On the edge of insanity

Совпадения случаются только в хорошей литературе.

      Кафе располагается на набережной Невы. Одно из многих заведений, которое жило за счёт расточительных и непутёвых туристов, не знающих в этом городе ровным счётом ничего, кроме всемирно известного «Эрмитажа». Они приезжают сюда разгружать голову и отдыхать от рутины, увидеть столичные достопримечательности и почувствовать себя богатым хотя бы на несколько деньков, которые они проведут тут, в Питере, в Северной столице России. В известном городе белых ночей и разводных мостов. В городе, где день уступал по значимости ночи. Где жила заявленная интеллигенция по-соседству с неотёсанными гопниками и алкоголиками. Город контраста и искусства. Наверное, эта набережная даже отражает саму сущность Петербурга. Тёмные воды вперемешку с въедливым светом навязчивых ламп.       Люди привычно снуют по брусчатке туда-сюда, волнуясь только о том, как бы приготовить ужин из того, что имеется дома. Желательно бы вообще вспомнить, что из продуктов имеется дома. Уже вечер, довольно ясный, что удивительно для февраля в своей бесстрастной облачной и едкой манере. Можно даже разглядеть звёзды, при желании. Сегодня Питер удивляет погодой, а она, в свою очередь, повышает настроение его жителям, хоть это и заметно только по их губам, на которых изредка появляются спонтанные улыбки. Где-то в вышине уже загорелась своим белым диском луна. Она растущая, что нетрудно вычислить, зная в какую сторону должен быть повёрнут месяц. Освещённые витрины даже отсвечивают этот белый шар, отчего особенно впечатлительному человеку отражения могут показаться проводниками между нашим миром и космосом.       Впрочем, кафе, в котором сидит сейчас Сиэль, не отличалось особенными ценами, оно является такой себе отдушиной среди этой туристической вакханалии. Об этом месте знают только местные жители, оно теряется посреди популярных кафе, но удивительно стойко сохраняет свою приватность для постоянных посетителей. Тут нет известного аншлага из многочисленных иностранцев, неприятного для слуха гула и всякой ругани насчёт чего попало. В общем, этот уголок сделан местными для местных. Кафе достаточно светлое и выполненное в бежевых тонах. Сиэль даже признался, что дизайн здесь неплохой, отчего и согласился сегодня сходить сюда вместе с бабушкой. Сам он бы в жизни не выбрался в такое место, отдавая предпочтение чаю, балкону, пледу и батончику «Шока». Но юноша ценит вкус здешних десертов, явно превосходящий заводской батончик.       Они сидят за столиком у окна, выходящего прямо на набережную. Впрочем, Сиэль не заинтересован в людях. Он видел то, как они ходят тысячи раз, если не миллионы. Наблюдать за ними попросту не хочется. Он огладил ладонью бежевый диван и откинулся на его спинку, ожидая, пока придёт официант. Услышав слабую возню и шум где-то в другом конце зала, синий глаз непроизвольно обратил внимание на небольшую семью, сидящую там. Их крики доносились даже до этого уединённого уголка. Молодая семейка с грудничком на руках. Девушка и парень переругиваются между собой, чуть ли не переходя на откровенный крик. Причина ругани ясна и довольно примитивна, мужчина совершенно забросил семью ради своих друзей-алкоголиков. Популярная ситуация в это время. А девушка, конечно, тащит на себе все расходы и собирается переезжать к своей матери, где, наверняка, получит только травлю и причитания наподобие: «А я говорила тебе, говорила, что он — ублюдок! А, впрочем, сама виновата, что не удержала». Конечно, благоприятный исход возможен, но куда в меньшей степени. За барной стойкой одинокий парень заказывает «Мохито». Он не выглядит грустным, поэтому, вероятнее всего, паренёк решил попросту прогуляться по ночному городу и остаться наедине с самим собой. Бармен — пожилой мужчина в костюме — протирает итак чистые бокалы. Среда, немного посетителей, да и делать-то нечего. Сиэль готов поспорить, что уборщица сейчас точно читает какой-нибудь бульварный роман в своей каморке. — Garon! — подзывает Клодия официанта, изящно взметнув руку вверх. Правда, лампа, висящая над их столом, шелохнулась от такого резкого жеста.       Сиэль опирается локтями о стол и скучающе кладёт подбородок на сцепленные ладони. Он уже готовится бросить знакомому официанту Артёму своё фирменное: «Как обычно», и достать очередную книгу из рюкзака, дабы скоротать время до получения заказа. Иногда, конечно, юноша заводил беседу с бабушкой, но Сиэль не любитель разговоров, а Клодия не относится к категории тех женщин, болтающих без умолку, пытаясь заполнить пустоту в голове словесным потопом, что у них не слишком-то хорошо получалось. Дальше по сценарию, приносили салат «Цезарь» и какую-нибудь пасту из арсенала в этом кафе. Впрочем, Сиэль всё ещё не понимает прелестей российских блюд, вроде вареников и пельменей, поэтому выбирает любимую и понятную пасту. А после этого идёт тирамису и полюбившийся чай с малиной. И ничего не предвещает иного развития событий. — Иди обслужи пятый столик, — разносится женский голос где-то в глубине зала. Сиэль уже тянется за книгой из рюкзака, на этот раз за немцем Ремарком, вытаскивает её и открывает нужную страницу. «Чёрный обелиск» — почти что автобиография. Всегда интересно копаться в косточках людей, узнавая подноготную. — Oui, madame! — обращается официант своим бархатный голосом уже к его бабушке. Хорошее французское произношение, но обычно эту фразу озвучивают официанты в каких-нибудь дорогих ресторанах, чтобы подчеркнуть статус заведения. Очень вычурное выражение, которым, как считал Сиэль, может пользоваться в крайней степени вульгарный официант. Юноша придерживается строгих нравов: «Не знаешь языка, значит и не говори на нём!». Либо всё, либо ничего. Фантомхайв раздражённо кривится и больше погружается в книгу, дабы отвлечься.       Уверенные мужские шаги приближают официанта к ним. Сиэль не отрывается от произведения. Размеренные вздохи находятся уже где-то над головой. — Итак, мадам, что изволите заказывать? —на удивление знакомый голос. Где-то Сиэль уже слышал этот бархатный баритон, только вот, где именно? Этот голос достаточно редкой разновидности: не хриплый, не слишком высокий или низкий, не грубый. почти что идеальный голос. Такие голоса надолго оседают в памяти так, что их не выкинешь из головы не то чтобы через несколько дней, а, возможно, даже через несколько лет. — Я возьму вареники… — «любительница русской еды» — смеётся про себя Сиэль, — с творогом, овощной салат и, пожалуй, «Наполеон» с обычным чёрным чаем, — оканчивает тираду Клодия. Юноша всё ещё успешно делает вид, что его целиком и полностью захватил сюжет литературного произведения. — Сиэль? — ожидаемый оклик. Женщина выжидающе смотрит на внука. Во взгляде можно заметить укоризну и злость за такую неучтивость к официанту. — А? Да? Что? — устраивает представление юноша, оглядывая бабушку своим большим синим глазом, всё ещё не видя лица официанта. Но в ту же минуту юноша пожалел о том, что разыграл этот спектакль.       Перед его взором стоит никто иной, как Себастьян Михаэлис. Схватиться за сердце можно только от вида доброжелательной, обворожительной улыбки на его лице. Всегда весь в чёрном, с неизменной сигаретой в руках, угрюмым лицом и нервными руками, подверженными тремору, он стоит сейчас перед Сиэлем, являясь собой и одновременно не собой. Будто бы носит очень удачную маску. Правая бровь Фантомхайва медленно ползёт вверх. Впрочем, это единственный признак удивления, который выказывает юноша. Сиэль замечает идеально чистый белый фартук, аккуратные заправленные волосы и лукавые глаза. Глаза — единственное, что не изменилось в образе холодного Михаэлиса. Они всё так же лукавы, дерзки и. красивы. Да, чёрт подери! Сиэлю стыдно признавать это, но англичанин действительно считает Себастьяна красивым. В переливах багровых тонов можно много чего увидеть. — Что ж, я полагаю, вы не знаете мои предпочтения, — бровь давно встала на место, и сейчас лицо подростка не выражает ничего, кроме равнодушия. — Макароны по-флотски, салат «Цезарь», «Тирамису» и малиновый чай, — лепечет Фантомхайв, как заученный стишок. Себастьян чиркает в блокноте заказ Сиэля и Клодии, перечисляет всё, что записал, и, получив подтверждение, отправляется на кухню летящей походкой. Даже придраться не к чему. Идеальный официант. Но как же не вяжется этот улыбчивый образ с тем Михаэлисом, которого Сиэль видел пару дней тому назад.       Синеглазый ещё секунду смотрит Себастьяну вслед, делая только ему известные выводы. Да уж, не Северная столица, а большая деревня. Сказать, что Сиэль не ожидал увидеть Михаэлиса в таком месте — кощунство. Конечно, Сиэль перебирает все варианты, какие только возможно, в отношении любого человека. Анализ ситуации даёт неоспоримое преимущество перед анализируемым. Аналитика — важнейшая часть мысли. Этому учили те же шахматы, в которых Сиэль преуспевает. Но всё же вероятнее было бы увидеть Михаэлиса не как улыбающегося официанта кафе, а как одного из участников уличной банды. — Ты его знаешь? — интересуется бабушка где-то справа. Сиэль сразу же встряхивается, будто бы его током ударяет. Юноша быстро поворачивается к родственнице. От неё не скрылось, что внук сделал это чересчур дёргано и резко. В то время как в голове Фантомхайва возникает мысль о том, что правда — лучшее нападение. — Да, знаю. Мы учимся в одной школе, — констатирует Сиэль, откладывая книгу в рюкзак, ибо прекрасно понимает, что чтение переносится до прихода домой. Ближайшей перспективой на будущее является выдержать уже начавшийся допрос. — Ну и как вы с ним подружились?       «О, Всевышний!» — пронеслось в голове Фантомхайва. Клодия всегда склонна всё преувеличивать, особенно, если дело касается Сиэля. Для неё фраза «учимся в одной школе» равносильна фразе «мы знакомы и хорошо общаемся с первого класса». Женщины зачастую всё утрируют. Иногда даже больше, чем нужно. Возможно, это связано с их эмоциональностью. Юноша не хотел об этом даже задумываться.       Он тяжело вздыхает и выдаёт: — Честное слово! Он попал в какую-то передрягу, вся школа на ушах стояла. Я услышал. Ты чересчур преувеличиваешь, — отрешённо отмечает Фантомхайв, смотря, как новые снежинки падают на землю, закрывая её белоснежным хрупким одеялом. Оно скоро вновь растает. Сиэль часто скучает по загородным сугробам, где можно вдоволь насладиться всеми прелестями зимы.       Что-то неожиданно звенит противным рингтоном в кармане у женщины. К счастью, это был телефон. Впервые Сиэль так радуется звону этой неприятной мелодии. Значит, на этом его допрос заканчивается. Намётанный глаз улавливает название контакта «Зинаида». В голове сразу же предстал образ соседки. Полная женщина средних лет, готовая до бесконечности жаловаться на боль в какой-то из частей своего дряхлого тела и просить соль. Причём каждый раз по разной причине. Как только она умудряется их придумывать? Клодия тоже не питает любви к этой женщине, но сохранять хорошие отношения с соседями приходится волей-неволей. Именно поэтому обычно Фантомхайв бурно восклицает «Зина, здравствуй!». Сколько наигранной радости в этой фразе. Клодии дорога прямиком в театр с такими данными. Хотя, вряд ли сейчас заведения нуждаются в актёрах. Таких творческих и бродячих комедиантов по улицам ходит видимо-невидимо. Впрочем, иногда можно даже отметить, что играют они на музыкальных инструментах далеко не плохо.       Салат принесли через десять минут. Себастьян принёс. Со всей официантской галантностью он раскладывает на столе приборы и тарелки с аппетитными блюдами на них. Как будто официантом родился. И уже с пелёнок подаёт блюда на столы богатых дядь. Прислуга от Бога, в которого Сиэль не верил. А, может, от Сатаны? Вряд ли ангелы такие же черноволосые, а на губах у них играет порой злорадная усмешка. Тут уж скорее подойдёт прозвище «демонёнок». Хотя, нет, и оно тоже будет звучать как-то слишком. по-детски. «Демон. Вот это звучит куда лучше» — проносится мысль в голове Фантомхайва.       Голубоглазый приступает к трапезе. Вилка и нож легко ложатся в тонкие ладони, и Сиэль приступает к еде с присущими ему манерами. Это была ещё одна черта, которую голубоглазый теплит и сохраняет в себе. Английский этикет славится на весь мир, причём очень даже заслуженно. Англичане всегда опрятны, вежливы, зачастую получают прекрасное образование. Одним словом, аристократы. Да, наверное, у этой нации манеры были в крови.       И Сиэль цепляется за эту частичку родины. Маленькую, совершенно незначительную, но приятную мелочь, которую далеко не каждый способен оценить. И Фантомхайву даже льстит наличие этой детали. Во время его пятилетней жизни в России юноша не встретил человека, который бы знал об этикетке столько же, сколько знает он. Юноша вообще редко встречает людей умнее его. И Сиэль понимает, что порой он зазнаётся. Думает, что умнее всех.       Похвала может вскружить голову, особенно когда её чересчур много. Фантомхайв — один из лучших учеников в городе. Ему справедливо выплачивают какие-то там гранты от мэра. Учителя нарадоваться не могут на такого ученика.       Иногда в крови юноши зажигается детство. Сначала робким, несильным огоньком, а после — величественным пламенем. А голос Михаэля в голове подначивает в такие моменты, даёт стимул на новые капризы. Вряд ли эти приступы кто-то замечает так же яро, как их хозяин. Наверняка, для окружающих они выглядят, как простые перепады настроения из-за пубертатного периода. Но юноша не восприимчив ко многим речам. Его слишком мало хвалили в детстве. А Михаэль в голове попросту смеётся над ним, грозясь разорвать сознание своим заливистым смехом.       Сиэль не любит этого признавать, но его руки слишком часто дрожат, пульс зашкаливает, а сам юноша задыхается в приступе астмы минимум раз в неделю. Ингалятор спасает, а Сиэль научился его везде и всегда держать при себе. Юноша вновь наматывает на вилку макароны по-флотски. Настоящее питерское блюдо и удивительно вкусное. Сиэль одобряет его в этом ресторане, но вот бабушкин вариант юноше претит. Тарелка вскоре опустевает. Юноша ясно показывает, что трапеза закончена, кладя вилки на тарелку так, чтобы они это показали. Он сделал это не думая, руководствуясь странными выработанными привычками. Сиэль уже собирается подзывать официанта, но это не требуется.       Силуэт с удивительно ровной осанкой и смольными волосами забирает тарелку, даже ничего не спрашивая. Знает, что значит такое расположение приборов. Ни разу за всё то время, которое Фантомхайв провёл в этом кафе, официант не знал правильное расположение приборов. Себастьян удивляет своим вниманием к мелочам. И тут Сиэль вновь проводит аналогию: они похожи даже этим самым вниманием к мелочам. Совершенно разные, но в то же время одинаковые. Все люди одинаково похожи и одинаково различны. — Счёт, пожалуйста, — говорит женщина напротив, вытирая руки принесённой салфеткой. — Сию минуту, — Себастьян снова невесомо ступает от их столика к кассовому аппарату. Он загораживает своей стройной фигурой часть стеллажа, где лежат хрустальные бокалы. Наверняка, их трудно протирать и легко разбить. Но Сиэль уверен, что с этой работой Себастьян справляется прекрасно, если смотреть даже на идеально начищенные тарелки и приборы, которые брюнет раскладывал с особым трепетом.       «Он стал бы идеальным слугой, — вполне ожидаемая мысль в голове юноши. — Слоном, ну, или ладьёй, если постарается». Фантомхайв имеет привычку сравнивать всё с шахматной доской. Возможности, что этот человек может стать верной королевой подле неподвижного короля, не возникает. Сиэль ценит себя высоко, знает себе цену, причём очень даже недешёвую. Фантомхайв понимает и находит свои слабые стороны в любом занятии. Он знает, когда ему стоит перепроверить то же сочинение по литературе и понимает, когда может с уверенностью класть листок с контрольной работой на учительский стол. Юноша знает, где его мнение точно будет воспринято, а где его лишь растопчут ногами. Понимание себя и своих целей даёт способность понимать и других людей, манипулировать ими.       Фантомхайв давит ангельской улыбкой. Он приказывает делать что-то, не приказывая. Сиэль знал, что его отец был прекрасным манипулятором и думал, что ему это не передалось. Что ж, он ошибался. Неожиданная способность, оказавшаяся кладом в недрах сознания. Хоть что-то отец оставил после себя, помимо перстня и некоторых бумаг. «Думаешь, станешь умнее меня?» — снова этот знакомый голос. Снова он врывается в пучину мыслей и разрезает её, словно ножницы атласную ленту. И стены сознания рушатся, словно нитки, выпадающие из куска ткани. Пусть не сразу, пусть медленно, но процесс запущен. И снова воспоминания накрывают с головой. Странные отрывки, моменты, на которых невозможно сфокусироваться, сменяют друг друга с немыслимой скоростью. На секунду Фантомхайв даже выпячивает глаза и чуть прикрывает рот, будто вот-вот готов вырвать весь ужин.       Но в тот же момент отпускает. И юноша рад, что этой странной перемены никто не заметил. Сиэль глубоко вдыхает и выдыхает, заранее предотвращая ещё не начавшийся приступ. Голубоглазый хотел бы оставаться в забытье. Не помнить ничего из того, что произошло. Не помнить и назойливого близнеца, который то и дело разглагольствует в его голове. Иногда навязчивые воспоминания становятся похожи на расстройства психики. Сиэль часто задумывается об этом. С потом вспоминает, что он пережил. И кивает сам себе, мол, ничего не случилось.       Юноша откидывается на спинку дивана. Себастьян такими же неслышными шагами несёт счёт. Он кладёт его на стол с профессиональной улыбкой, настолько искренней, дружелюбной и приветливой. Но она вовсе не кажется противоестественной. Скорее всего, она, напротив, привлекает и уводит куда-то далеко от серой действительности. Удивительная улыбка, которую нельзя было сравнить ни с чем другим. Не искренняя, но и не выглядевшая наигранно.       Клодия кладёт несколько купюр в поданную книжечку и своими аккуратными женскими пальцами закрывает её. Подзывает Себастьяна. Благодарит его за обслуживание и оставляет чаевые. Причём неплохие. Сиэль наблюдает за этой сценой молча, предпочитая не встревать. Теперь Сиэлю всенепременно требовалось узнать, что же такое движет этим человеком, и почему он готов легко менять безразличность выражения лица и интонацию в голосе на бархатные и дружелюбные улыбки.       Сиэль начинает понимать, что этот человек занимает слишком большое место в его мыслях. Юноша натягивается кожаные перчатки. «И почему такое случается?». Набрасывает рюкзак на плечо и передёргивает ими. «Наверное, это из-за того, что со мной давно никто не разговаривал из ровесников. Слишком сильное впечатление», — сбрасывает юноша заинтересованность на простое удивление, хотя сам прекрасно понимает, что не позволяет лёгким задачам задерживаться в голове. А Себастьян был сложным и непонятным.       Себастьян — своеобразная загадка, отвлекающая от мыслей. Юноша смотрит на то, как родственница напротив завязывает длинный серый шарф на шее. Как Клодия накидывает пальто на острые, буквально высеченные из камня, плечи. Как оправляет воротник, приподнимая его. Как тонкими пальцами хватается за ремешки сумки. Почему-то эти движения кажутся какими-то неправильными и чужими. Они слишком торопливые и резкие. Как и у всех женщин, впрочем. Эти создания всегда куда-то торопятся, бегут, летят.       Им всегда мало. Женщины отличаются не только умением ловить момент, но и умением торопить его, упускать долгожданное мгновение. Наверное, именно поэтому у Сиэля не было девушки. Нет, были у Фантомхайва на примете несколько особ, но. настолько недальновидных и глупых, но зато болтливых. Просидев в их обществе пять минут, Сиэль начинает сходить с ума, выпадать из мира, а мигрень появляться. Конечно, далеко не все женщины такие. Клодия явный тому пример. Но даже в её движениях остались нотки юности. Давней и почти что забытой головой, пусть, и не движениями.       Сиэль и Клодия выходят из ресторана. На набережной всё так же людно, снег уже не идёт. Он лишь только заставляет блестеть листовую и липнет к подошвам прохожих, считая их своей могилой. Интересно, насколько у бабочек долгая жизнь? Он убирает руки в карманы и поднимает голову, смотря прямо-таки в тёмно-синее небо. Там своим серпом светил месяц. Вокруг него редкими точками рассыпались звёзды, а иногда картину дополняли даже мелькающие огни самолётов вокруг. Небо величественно, необъятно, могущественно. Что вообще может быть сильнее неба? Даже человек не мог ему ничего противопоставить.       Такое далёкое и такое непостижимое небо настолько манит людей, что они даже выдумали легенду о том, что после смерти они не разлагаются в земле, а уходят туда, на возвышение неба. Место неверия в ужасы, земные ненастья, ложь, кровь и людскую жестокость. Ах, как же это глупо — мечтать о воплощении своих откровенных мечт уже на смертном одре. Они были у тебя в голове всю жизнь, так почему же ты вспоминаешь о них только сейчас? Почему ты потратил всю свою жизнь на эту игру в хорошего, порядочного гражданина?       Живи, чёрт подери! Превращай свои мечты в цели, думай о планах. Сиэль прекрасно знает, чего хочет от жизни. Он уверен в себе, в своих силах, в беспрестанно работающем разуме. Он уверен в себе, как никто другой. И, кажется, что эту уверенность ничем не всполошить и не пошатнуть. И кто только дал этому высокомерному мальцу право на такую уверенность? Да, этим вопросом задавались все люди, которые только увидели Фантомхайва. А мальчик всего лишь умело скрывал слабость.

***

— С возвращением, Граф Фантомхайв, — проговорила пожилая женщина. Она была шикарно одета в наряд Викторианской эпохи. Платье, расшитое драгоценными камнями и бесспорно серебряными нитями, переливалось на утреннем солнце, что щедро покрывало своими лучами всех присутствующих в зале. В тот день оно светило удивительно ярко для Лондона, будто бы само благословение снизошло на город.       Женщина наклонилась и бережно опустила мальчику на хрупкие ключицы тяжёлый предмет из драгоценного металла — ожерелье, доказывающие благородный титул. Ожерелье, отныне ставшее владением графа. Дорогой предмет с несколькими камнями сверкал и переливался, будто бы нежился в лучах солнца. Ему явно было комфортно на гордо расправленных юношеских плечах. Ожерелью выделили, безоговорочно, прекрасное пристанище.       Юноша опустился на одно колено, коснувшись оголённым коленом мягкого красного ковра. Стоило отметить, что он чист, словно душа младенца. Вычистили специально для торжественной церемонии — возвращение цепного пса Её Величества. Удивительным образом выживший юный граф. На него смотрели глубоко открытыми глазами, поражаясь властной и твёрдой, но в то же время лёгкой и аристократической походке. Будто бы он всю жизнь так ходил.       Бледные тонкие губы касаются дряхлой, старческой кожи на руке Королевы. Она пахла приторно-сладко, но даже сквозь навязчивый запах духов можно было различить нотки дорогого иностранного чая. Сорт Сиэль определить не смог. Он улыбнулся отрешённо, мимолётно и незаметно. Ему понравилась вся церемония в честь его нового звания. Столько высокопоставленных лиц смотрели только на Фантомхайва и восхищались им. — Я клянусь, Ваше Высочество, — вкрадчивым голосом начал Фантомхайв произносить заветные слова. Он уже принёс клятву в служение королеве. Но теперь должен был сказать ещё одну, — клянусь быть Вашим оружием, Вашими глазами и руками. Я клянусь быть Цепным псом Её Величества, — несколько секунд, но такие важные слова. Особенная честь Фантомхайвов, только их, родовая клятва. — Надеюсь, ты не дашь мне причин сомневаться в твоих словах, мой мальчик, — у королевы был бархатный, добрый голос, как и полагается любому порядочным правителю. Она покровительствующие положила руку на сизые волосы Сиэля. — Ни в коем случае, Ваше Высочество, — граф смело смотрит Виктории в глаза без толики стеснения. Теперь он это может. Теперь ему часто придётся это делать. Вопреки всем не утешающим надеждам родителей, он перенял титул цепного пса. Вопреки слабому здоровью, он выжил.       Сиэлю часто казалось, что он живёт вопреки законам природы. Слишком слабый, но с огромной, непомерной для двенадцатилетнего мальчика, властью в руках. Он прекрасно управлял людьми, но никогда не выполнил бы их физический труд. Начальник, который не знал, как живётся в шкуре подчинённого, есть плохой начальник? Нет, у Сиэля работники получали достаточно денег на пропитания для себя и семьи. Им хватало.       Но мальчику было на это наплевать. Всего лишь способ заработать деньги. Всего лишь шаг на пути к осуществлению великой цели — месть. Месть за свою семью, за род Фантомхайвов. и, пожалуй, за себя, в том числе. Сиэль мечтал отомстить всем обидчикам, собственноручно перерезать, застрелить или похоронить в языках пламени. А пока у него была возможность истреблять обидчиков королевы, он знал на ком выместить свой гнев.

***

— Теперь вы официально получили титул графа. Статус, наследство, прелестная невеста. Теперь всё это ваше, — Себастьян говорил тихо, вкрадчиво. одним словом: убедительно. Ни один человек не смог бы повторить такую правильную обезоруживающую интонацию. Ещё несколько слов в подобной манере, и вот завидная душа уже растворяется в нём, словно никогда не существовала. А сам демон скоро вернётся в преисподнюю. Сытый и довольный своим краткосрочным пребыванием в людской вакханалии. — Как вы считаете? Может, вам стоит отбросить прочь такие глупые помыслы, как месть и жить в счастье. в таком счастье? — мужчина улыбнулся, обнаружив два острых, но аккуратных клыка. Он знал наперёд, как развернутся события. Его господин подумает с минуту и согласится. Прислуживание капризному мальчишке закончится, как будто бы его никогда не было.       Мерное постукивание каблуков чёрных туфель разрезало тишину светлого коридора. Справа были окна, накрытые тяжёлыми старыми и до ужаса дорогими габардинами. Через участки, не покрытые тканевые навесами, бился дневной сильный и прыткий свет. Высокие своды дворцового коридора были рады лучам, они удивлялись такому соседству. Становились дружелюбными и гостеприимными, сбрасывали оковы напускной солидности. Коридоры и солнечные лучи не были друзьями, скорее, союзниками. Одни наслаждались присутствием других, а вторым было на руку, что на них обратили внимание.       Мальчик сложил две руки за спиной, заключив правое запястье в тонкой, хрупкой левой ладони. Голова графа была поднята высоко, а осанка непревзойдённо пряма. Мантия колыхалась от торопливых шагов юноши, он стремился скорее попасть домой. Шумные мероприятия не его «конёк». Он предпочёл бы распивать чаи дома, нежели на шумных балах. Тем более, что дома напиток вкуснее и всегда соответствовал придирчивому вкусу хозяина поместья.       Услышав слова дворецкого, мальчик остановился. Что за немыслимая глупость? Неужели он похож на человека, который бросит свою цель ради денег? Неужели он похож на моралиста, для которого продолжение рода играет ключевую роль? Его дворецкий и взаправду считает, что его хозяин мог соврать тогда в подвале? Что он не думал, когда заключал договор? Вздор! Сущий вздор! Впрочем, мотив демона можно понять, смотря в саму сущность этого существа. Оно хотело поглотить его без остатка, насытится всеми фибрами души мальца. И, вообще, было бы довольно странно, если бы демон не хотел заполучить душу своего хозяина. Но не так же нагло! И не так же скоро! — Да, звучит заманчиво… — тихий, но твёрдый шёпот, в котором нет и намёка на задумчивость. Создавалось впечатление, будто Фантомхайв знает. Будто бы знал, что «приручённый» демон скажет это. Уверенность, с которой Сиэль ответил дворецкому даже завидна. Мальчик резко оборачивается на пятках, что даже мантия взметнулась вверх. Синий глаз мог бы прожечь дыру, возможно, будь человек на это способен, Сиэль это и сделал бы. Быстрым взглядом граф окинул наряд его слуги. Обольстительно улыбающейся волк в овечьей шкуре. В юношеском взоре Сиэля навсегда поселилась печаль, горечь и жажда. Сумасшедшая жажда мести, за которой мальчик будет гнаться, хватать её за удаляющийся хвост и крепко удерживать в ладони. Тогда Сиэль впервые посчитал своего дворецкого идиотом. — Но… — Черноволосый поднял руку в жесте с оттенком усмирения, видимо, это «но» прозвучало слишком громко или. вызывающе? «Глупо. Ужасающе глупо меня усмирять». — Я возвращался сюда не за тем, чтобы добиться счастья. Я вернулся, чтобы сражаться, — юноша говорил спокойно, но не той интонацией, которая указывала на душевное умиротворение. С интонацией нарастающей злости. Злости, которую всё время усмиряли кнутом. Аристократу не пристало показывать свои эмоции. Только малую их часть, если понадобится. Сейчас был как раз такой случай. — Я вернулся, чтобы сражаться. После того, как я получил этот титул — граф Сиэль Фантомхайв, нет другого пути, кроме как вперёд, — тонкие пальцы сжались в кулак. На одном из них, пока что на большом пальце, сиял сиреневый перстень, переливающийся в лучах утреннего солнца. Видимо, ему они тоже нравились. — Я поставлю на кон всё. И зло, что сейчас треплет моё имя в своей пасти — тому доказательство, но я определённо достигну своей цели, — нет, эти слова не являлись бравадой. Всего-навсего сухой констатацией общеизвестного факта, приправленной яростью. Мальчик увидел, как узкие глаза демона широко распахнулись, но не стал комментировать это. 《 Ах. Он без малейшего колебания повернулся спиной к свету. 》Фантомхайв обернулся спиной к демону, намереваясь пойти вперёд.

《 Эта фигурка, даже записываясь в должники к первозданному хаосу, подойдёт к нему гордой поступью 》

Сиэль отошёл на несколько шагов и остановился. Он думал над тем, стоило ли озвучивать свои мысли.

《 Как это до крика величественно и донельзя скудоумно. 》

Сиэль решил. — Это приказ, Себастьян. Ты будешь щитом в моих руках, — мальчик вновь резко развернулся. Одежды и волосы взметнулись вверх. Для полной картины не хватало, наверное, только меча, переливающегося в солнечных лучах. Именно тогда Сиэль принял бы облик настоящего принца. В синем глазе снова отражается небывалая уверенность для двенадцатилетнего мальчика. Он умел приказывать. Маленький граф смотрел на мир со слишком высокого пьедестала опыта, который тот получил за свою недолгую жизнь. — И добудешь мне победу! — Сиэль выкрикнул это, будто бы хотел, чтобы такие слова услышал каждый. На лбу едва выступила испарина от напряжения. — Да, мой Лорд, — мужчина опускается на одно колено. Почтительный жест, переполненный смирения и покорности. Настоящий дворецкий, опустившийся перед своим единственным и непревзойдённым хозяином на колено. Отдавший всего себя, свою сущность, свою душу и тело своему господину. Но это пока что. Только пару лет продлится эта смиренность, а после у Себастьяна будет прекрасный шанс взять, съесть и, наконец, насытиться душой своего господина. Эту прекрасную, утончённую, но сильную и классную душу. Нервная, длинная рука взяла малую и изящную в свою. Кисть была облачена в перчатку, но даже через неё чувствовался запах чая, поселившийся на этих запястьях. — Я обязательно украшу вашу голову венцом победы, — обещание, нет, клятва, а, ещё вернее, обет выполнить приказ своего единственного господина. И Михаэлис не имел права ослушаться.

《 Когда шипы отчаяния, которыми будет украшен ваш венец, вонзятся в плоть… Ваша душа, без всяких сомнений, будет дьявольски хороша на вкус 》

***

      Сиэль тяжело дышит. Слегка пухлые губы сжимаются и разбиваются в попытке схватить побольше воздуха, будто бы делают это в последний раз. Грудь, которую по ощущениям мальчика сдавливают тиски, поднимается и опускается с завидно большой скоростью. В горле стоит ком, перекрывающий дыхание и не дающий кислороду попасть в лёгкие. Вдохи становятся несообразно тяжёлым делом. Словно это совершенно неестественно для человеческого организма. И дыхание вообще есть неудавшийся эксперимент какого-то дурака. Юноше стало тесно в своей же груди. Воздух, больше воздуха!       И, всё же, такая ситуация происходит не в первый и не в последний раз. Сиэль вполне приспособлен действовать в таких ситуациях спокойно и не пугаться, сохраняя рассудок. Правое запястье судорожно хватает ингалятор, стоящий на полке. Тонкие пальцы обвивают пузырёк и спешно подносят к горлу. Нажатие на кнопку. Шипящий звук. Препарат смачивает горло и будто открывает дорогу воздуху. Вздохи становятся менее судорожными, и Фантомхайв снова откидывает сизую макушку на подушку.       Приступ всё же случился. Правую руку юноша кладёт на живот, а левую — на подушку, поднимает колени. За окном ещё темно, видно, сейчас не больше шести утра. Странный сон. Ещё с этим странным человеком. Себастьяном. Хоть рисуй его портрет и рви на тысячи мелких кусочков, чтобы забыть. Он лезет в голову бесцеремонно и навязчиво. Он обустраивается там в своих чертогах и не хочет выходить. Да разве… Разве Фантомхайв позволит такому случиться? И, тем более, даже во сне повелевал своим слугой именно Сиэль, а не наоборот. Это глупо — олицетворяет сны, безусловно. Но что ещё могло прийти в голову в полшестого утра?       Слишком рано, чтобы куда-то идти и слишком поздно, чтобы продолжить спать. Самым рациональным решением сейчас было пойти и заварить себе крепкого чёрного кофе, который взбодрит и расставит мысли по полочкам без лишней мороки и страданий. Сегодня Сиэль предпочтёт чаю кофе. Сегодня особенный день, начавшийся со странного сна и приступа астмы. Да уж, сегодня Сиэлю слишком везёт на происшествия.       Юноша поднимается с постели и надевает старые тапочки на холодные ступни. Лёгкие, почти неслышные шаги пересекают комнату. Юноша похож на призрака в своей огромной белой футболке и с ярким синим глазом, словно прожектором, освещающим путь. Зелёные обои кажутся тёмными лесами в темноте. Такими живыми. По ним прыгают тени, словно по истинно своей территории. Они ничего и никого не боятся, они знают свою силу, но тени так же скрытны и неведомы. Что ж, они с Фантомхайвом даже чем-то похожи.       Бледная рука толкает дверь, и юноша оказывается в гостиной. Он быстро пересекает эту комнату с сервантами и стеллажами. Сиэль направляется к кухне. Хотелось есть и взбодриться. Был бы у них в домике алкоголь, синеглазый налил бы себе парочку рюмок. Уж больно хотелось успокоить сознание, волны которого отчаянно бушуют. Сиэль входит в кухню через открытую бетонную арку. Маленькая комнатка. Узкая. Шкафы на одной стене. И окно, через которое просачивается лучи какого-то непонятного света. Было неясно, откуда он взялся. Рука юноши задевает выключатель и хочет нажать на кнопку. Но в следующий момент мозг останавливает это движение. Не хочется нарушать эту атмосферу. Она слишком притягательна, таинственна и. восхитительна.       Да, именно так. Было приятно находится в успокаивающей темноте комнаты. Мальчик подошёл к чайнику, шлёпая по паркету в своих тапочках. Он достаёт кофе из верхнего ящика и какую-то кружку, из которой пил воду накануне. Львиная доза напитка — две с половиной ложки коричневых крупинок. Чайник вскипает и оповещает характерным щелчком. Сиэль заливает кипятком своё пойло, боясь, чтобы сердце после него не выскочило. Ах, юношеский максимализм и адреналин в крови. Бледные запястья подносят кружку к губам и делают отрезвляющий глоток. Глаза будто бы раскрываются. Оказывается, кофе не так уж и плох.       Юноша оборачивается спиной к столешнице и опирается на неё поясницей. Он поправляет надоедливую чёлку левой рукой. Элегантный и даже соблазнительный жест. Синий глаз оборачивается к окну. В нём он видит расплывчатое, смутное отражение самого себя. Именно такой Сиэль внутри. Неуверенность в своих физических силах, будто бы полностью кроящаяся за умственными способностями. Желание убежать из этой проблемной страны вместо того, чтобы помочь ей. Морализм? Так и есть. Но, наверняка, так и сделали бы порядочные люди. Но Сиэль не был порядочным. А самое главное, что открылось за этим отражением, была душа его брата, неотступно следовавшая за младшим и мешающая ему жить. А теперь ещё и одна черноволосая голова свалилась прямо на точёные, хрупкие плечи. И что же их связывает, кроме дурацких королевских снов, после которых появляются приступы астмы? Ни-че-го.       Они из разных каст. Из разных категорий. Одному не суждено быть рядом с другим. Не в жизни. Оба это понимали, и оба пытались этого избегать. Ещё один глоток кофе обжёг горло. Не хватало только сигареты. 《 Будешь ещё и курить, братец? 》       Сиэль мотает головой, прогоняя надоедливое видение. Когда он уже оставит младшего в покое?