроде бы, это было видно всем. Винсент скрыл свою подпольную жизнь, Рейчел — настоящий характер, а Михаэль — самолюбие. Сиэль скрывал слёзы. А у Клодии за спиной остаются километры секретов, которые умело скрываются за аристократическим тактом и уверенной, честной интонацией голоса. Никто бы и не подумал, что она может что-то скрывать. С каждым годом желание узнать что-то новое о своей семье растёт как на дрожжах. Сиэль рассматривает оставшиеся семейные альбомы, стремясь заметить каждую деталь, ничего не оставить в стороне, словно эта деталь и приведёт его к разгадке, которая, казалось, лежит на поверхности. Но каждый раз Фантомхайв закрывает альбом с пугающим огнём в глазах и всё больше убеждается в том, что не стоило лезть в эти фотографии. Каждый из Фантомхайвов, наверное, должен был уйти из мира сего со своей тайной в глазах. Чайник наконец закипает, из него струится пар и тут же пропадает в воздухе. Казалось, он кипел нескончаемо долго. Сиэль был готов что-нибудь бросить в этой злосчастный чайник, лишь бы он быстрее вскипел. Изящная ладонь тянется к устройству. Да уж, Сиэль явно налил слишком много воды, почему чайник и стал тяжёлым. Он медленно, чтобы не разлить воду, подходит к столу и наливает кипяток в кружку. Чайный пакетик окрашивает воду в коричневый цвет. Конечно, это не «Earl Grey», но тепло от чая никуда не денется. Им всё ещё можно нагреть руки, почувствовать, словно чужие тёплые руки согревают холодные ладони. Сиэлю всегда хочется ощутить тепло, но не от кого. Спасал только примитивный напиток. Определённо странное утешение, но кому есть до этого дело? Юноша отодвигает скрипящую табуретку и садится на неё. Изящные пальцы хватают чёрную ручку достаточно большой кружки. Впрочем, чая много не бывает. Жар, передающийся через стекло, легко обжигает ладони и дарует долгожданное тепло. Сиэль блаженно прикрывает глаза и делает глоток. Он пьёт чай без сахара, хоть и является страшным сладкоежкой, каких поискать ещё надо! Но всё же, чай был чем-то особенным. Тем, что не позволено портить никакой сладостью и лишними вкусовыми ощущениями. Фантомхайв любит именно такой чай. Горьковатый, оседающий на языке и согревающий горло. Чай — воплощение уюта во всех его проявлениях. Кружка со звонким стуком опускается на стол. Пальцы юноши тянутся к одному из батончиков «Шока» и открывают шебуршащую упаковку. Упаковка отбрасывается подальше, и остаётся только шоколадный батончик. Сиэль кусает его, и во рту разливается приятная сладость, контрастирующая с горьким чаем. Хороший вечер и отличный перекус, которому мешает фигура, появившаяся в дверном проёме. — Я, кажется, говорила, чтобы ты съел суп, — суровый взгляд Клодии проходится по батончику в руках внука. Да уж, слишком он любит сладкое и всё, что с ним связано. — Говорила, — уверенно подтверждает Сиэль, будто бы не улавливая никакого упрёка в словах родственницы, и невозмутимо продолжает кусать свой любимый шоколадный батончик. Такое поведение всегда настораживало, а многих, наверняка бы, вывело из себя. Но не Клодию Фантомхайв. Она давно привыкла к выходкам внука в отношении своего режима сна и питания. Да и Сиэль никогда не жаловался. Поэтому Клодия была не против отдать Сиэлю в руки некоторые бразды правления своей жизнью. Не до смерти же ей контролировать Фантомхайва! Госпожа Фантомхайв стоит за свободу. Она всегда позволяет внуку что-то, на что не дают разрешения обычные родители. Наверное, именно из-за того, что Сиэль не чувствовал себя ограниченным в своих действиях, мыслях, чувствах, он смог справиться с утратой семьи и переездом в другую страну. Юный Фантомхайв знает и гнев своей опекунши, который видел не раз. Была у Клодии нездоровая мания к чистоте и порядку. Так что разбитые тарелки и вазы всё же обходились Сиэлю скандалом, да и ранения при этом тоже обрабатывались не без криков. Фантомхайв только поначалу винил в плохом воспитании свою бабушку, скучая по нежным, материнским, баловавшим рукам. Клодия же строга и консервативна. Но вскоре Сиэль понял и её нравы. Понял какие книги ей нравятся, какие сериалы смотрит родственница. Они изучили друг друга вдоль и поперёк. И два собственника-педанта, оказывается, вполне могли сосуществовать в одной квартире, даже без особых потерь клеток нервной системы. — Гастрит схватишь — дело твоё, — равнодушно отзывается женщина, взяв в руки наливное яблоко из миски на столе. — В любом случае, ты захочешь есть, — усмехается женщина в своей манере и резво выскакивает из комнаты, порхнув подолом домашнего платья. Клодия совершенно не выглядела на свой возраст, а виной всему было спортивное тело и непривычная пожилым людям трезвость в движениях. Когда все соседки нерасторопны и ходят с осанкой «мягкий знак», Клодия с уверенностью идёт по лестнице на невысоких каблуках и с осанкой королевы. Сиэль уважает свою бабушку именно за способность сохранять молодость в себе даже в пожилом возрасте. Госпожа Фантомхайв любит себя и уход за собой, не скрывая этого. Вокруг неё обычно создаётся ореол загадочности и аура энергичности.***
Сиэль лежит на диване в его комнате. Взгляд упирается в светло-зелёные обои. Мягкий летний цвет, совершенно не присущий холодному, дерзкому и суровому февралю. Они добавляют комнате некой оживлённости, обитаемости. Обои показывают любовь хозяина комнаты к лету и всему его прилегающему: растениям, живности, изумрудным кронами деревьев; парочкам на скамейках у дома, что обнимаются под укоризненные взгляды бабушек, но и не решаются поцеловаться. Кто-то испытал бы удивление. Сиэль чувствует комичность ситуации в такие моменты. Закаты и рассвет тоже были отдельной частью зелёного времени года. Особенно яркий закат, демонстрирующий всю палитру оттенков красного, оранжевого и жёлтого. А рассвет, напротив, баловал пастельным розовым, голубым и сиреневым. Сиэль часто не спал в четыре часа утра. Его можно было застать за наблюдением восходящего солнца на балконе. Для полной картины не хватало только сигареты в руках. Но нельзя. Здоровье не позволяло. Рядом с краем дивана располагается книжная полка. В гостиной есть несколько огромных книжных шкафов и сервантов с какими-то антикварными фигурками и остальным хламом. Живя в России долгое время, можно и понабраться привычек коллекционирования, которыми всегда отличался русский менталитет. Клодию это не обходит стороной в отличие от её внука. Юноша держит на той полке только учебники. Причём несколько дополнительных томов по лингвистике и точным наукам. Далее идут собрания сочинений любимых писателей, куда вполне оправдано входил Аллан По, совсем недавно полюбившийся юноше. Впрочем, мрачная атмосфера его книг соответствовала мрачному февралю. Чуть позади стоит тяжёлый деревянный письменный стол. Жутко удобная штука, где помещается буквально всё, даже компьютер вместе с нескончаемым количеством бумаг. Там были какие-то зарисовки, черновики сочинений, ноты для игры на скрипке… В общем, всё, что могло быть нужно юноше под рукой. Стол всегда был слегка не прибран, что добавляет какой-то напряжённости этому месту. Будто бы тут всегда велась работа. В ящиках стола находились неисписанные тетрадки и канцелярские принадлежности. В противоположном углу находится небольшой шкаф, куда, впрочем, помещается всё, что могло влезть туда из одежды. В том шкафу извечный бардак, добавляющий лишней мороки. Но Сиэль покорно разгребает завалы каждое воскресенье. На неделе он бросает туда одежду небрежно, не заботясь о порядке в шкафу. Рядом со шкафом стоит на подставке скрипка. Сиэль, бывает, на ней «бренчит» по несколько часов, хотя, стоит отметить, получается у него неплохо, а музыкальные данные определённо присутствовали. Вот только танцевать юноша не умел от слова совсем, сколько бы его не мучили этим вопросом. За окном, которое находится прямо позади кровати, давно наступил вечер. Горят фонари, подсвечиваются вечерние питерские улицы, но всё такие же оживлённые. Люди много куда спешили. Кто домой, кто на работу. Может быть, они забыли в офисе что-то, например, телефон, или, на худой конец, папку с документами. Присутствуют и дворники, усердно посыпающие дорожки солью и убирающие снег. Сиэлю бывает интересно, сколько платят за такую грязную работу. Но это был один из тех любопытных вопросов, ответ на которые находить не хотелось. Да, Фантомхайв всё ещё надеялся отвоевать компанию отца и восстановить своё состояние, положенное ему по закону. Шанс на это оставляет завещание отца и фамильная драгоценность в виде фиолетового перстня. Предъявив эти доказательства, как последнюю волю отца, стоящего на своём и непоколебимо выдерживающего каждый осуждающих взгляд. можно было и добиться чего-то. Сиэль вновь пробегает взглядом по строчкам последнего абзаца в книге, так как не понял смысла прочитанного из-за бурлящих в голове мыслей. Упускать детали не хотелось. Обложка тома гласила: «Сборник рассказов Эдгара Аллана По». Явно неподходящее чтиво для пятнадцатилетнего мальчика. Но, что уж поделаешь, вкусы есть вкусы. Стоило радоваться, что они сформировались именно в сторону классической литературы. Книга была на английском языке. Пять лет прожив в России, изучая русский язык до этого, юноша достаточно быстро смог набрать нужный словарный запас и по праву считает себя носителем русского языка. Но думает он, всё же, сразу на двух языках, куда иногда просачивается французский и немецкий. Из-за этого сложно было сконцентрироваться на каком-то одном языке. Вот такие вот неудобства. Сиэль наконец откладывает книгу и откидывается на зелёные обои. Книга как-то надоела, а текст перед глазом начал расплываться. Всё из-за нарушенного чувства дистанции. Конечно, одному глазу намного сложнее воспринимать текст вблизи, он быстрее устаёт. Сиэлю требуется какая-то там гимнастика для глаз, которую он никогда не делал и даже об этом не думал. Юноша обычно просто сильно жмурится несколько раз и моргает. Ни о какой специальной закономерности речи не идёт. Сизая макушка легко ударяется о стену, и юноша прикрывает глаз, наслаждаясь чернотой перед взором. Она расслабляет, дарит некое успокоение. Будто бы всё растворяется в этой уютной чёрной субстанции, и ничего уже больше не может потревожить абсолютно спокойного и не отличающегося раздражительностью существа. Сиэль хочет, чтобы этот момент длился дольше, вот только мозг слишком быстро возвращает его в сознание. Фантомхайв прикладывает бледную ладонь ко лбу и подвигает колени к себе. Поза пахнет усталостью и измотанностью. Сиэль глубоко вздохнул. Никто не увидит эту его минуту слабости. Никто не скажет мальчишке, насколько он слаб и никчёмен, ведь никто не зайдёт в эту комнату с зелёными обоями и не посмотрит на него широко распахнутыми глазами. «Может ли так холодный Сиэль Фантомхайв?» — было бы написано на их лицах. И юноша быстро встал бы с кровати, выпроводил незваного гостя вон из своего логова. Но сейчас… Сейчас ведь его никто не достанет, верно? «Слабак» — проносится голос в голове. А за ним встаёт почти что осязаемый образ старшего брата с его двумя небесными глазами и насмешкой на губах. Нет-нет, Сиэль снова ошибся. Он никогда не останется один. С ним всегда будет этот образ братца. Он никогда и никуда не уйдёт, не покинет разум и тело младшего. Если при жизни Михаэля Сиэль являлся его тенью, то теперь они поменялись ролями. Михаэль постоянно стоит позади брата, мешая ему спокойной мыслить, неровно дыша в район шеи, сбивая с толку. Наваждение, простое видение, которое выжимает из мозгов все силы и мысли. А ведь это всего лишь повзрослевший, но обесевший Михаэль. Юноша поднимается с кровати и осматривает комнату. Ступни чувствуют тёплый чёрный ковёр у кровати. Он быстро надевает старые тапочки, которым пора бы давно отправляться на мусорку. Сиэль устало потирает тыльной стороной ладони кончик носа и неторопливыми шагами идёт на балкон. Захотелось вдохнуть свежего воздуха. Юноше стало неожиданно душно и тесно в своей каморке, хотя он бы мог просто открыть окно. Но хотелось почувствовать ветер всем телом, чтобы каждая клеточка кожи освежилась. Сиэль оказывается в гостиной. Два больших серванта и телевизор последней модели посреди них. Клодия сидит в одном из бежевых кресел, перекинув ногу на ногу и увлечённо смотрит «Шерлока Холмса». Хороший сериал, на удивление, снятый русскими. Обычно морали их фильмов заключались в «Сучке крашеной», ставшей любовницей какого-то старика из деревни. Фантомхайв накидывает на себя плед, лежащий на диване. Колючий, но тепло дарит. Бабушка не обращает на внука ровно никакого внимания. Казалось, она полностью увлечена телевизором, хоть и Сиэль замечает взгляды на своей спине. Кусок ткани оказывается накинут на плечи, словно мантия короля. Да уж, надеть кофту было не судьба. Да и весьма опрометчивым решением было надеяться на защиту пледа при астме, но от нескольких минут нахождения на балконе в таком виде ничего случиться не должно.***
Сиэль открывает дверь на балкон, переступив порог и переместившись из тёплой кухни на обдуваемый нещадным ветром балкон. Перила были недавно покрашены лично Сиэлем, поэтому краска отливает иссиня-чёрным оттенком. Гладкая и холодная на ощупь, как, впрочем, и руки самого юноши. У него всегда холодные ладони, будто бы кровь вообще не поступает в эти пять белых ниток, крепящихся к его ладоням. Подушечки пальцев ощущают продрагивающий холод железа и стали. Левой рукой юноша поправляет плед, дабы не замёрзнуть ещё больше. Но, стоит признать, ему нравится ощущение холода. Зима, даже после того самого пожара в поместье Фантомхайвов, остаётся его любимым временем года. Именно из-за низкой температуры, не приносящей дискомфорт. Тебя лишь только обдувает ветром, который сносит все ненужные мысли и оставляет после себя приятный холодок как в разуме, так и на коже. Очередной порыв заставил пробежать табун мурашек по спине юноши, пусть и укрытой пледом. Он как-то загадочно улыбается. Посторонний бы точно не понял, что значит эта каверзная улыбка. Да никто посторонний бы и не увидел её. Сиэль перевешивается через перила, смотря на оживлённую улицу под собой. Центр города, четвёртый этаж. Фонари освещают мощёную дорожку, поливая свой мягкий жёлтый свет на этот город. Синий взгляд мечется от одного человека к другому. Вон, идёт мамочка с тремя детьми. У неё лицо вполне типичной домохозяйки, совершенно запустившей себя, но зато вскормившей грудью трёх детей! Вот они —достижения! Сиэль никогда не оспаривает матерей. Но, всё же, что-то в груди встрепенается от вида таких запущенных людей. Жертвовать чем-то, когда ничего не отдают взамен в крайней степени глупо. Этим миром правит взаимовыгода, которая присутствует в каждом отношении людей. От поэтичной любви до прозаической дружбы. Взаимоотношения строятся на выгоде и обмене чем-то с обеих сторон. Когда людям ничего не даёшь, они уходят в поисках лучшего товарища. Именно поэтому Сиэль не верит ни в любовь, ни в дружбу. Это были сказки. Далёкие сказки для маленьких детей, которые бурными волнами разбиваются о скалы жестокой действительности. Нет в привязанности ничего сказочного и невозможного. Эффект эйфории обеспечивают активно работающие гормоны счастья — эндорфины. Физиология и ничего более. Женщина тащит младшего за руку от прилавка с леденцами. В голове юноши проносится мысль о том, что было бы неплохо зайти в этот прилавок завтра и купить этот самый петушок. Средняя по старшинству девочка стоит на улице в милом платье, которое ей явно слишком велико. Она худа, наверняка, от природы. Самый старший сын — возможный ровесник самого Сиэля — вообще не обращает внимания на происходящее, отупелым взглядом смотря на фонарь и на снежинки, проносящиеся рядом. У него выражение лица полного дурака. Но зато толще Сиэля в раза полтора. Мерзкий тип. Да и вообще, какой тип сейчас не мерзкий? Где-то правее уверенной походкой идёт по тротуару мужчина средних лет. Во рту у него торчала сигарета, которую он придерживает правой рукой, в то время как левую он располагает в кармане. У него умный взгляд и правильные чёткие движения. Но уголки рта устало опустились, а в глазах наверняка читается жалость к упущенной жизни. Не везёт же подобным людям. Сначала у них есть всё: деньги, перспективы, даже внешность! А рутина безжалостно забирает любые надежды на неожиданность и сладость риска на губах. Сиэль жалеет этого мужчину про себя. Жалость далеко не лучшее чувство, которое можно испытывать к человеку. Юношу всегда жалели. И до чего же это было отвратно! Вот они гладят его по голове вспотевшими руками, причитают… но причитать, по сути, должен пострадавший, не находите? А Сиэль сидел и ждал, когда весь этот цирк быстрее закончится. Пока все, наконец, его пожалеют, выставят себя хорошими и уйдут восвояси, желательно, никогда не возвращаясь. Сиэль потёр своё предплечье, в надежде разогнать кровь и прогнать холодок. У него не вышло. Стоило бы идти в дом, да вот только желания нет. Хочется ещё понаблюдать за жизнями людей, сделать свои выводы и думать о чём-то возвышенном, но, в конце концов, признавая, что всё возвышенное извращено донельзя. Сам Сиэль извращён. В нём не осталось былой невинности и детского мышления. Не осталось страха перед взрослыми людьми. Он научился говорить так, что его слушали все, кто должен был. Разве таким должен быть пятнадцатилетний ребёнок? Разве таким должен быть отрок Божий? Как давно всё это в прошлом. О, время! Неосязаемая сила, которой нет сопротивления. Энергия, что двигает нас, словно марионеток, в этом мире. Люди меняются со временем. Их менталитет, традиции, языки и строение тела. Но одно навсегда останется неизменным — люди будут считать свою жизнь чрезмерно долгой. Как наивно! Вне зависимости от случая, чёрная обволакивающая дымка вечного сна придёт за каждым. Она дотронется своей мягкой рукой до одного из созданий, в свою очередь оно будет медленно погружаться в сон. А когда дымка подтолкнёт, жертва и совсем забудется в вечном беспамятстве. Смерть. Знакомое, близкое слово. Юноша видел смерть. И быструю, мимолётную, неправильную; и медленно наступающую уверенную и сильную. Такая разная, но результат всегда один. У Сиэля это слово ассоциируется с чернотой ночи и красными языками пламени, всепоглощающими, рыжими лесами. Чёрный. в голове возникло представление тёплой, словно трупной, охватывающей его субстанции. Абстрактное и незаметное представление, где-то далеко на периферии сознания, на границе бессмысленности. Совсем незаметно для юноши. Но эта субстанция материализовалась. В недавно увиденный образ вклинивается странный алый блеск янтарных глаз. Вклиниваются потряхивающиеся чёрные пряди. Воплощается в острых коленях и плечах. Появляется в характерном движении нервных рук. Лицо, всего на секунду промелькнувшее перед взором юноши. Недавний удивительно наглый знакомец. Имя приходит в голову как-то само, будто бы поднятое с самого дна разума, где плавают лишь никому ненужные глубоководные рыбы. Представьте себе их радость, когда кто-то, наконец, обращает внимание на них, запрятанных глубоко внизу. С длинным и звучным словом «Себастьян» ассоциировался большой чёрный пёс. Сиэль хорошо помнил этого четвероногого. Каждый из Фантомхайвов обладал удивительно твёрдым характером. Собаки всегда слушались, что Винсента, что Михаэля беспрекословно. Сиэль смотрел на это с восхищением в своих детских, чистых глазах; слушал шутливые слова отца о том, что и Сиэля собаки тоже когда-нибудь будут слушаться, что синеглазый вырастет и будет сильным. И Себастьян его тоже будет слушаться. Но сейчас Сиэль прекрасно понимал, отец врал. Винсент никогда не верил в то, что его младший сын станет сильным и могущественным Фантомхайвом. Это заложено с самого его рождения. Так бы всё и было. Сиэль бы остался таким же слабым и зависимым, если бы… не пожар. Да, тут юноша выискал даже плюсы. Это происшествие подарило ему силы, чтобы двигаться вперёд с высоко поднятой головой. Сейчас Сиэль может считать себя по праву истинным Фантомхайвом. И собаки его прекрасно слушались, несмотря на физическое неравенство. Себастьян. Этот странный черноволосый, с которым юноша завёл разговор после школы. Что он думал о нём? То, что тот смахивает на того самого большого и чёрного пса, который выполнит любую команду, стоит лишь правильно попросить. Неожиданно стрельнувшая мысль в голове: «Может, стоит завести с ним знакомство?» показалась до ужаса странной и метафоричной. Но не такой уж невыполнимой. И если уж они действительно заведут общение, то Сиэль обязательно скажет ему про пса. Такой шанс поиздеваться пропускать нельзя. И всё же, мысль о друзьях из школы оставалась какой-то чересчур фантастической, поэтому была отложена куда-то далеко, «в долгий ящик». Чтобы не мешалась. Сиэля смущает в этой ситуации только одно обстоятельство, образ этого человека предстал в таком странном ключе. В самых откровенных, философских мыслях и думах. Туда пробралось это лицо даже без особых усилий. И чем же оно заслуживает такую участь? Фантомхайв тяжело вздыхает. Какой раз за день он задумывается об этом совершенно незнакомом человеке? Нехорошо забивать свою голову таким, в ней и без того много мыслей. Но именно в этой мысли было что-то притягательное. В последний раз оглаживая перила, Сиэль ретируется с балкона. Из гостиной доносятся звуки включённого телевизора. Было всего-то около девяти часов вечера. Фантомхайв решил, что сегодня ляжет спать пораньше. Стоит разгрузить голову.
