Глава 7. — Считай меня анархистом.
28 сентября 2020 г., 08:00
Примечания:
Зажигалки — Нервы
Сострадание есть высочайшая форма человеческого существования.
— И за какие такие заслуги мне всё это добро? — Себастьян поворачивает голову в сторону Фантомхайва, вышагивающего рядом свой медленный и тихий марш. Он явно уставший, не хочет ни о чём говорить, и, о всевышний, даже не отпускает своих оскорбительных шуток в школьном коридоре. Сизые волосы мягко покачиваются в такт ходьбы юноши; изящные пальцы расположились на лямке известного чёрного рюкзака, а глаза закрыты, словно он совершенно не заботится о том, что в него может кто-то врезаться, к примеру, спешащий младшеклассник. Фантомхайв явно не выспался этой ночью и не пытается скрыть очевидный недосып. Михаэлис трясёт листами в руках. Обычная контрольная по немецкому, которую он не сдал. А должен был, — Зачем ты её за меня сделал? Вернее. как достал задания? — Ммм… — Сиэль недовольно мычит на собеседника, будто бы отсутствие его слов способно приглушить звуки в коридоре. — Это всё берут из элементарных сборников, которые стоят на виду в шкафу. Несложно понять, что вы должны проходить в середине полугодия, — как будто нечто само собой разумеющееся говорит Фантомхайв. Он сам не ожидал от себя такого рвения помочь знакомому. Впрочем, это не сложно было сделать. Сейчас же губы расплываются в насмешливой улыбке, а глаза наблюдают за чужими, которые дотошно вчитываются в текст. Он что, сомневается? — Я изучаю языки с раннего детства… — оповещает Сиэль, — можешь, конечно, проверить, но не думаю, что ты что-то поймёшь. — Фантомхайв тянет руки и спину к потолку, разминаясь. Три урока отсидел всё-таки, только успевая бегать от кабинета к кабинету с осанкой типа «мягкий знак». —Auto fuhr fü…¹ — Себастьян быстро сдался, запнувшись на «u» с двумя трема. Он не помнил как читается эта буква. Уроки в седьмом классе прошли зря. А, может, эти точки вообще не меняют звук? Да уж, произношение у парня хромает на обе ноги. Сиэль смотрит на знакомого со смешинками в глазах. Н-да уж, за столько лет изучения языка можно было и запомнить, как читается «ü». Фантомхайву следовало бы вспомнить, что Себастьян присутствует на уроках редко. А вот когда вопрос зашёл о не аттестации, то Михаэлис стал заявляться в школу ежедневно, пусть и не на все уроки. — Так зачем ты это сделал? — Мне было нечем заняться, — Сиэль, опустивший руки, пожимает плечами. Конечно, он мог благополучно забыть о жалобе Михаэлиса на неспособность сдать контрольные. Но, раз есть время, Фантомхайв помог. Сам не понимая почему. Просто захотелось. Такие странные, чуждые и совершенно человеческие желания ему не присущи и остаются таковыми. Что ж, в Михаэлисе находится всё больше исключений из правил. — Приготовишь шпоры и незаметно спишешь. Она не будет сильно придираться, — юноша вспоминает свою классную руководительницу, которая и преподаёт у Михаэлиса немецкий. — Да. хорошо, — Михаэлис, конечно, представлял примерные умственные способности своего друга, но не думал, что они настолько выходят за рамки положенного в десятом классе. А ведь контрольная за одиннадцатый. Да и чувствуется в почерке некоторая лёгкость и непринуждённость. — Ты ведь её недолго делал? — спрашивает интересующий вопрос Себастьян прямо в упор. — Минут двадцать. Больше времени ушло на то, чтобы сделать почерк понятным, — Сиэль вновь сильно жмурит глаза. Они казались двумя тяжёлыми камнями, которые юноша вынужден таскать на себе. Бессонница —отвратительная вещь, с которой сложно бороться. Она подкрадывается незаметно и начинает с малого. А позже уже скользит своими щупальцами по уставшему телу, щёлкает ими, будит жертву, забывая про разум. В голове будто витает дымка, из-за которой даже не понимаешь, что происходит. Безумно коварное вмешательство, согласитесь? Испытывать это на себе постоянно просто невозможно. О, но это ещё цветочки! Ведь она любит посылать мерзкие, кровавые, склизкие картинки в разум, заполняя его кошмарами, смертями и насилием. Дурные сны, ужасы, расплывчатые образы и трагедии. Представьте обширности владений бессонницы! Она и до Фантомхайва добралась и порядком освоилась. — Почему ты всё ещё в десятом классе? Закончил бы школу экстерном и всё. Что штаны просиживать? — Себастьян задаёт интересующие вопросы, заранее зная, что они могут не получить ответов, ведь характер Сиэля стоит ещё вытерпеть… Никогда не понимаешь, что у него на уме. Но тем мальчик и прекрасен. Своей загадочностью, таинственностью и долей сумасшествия, но в то же время сдержанностью и гордостью, он влечёт к себе людей, словно волков на аппетитных овец из стада зажиточного крестьянина. — Мне, конечно, есть куда торопиться, но до совершеннолетия я связан по рукам и ногам, — пробалтывается Сиэль о своих истинных намерениях на будущее. За эти две недели, что они общаются, никто и словом не обмолвился о планах на будущее или же, напротив, о своём прошлом, о перенесённом, о том, что лежит на душе невыносимым грузом. Но, как ни странно, общество сверстника, с которым можно поговорить на отрешённые темы сглаживает картинку печального настоящего. Единственные знания друг о друге, которыми они располагают это: имя, фамилия, класс и места, где любят бывать. Не более. И Сиэль сдаётся в оковы неглубокого ранения первым. Неосознанно даёт Себастьяну в руки нож и поворачивается спиной. — Ты о чём? — черноволосый не вскидывает брови, не выказывает должной заинтересованности. Просто рядовой вопрос о непонятных словах знакомого. Себастьян знал, что Фантомхайв не отличается подобными неясным высказываниями. Его знакомый обычно говорит с присущей расстановкой и чёткостью: быстро и по делу, в отличие от сверстников, любящих предавать философскую и одухотворённую природу, ничего о ней не зная. Сиэль тоже это делал. Но не так, как остальные. С хладнокровием и не присущей в таких делах расчётливостью. Возможно, это и есть ещё одна причина, по которой они решились быть рядом. — Да так, задумался, — Фантомхайв быстро осознаёт свою ошибку и минутную слабость. Которую он себе безбожно позволил в присутствии чужого человека. Чёртов Себастьян! Путает мысли, даже когда в голове пусто. Вытаскивает самое сокровенное из недр сознания. Как он только умудряется топить ледяную оболочку, так тщательно выстроенную за года работы? Даже сны с ним снились. Вот что значит заводить знакомства! Может, всё это делать не стоило?.. Сиэль знает, что Себастьян не станет допытываться. Ему, по большому счёту, было плевать с высокой колокольни. Фантомхайв понимает, что он для брюнета всего лишь человек, с которым можно покурить, — по крайней мере, Сиэль не смотрит осуждающим взглядом в такие моменты, а просто стоит рядом, — посмотреть на Неву, перегнувшись через перила — набережная с тем кафе является постоянным местом встречи; а самое главное, они могли молчать в обществе друг друга. Молчать, будучи в пятидесяти сантиметрах от человека, и молчать, когда сидишь в своей комнате, а дома никого нет —разные вещи. Это успокаивает распалившийся рассудок, но осадок и укор за своё же поведение оседает на дне вместе с вопросами о том, что вызвало такую раскрепощённость. — Мне нужно направо, — прощается Сиэль, поворачиваясь к двери, спиной к Себастьяну. Кабинет информатики встретит привычной теснотой и обилием техники внутри него. Не хочется идти. Хочется на волю, на свежий воздух, куда сейчас и направляется черноволосый. У Фантомхайва в очередной раз мелькает мысль сбежать с уроком. К сожалению, желанию не суждено сбыться. Он останется в этих идиотских кабинетах просиживать штаны, ради губернаторского совершенно никому не задавшегося гранта. Но это явный плюс при поступлении, — Ты уходишь после этого урока? — спрашивает юноша, нажимая на ручку двери. Последняя приоткрылась. — Да, ухожу. В тот самый ресторан, — казалось бы, так мало знакомы, но вечер в ресторане стал любимым общим моментом. Парни будто бы заново раскрылись друг для друга. При свете ламп и при звоне людских голосов. Тогда, на выходе из школы, в обволакивающей ночной темноте, что так и влечёт обе стороны: истину и ложь, невозможно говорить то, что имеешь в виду на самом деле. Так и было. Слишком много ненужных слов. Но с тех пор оба любят вечерние встречи. Слишком много немужественных вздохов. Да, ночь она такая. Одурманивающая. — Сегодня вечером на том же месте, допустим, в шесть? — тот несчастный фонарь на набережной называется «тем самым местом». Каждый раз время встречи назначается разное, в зависимости от графика подработок Себастьяна. Фантомхайва-то ничего не смущает в движениях, в отличие от скованного графиком Михаэлиса. — Да, в шесть смогу. Пойду тогда, к немчанке. Проситься на пересдачу, — карие глаза посмотрели в голубой. Красивый глаз, выразительный. Давно Себастьян не позволял себе наслаждаться подобной роскошью — чувственные глаза. У всех они исступлённые и уставшие. Что ж, и тут этот юноша стал исключением. А Себастьян всё больше смотрит на Фантомхайва. На его хрупкую, готовую вот-вот развалиться на тысячи мелких осколков фигурку, на хрустальные запястья. И не перестаёт удивляться, откуда в таких маленьких руках такая прыть и властность. «Надо будет спросить», — Михаэлис записал один пунктик в заметках в голове. — «Пусть, мне вряд ли ответят», — это уже больше похоже на усмешку. Сиэль ничего не ответил, молча провожая взглядом серую кофту вместе с чёрными брюками. Серый не шёл Михаэлису. Совершенно. Но Сиэль бы с удовольствием посмотрел, как смотрится деловой костюм на этом человеке.***
Дом, о, дом! Сколько же это место порождает ассоциаций у каждого человека, причём, у каждого они свои. Кто-то вспомнит про мамин холодец, кто-то подумает о летней окрошке, а самые активные вспомнят скрипящие качели во дворе. И для каждого это идеал, который никто не смеет осудить. Единственная вещь в мире, что имеет так много разносторонних идеалов и совершенств. Но почему-то все гонятся за большими квартирами и домами, богатством, чтобы этот дом обставить получше, побогаче. Только вот часто эти финалисты забывают о главном — уюте и комфорте. Ассоциацией Себастьяна с домом является мать. И, конечно, Майя, которая постоянно ошивается у Михаэлиса, заменяя «женскую руку» в доме. Точнее, в двух комнатах коммуналки. И сейчас Михаэлис почти что молится всевышнему, в которого не верил с самой смерти матери, чтобы этой девушки дома не оказалось. У Михаэлиса есть несколько часов на полноправный, заслуженный отдых. Парень собирался провести их за чтением конспекта Сиэля. как оказалось, контрольная состояла из пяти листов. Остальное занимали немногословные комментарии к заданиям, написанные аккуратным почерком. Сумасшедший. И как только это всё умещается в такой маленькой одноглазой голове? Впрочем, удивляться не стоит. Михаэлис знал, какой славой пользовался его знакомый. Вундеркинд. Победитель конкурсов и олимпиад. До близкого знакомства с этим человеком, брюнет считал Фантомхайва чем-то вроде местной знаменитости, что делает себе славу из-за иностранной фамилии. Вот только эти теории обломались на корню, когда Себастьян узнал, как одиноко живёт этот юноша. У него нет друзей или знакомых, вокруг него не крутятся толпы школьников. Это не в его стиле. Теперь англичанин предстаёт гордым и весьма обособленным человеком, не любящим общество. Но Михаэлис почему-то стал исключением. Себастьян отпирает входную дверь с помощью ключа, который заранее подготовил. Замок вновь щёлкает и пропускает хозяина внутрь. Хозяина ключа, а не недвижимости. Михаэлис уверен, что ему не достанется наследство, ведь их с отцом общение нельзя было назвать дружеским… Чаще всего разговоры даже перерастали в драки. Это ужасно больно, но в то же время отвратительно видеть, как собственный родитель топит себя в алкоголе. Причём в самом дешёвом, сделанным из каких-то опилок и химических элементов. Ему этого достаточно. Мотивацией работать мог бы стать тот же алкоголь. Только получше. Подороже. Черноволосый усмехается таким мыслям и стягивает с себя давно осточертевшую куртку. Сколько ей уже лет? Шесть? Семь? Куртка быстро оказывается на крючке, а ботинки аккуратно сложенными на нижней полке шкафа. Носки встречает жёсткий коврик. Только Михаэлис успевает порадоваться тишине, как её резко прерывает громкий тост, доносящийся с кухни, причём, в несколько голосов: — За здоровье! — доносится с кухни громкими восклицания. Себастьяна аж передёргивает от такого обилия мужских голосов в кухне. Соседи в такие моменты разбегались по комнатам, даже не вызывая полицию. А стоило бы. Пусть это и закончится очередной дракой-оргией, зато алкоголиков выгонят. Пусть ненадолго. Но к полиции ходить не всегда стоит. Некоторые так и засыпают на стульях и табуретках, не в силах сопротивляться количеству выпитого алкоголя. Что ж, можно понадеяться, что в этот раз обойдётся. А зайти на кухню парню надо: молодой организм надо питать, тем более, что он не ел со вчерашнего дня, пропустив завтрак. «А можно пойти в какую-нибудь забегаловку…», — думает парень, но тут же себя перебивает. — «Деньги лишние тратить». Черноволосый вновь смотрит в сторону кухни, откуда слышится шумные голоса. Нет, Себастьян просто возьмёт себе еды и уйдёт оттуда. «Никаких скандалов и нервов, пора бы к этому привыкнуть», — убеждает сам себя, зная, что это убеждение не будет исполнено. Ведь. ведь гормоны играют в крови, будоража красную жидкость. Она вступает, пузырится и шипит. В Себастьяне нет безразличия, скорее, он научился успешно скрывать трепещущую кровь, молодой запал в организме, жаждущий выхода. Всего лишь скрыть. Запереть глубоко в себе на платиновый ключик, захлопнуть пуленепробиваемую дверь, в погоне за полным контролем. За напускным безразличием кроется усталость и злость, которые старательно натягивают на себя шерстяной плед из тёмного равнодушия. А злости ведь обидно, что радость имеет права. Так первая и поразит за собою весь свет, под то же покрывало, скроет всё до последней частички и будет лишь иногда выбираться сама, когда хозяин попросит. Но усталость и злость смеются над своим хозяином. Настоящий пёс принципов и моделей, пусть, сам этого не осознающий. Себастьяну тяжело, сложно, он может скоро с хрустом сломаться, становясь подобием на прекрасную фарфоровую куклу. И вряд ли кто-то будет собирать осколки такой бесполезной вещи. Сквозь два ряда белых зубов вырывается тихий рык. Его никто не услышит. Про него никто не узнает. Но это злость своевольничает, выбирается из-под покрывала, ставшего цепью. Но Себастьян может быстро её обуздать. Глубокий вдох. Просто взять еды. О, как будто это действительно просто! Неслышно, в одних только носках, он идёт по линолеуму. Так, чтобы незаметно подобраться к этому холодильнику и взять оттуда пищу! Михаэлис подходит к порогу, как тут его замечает тот, кто до сих пор сидел спиной к входной двери, и тот, от кого внимание было нежелательнее всего получать. — О, знакомьтесь! Мой старший — Себастьян, — мужчина с отёкшим узким лицом говорит это. Парня аж взяло отвращение к собственному отцу, который вряд ли уже соображает, что говорит и как держит бутылку водки. Это у алкоголиков так, на автомате происходит, насколько Себастьян успел сделать выводы. Хотя ему стоит писать диссертацию на тему: «Влияние алкоголя на мозг и нервную систему». Признаться, знал бы парень немного больше научных терминов, занялся бы подобной работой. Михаэлиса передёргивает от одного невнятного произношения своего имени. И злость снова срывает с себя цепи, чувствуя свой момент, звёздный час, который так редко выпадает. Впрочем, во время таких пьянок только на него и можно надеяться. Себастьян накрывает эта самая праведная злость вперемешку с омерзением. Хочется крушить. Хочется бросить что-нибудь в этого несчастного, который бесчестно проживает заработанные Себастьяном деньги! А порой даже присланные из остатков пенсии бабушки и дедушки. Имел бы хотя бы отголоски совести. Но увы и ах, их не наблюдается. Именно поэтому Михаэлис решает первым делом отобрать деньги, забывая о своих планах на полное спокойствие. Да к чёрту его! — Отец, где деньги, которые я выручил. позавчера? — Михаэлис прекрасно помнит, как приносил несколько дней назад целые пятьсот рублей. Зарплату выдали. С премией за особые успехи. Правда, спина от таскания тех сотен килограммов болит до сих пор. Парень надеялся, что этого хватит минимум на три недели безбедной жизни. Собственно, и эти проекты тоже оборвались. Очередная. очередная пьянка. — Вот, сын, на столе, — даже без стеснения или какого-то угрызения совести произносит отец. Это надо же пропить деньги, заработанные кем-то другим! В голове Себастьяна мелькает мысль о том, что его загашник бесчестно обнаружен этим человеком. Он готов застонать от отчаяния из-за осознания этого факта. Снова придётся перепрятывать деньги в другое место. Только жаль, что подавляющее большинство из этих укромных уголков уже известны. Кадык на узкой шее катится сначала вверх, а после —вниз. Шумный глоток. Как же всё это. надоедает. — И что мы теперь будем есть? — Михаэлис облокачивается о дверной косяк и складывает руки на груди. В глазах сквозит презрение наперебой с напускным, гневным спокойствием, которое скоро взорвётся от малейшего прикосновения, будто шарик от иголки. И почему же нельзя хотя бы неделю прожить без этого бичёвника? И чем же он это заслужил? Какие такие грехи свершил? В глазах плещется немая ярость, слишком явная. Себастьян их прикрывает, как бы защищаясь от опьянённых, затуманенных взглядов и пустых бутылок водки. Черноволосый давно не брезгует перед подобным зрелищем убийства человеческой мысли. Почему-то на ум приходит Фантомхайв и его лицо, если бы он увидел подобную картину… — Ты отцу перечишь, щ-щенок? — диагноз черноволосый ставит сразу: потеря оригинальности. Уже третью пьянку одна и та же фраза и один и тот же «щенок». Действительно, ничего нового. Что там люди говорят про стабильность? Она прекрасна и спокойна? Врут эти люди, нагло врут, как и всегда. Стабильность тоже надо уметь различать. Черноволосый слушает гогот остальных трёх человек. Незнакомых. Трое мужчин крепкой комплекции. «А вдруг все разом накинутся?» — бежит паническая мысль в голове. Себастьян имеет силы защитить себя. Но выстоять в честной драке парень сможет только против отца, и то, благодаря своей ловкости и быстроте. Впрочем, это зависит и от степени опьянения людей, которая ещё не определена. — Считай меня анархистом, — в такие моменты Михаэлиса берёт ярость и стыд даже за себя. За то, что не в силах закончить это. За то, что не в силах даже победить в драке. «Какой же тогда смысл в существовании?», — снова задаётся вопросом, пусть, и парень понимает, что это не то, о чём нужно думать в первую очередь. Лично Себастьяну сейчас просто жизненно необходимо оказаться на необитаемом острове с коктейлем в руке. Безалкогольным. После множества подобных сцен черноволосый не переносит дурманящих напитков. Прямо-таки в голове мелькает картинка белых, пенящихся, бурлящих волн. Настоящее море, океан, имеющий сапфировый свет в своих глубинах, наверняка, задумывается о том, кем был, кем становишься и кем хочешь стать. Анархисты — борцы за свободу прав, за человека. Себастьян не придерживался этого движения, да и некогда… Но вот взгляды их вполне учитывает и уважает. Эти люди знают, что говорят и чего хотят. Грузная туша поднимается с насиженного места. Худое, костлявое тело. Ну конечно, он ведь почти ничего не ест и не пьёт, но алкоголь составляет исключение из общепринятых правил. Он хоть сам понимает, что с собой творит? Конечно, нет! Такие же тяжёлые шаги, словно земля от этих шагов прямо сейчас и затрясётся, произойдёт землетрясение, за которым последует цунами. ах, эта стихия. Могучая, стремительная, сильная стихия, уносящая с собой множество душ и жизней. Вода, как она виртуозно красива и смертоносна. Утопит, смоет, унесёт… Её явно не достоин этот пьяный идиот. Почему же вечно Себастьяну так не везёт? — Анархист он, з-значит, — заикается. Думает, как построить элементарное предложение. Михаэлис прямо-таки может себе представить дымку перед глазами отца, как он пытается найти нужный выход из алкогольного опьянения. Организм борется с одурманивающими раздражителями, но вот эго человека сопротивляется природным потребностям. Оно кричит: «Больше забытья!». Иногда парню хочется сказать отцу прямо в лицо без стеснений: «Ты скоро своё же имя забудешь, урод!». Поверьте, сколько раз Себастьян это восклицал! В порыве ярости и гнева. В очередной драке, которую разнимали соседи. Бич, он настоящий бич и ненавистный отец, который портит жизнь, даже не понимая того, что творит. Будто только ему хочется забыться, успокоиться, уйти в свой астрал и пробыть там до скончания всех этих мук! Себастьян оскаливается: — Представь себе! И что ты с этим сделаешь? — парень еле сдерживает просящийся наружу утробный рык, словно пёс, которого еле останавливает цепь. Себастьян редко отдаёт себе отчёт в подобных действиях. Это всё происходит по воле судьбы, которая распоряжается своими отпрысками, как ей угодно. Впрочем, Михаэлис верно списывает такие моменты на подростковый максимализм или недостаток равнодушия к таким вещам. Черноволосый рвётся в бой, не видя его последствий, подчиняясь неслышимому приказу. Майя однажды сказала, что в такие моменты его глаза становятся красными. Девичья чувствительность или собственноручно созданная иллюзия — Михаэлис не знает. Да и не хочет. Парню жалко младшего брата, вынужденного наблюдать подобные сцены с промежутками с неделю-две. Впрочем, это была жалость. В таком чувстве не теплится любовь и сострадание. Любить ужасно затратно и тяжело. Сострадать — ещё хуже. Этот опыт был проверен в первые года после смерти матери. Тогда мальчик много плакал, чувствовал ответственность за происходящее, что легла непомерной ношей на точёные плечики. Тогда Михаэлис боялся, волновался за каждое движение своего брата, искренне переживал… Что же осталось теперь? То, что люди величают сухим остатком. Чувство невыполненного долга, невыполненной просьбы матери, последние слова которой были «Позаботься…». Она не договорила. Лейкемия убила эту девушку за несколько лет. Это единственное, что до сих пор держит в этой квартире, привязывает к месту, койке, людям и отцу. Мать — единственная, кто была достойна его любви. Наверное, к брату он тоже проникается порой таким зыбким и рыхлым чувством, что заперто глубоко внутри. Чересчур больно терять того, кого любишь больше всего на свете, поэтому легче просто не любить. Любовь матери — стержень, на который стоит надеяться, в который Себастьян верит. Мать воспитала в своём чаде ответственность, а вот ей плоды такого учения не познать. Отдаваться приходится обязательному сыну. Кирова выводило из себя уже такое поведение. Всего несколько фраз, брошенных чисто из одного порыва, ещё не ставших полноценными заявлениями. У пьяного человека повышенная раздражительность, что Себастьян не учитывает, но прекрасно знает это — аксиома. Каждая пьянка отца в доме заканчивалась чем-то подобным. Ссора, драка… Видимо, сегодня дойдёт до рукоприкладства. — Будешь ещё отцу перечить… — в такой слабой, немощной и совершенно тощий на вид фигуре сохраняется немало прыти. Но, а как ещё объяснить то, насколько быстро мужчина замахнулся своим грязным кулаком на лицо сына. Обоим не стыдно за их отношения. Каждый считает себя правым и хочет отстоять свою позицию. Порой Михаэлис прибегает даже к дракам. Образумить, остепенить, привести в чувство. Снова сделать из отца человека, в конце концов, а не животину, копошащуюся в мусорном баке. А отец безоговорочно уверен в том, что его сын не прав. В том, что его сын бесчувственная скотина, что не понимает его переживаний о смерти матери, которая прожила с мужем порядка шести лет. И все эти шесть лет на пару с алкоголем. Врачи говорили, что такими темпами ему долго не протянуть. «Его выбор, полностью его!» — повторяет Михаэлис изо дня в день, но. упорно пытается переубедить, даже ценой своего здоровья. Несколько синяков на теле никому не вредили. Это долг, слово матери, что он не имеет права не сдержать. И отец. он ведь его родитель! Родитель, что провёл и подарил относительно счастливое детство рядом с ним. Тогда всё было по-другому. Была бы мать сейчас жива. Киров попадает точно в глаз. Себастьян сдавленно шипит, не сопротивлялась. В этом он не видит смысла. Может, простым согласием с ударом. Возможно, у мужчины даже возникнет чувство стыда за то, что он ударил незащищённого. Ну или же просто сына. На худой конец. Себастьян слышит, как пугаются дружки отца позади. Как они охают и ахают на выходку собутыльника. Вскрикивают, что не надо продолжать избиение. Себастьян мог бы постоять за себя. Но не в этом случае. Лучше потерпеть боль один раз, чем после этого жить рядом с ней ещё многие года. Очередная странная догадка, которая может помочь привести отца в чувства. Второй удар приходится под дых, выбивает воздух из лёгких. Сердце колотится, отбивает нестройный ритм, ему тесно в клетке рёбер. Теперь собутыльники начинают отталкивать трясущегося от ярости отца. Он действительно ничего не понимает. Киров продолжает кричать что-то о тряпках и мужиках. О, на что же Михаэлис надеялся! И что получил? Конечно же, ничего. Две ладони оказываются на животе, пытаясь унять боль. Корпус нагибается, дабы удобнее дышать. А сердцу так смешно. Теперь оно смеётся, постепенно снижая количество ударов. Хотя бы инфаркта не будет, на том спасибо. В первые секунды шока боль притуплена эмоциями, она совершенно не чувствуется, кажется чем-то фантомным и далёким. В эти несколько секунд кровь бьёт в голове фонтаном, заставляя слушать только свои волны и копошения, заставляет узнать, что он — живой организм, требующий внимания. Субстанция не даёт даже шанса пробиться ближе спокойным, расчётливым мыслям, отдавая незыблемое предпочтение красочным пятнам, от которых болит голова. Но и шок проходит, взгляд прояснятся, и начинается вторая стадия — боль. Она пронзает весь организм, не оставляя даже мельчайшей области, за которую не схватилась эта странная субстанция своими щупальцами. Первым под её прицел попадает подбитый глаз, на которой будто бы надавливают раскалённым металлом. Это вызывает тихий стон у парня, который он всё же не может сдержать. Себастьян хватается пятернёй за чёрные локоны, сильно оттягивает их назад в жалкой попытке притупить чувства ноющего тела. Живот прошибает электрическим разрядом во вторую очередь. Теперь и левая рука парня расположилась где-то выше почек. «И как же у пьяного хватает прыти так сильно бить?», — проносится в голове первая чёткая и ясная мысль. За этой мыслью приходит истерика, вступая в свои владения королевской походкой. Она сковывает лёгкие, перекрывает кислород, зажимает горло в свои стальные тиски и нашёптывает ужасные вещи. Это же надо было так глупо подставиться под удар! Черноволосый медленно сползает по стене. Кровь вновь заступает на караул, в голове снова только шумы и такой надоедливый писк, который действует на мозги. Сводит с ума, выпрашивая остатки чего-то живого. Предобморочное состояние всего после двух ударов. Глаза по воле хозяина приоткрываются, но перед ними тут же появляются разноцветные пятна. Да уж, не слабая рука у отца. Так ударить в голову! Впрочем, не стоит забывать, что опыт в драках не пропить. В буквальном смысле. И становится смешно. Так смешно и стыдно перед матерью, перед братом, да даже перед Майей! Они все. надеются на него, верят, смотрят и видят спасителя-избавителя от мук, который всегда принесёт продукты в дом. Они все — посторонние, по сути, люди (кроме матери, конечно), ожидания которых можно не оправдывать. А вот мама бы, верующая в честность и прямолинейность, точно бы отругала сына-протестанта, отступившегося от норм. И ему было бы стыдно даже если бы они встретились сейчас. Вот он, большой и сильный семнадцатилетний парень, которого отчитывает маленькая женщина возрастом за тридцать. Сейчас бы этой женщине было тридцать семь лет. Себастьяна рвёт на кусочки от осознания того, как в нём могла бы разочароваться мать. Все ведь разочаровались. все ведь больше не ждут от умного маленького мальчика больших результатов. Теперь есть только несгибаемый Себастьян Михаэлис, которому светит работа на заводе каких-нибудь колбасных изделий. Все возможности ушли в далёкое прошлое, а заодно с ними и мечты, и планы на будущее. И всё испортил один! Только один человек — отец! Продолжи он работать, всё сложилось бы куда лучше. Становится смешно от осознания того, насколько жизнь на самом деле собачья, так паршиво и смешно. Тонкие губы превращаются в выразительную усмешку. Так что же? Что же это всё такое? Где-то совсем рядом слышатся возгласы «Ты чё? Он же несовершеннолетний! Может полицаев вызвать, и что тогда?». А Киров, несмотря на это, рвётся в бой, бить лежащего. Михаэлис знает, что его уже не подпустят к полусознательной тушке и это успокаивало, даже убаюкивало в каком-то своём, странном смысле. Глаза медленно закрывались, наливаясь тяжёлым металлом. Больше держать их открытыми было бы попросту нереально. Хорошо провалиться в сон, в чёрную, приятную бездну обморока — лучшего, что может быть на свете — короткого сна без сновидений, во время которого можно выспаться на два-три года вперёд. Из прихожей доносится вскрик до отвращения знакомого голоса. Майя. Что-то падает на пол, разбивается и разливается. Пакет с продуктами. Снова эти её подачки и жалость. Безответная, совершенно детская любовь, никогда не перерастающая в нечто большее и значимое. Никогда не будущая чем-то исключительным. В ней попросту нет смысла. Сколь же это всё бессмысленно. «Засыпай…», — настаивает голос в голове. Себастьян просто поспит, всего несколько часов, за которые Киров даже успеет протрезветь и испугаться, что убил или серьёзно покалечил человека. Не сына. Человека. Они оба никогда не питали друг к другу чего-то более дружеского и интимного, чем простое общение, которое теперь свелось к оптимальному минимуму для обоих. Просто не хотели видеть друг друга. «Не было смысла… И нет», — заканчивает предложение внутренний голос. Он кажется голосом кого-то очень хорошо знакомого, близкого, мягкого человека. Но он более стар и бархатист, нежели юношеские интонации матери Себастьяна, которые тот никогда не забудет. Так странно слышать такой успокаивающий голос в голове…***
Разлепить глаза оказалось сложнее, чем представлял Михаэлис. Он открывает. Свет жёлтой лампы бьёт в глаза, прожигая в них дыры. Ну или же спросонья так кажется. Перед зрачками и радужками застывают разноцветные пятна различных форм и размеров, вследствие чего, голова начинает кружиться. Себастьян тут же смыкает глазницы и тихо стонет. Произвольно, инстинктивно, этот стон никто не должен был услышать по его обыкновению. За пятнами и головокружением приходит ломка и слабость во всем теле, словно оно лежит на кровати уже месяц, а не два часа с копейками. Себастьян запускает пальцы в волосы и сжимает их в попытке отрезвить мозг. Но это вызывает лишь ещё большую боль, поэтому рука тут же ослабляет хватку. Парень опускает ладонь на лицо, проводя по губам, носу, глазам; убеждаясь в их непосредственном наличии. Глаза открываются, осматривая до боли привычную комнатушку в коммуналке. Себастьян ночует тут ежедневно, но при свете дня и лампы редко видел эту комнату. В ней слишком тошнотворно находиться. Тут чересчур душно, воздух давит на тело, сковывая все конечности. Жёлтые стены сжимаются и разжимаются. Две почти что армейских койки со старым бельём, но чистым (дело рук Михаэлиса). Напротив них располагается какая-то парта, подобие письменного стола и шкаф с малым количеством одежды. Всё есть, но ничего нет. —О, очнулся наконец! — энергичная девушка подбегает к брюнету, внимательно осматривая его на предмет посторонних повреждений. Правый глаз, в который учтиво попала рука отца, опух и покрылся фиолетовым. Это выглядит, как будто неудавшаяся попытка разукрасить кожу Михаэлиса в фиолетовый. А потом оказалось, что нужного оттенка в магазинах нет. Так и решили оставить: раскрасили один лишь только глаз. Майя суетится, бегает, превращается в хлопотливую домохозяйку. Что ж, если в таком возрасте девушка уже создаёт такое впечатление, то что будет в старости? — Как ты себя чувствуешь? Ничего не болит? — она с интересом глядит в лицо другу, пытаясь найти в нём ответ на свой вопрос. На мимике он никак не отразился, в отличие от лица Майи, становившейся всё более и более задумчивой. — А как может человек себя чувствовать после избиения отца и обморока? Конечно, отвратительно, — быстро даёт ответ Себастьян, пусть, и слабым голосом, затерявшимся где-то в подушках. Но парня интересовал сейчас только один вопрос: — А где отец? — Михаэлис приподнимается на локте и вопросительно смотрит на девушку. Он видит, как буквально начинает работать её мозг, как раскачиваются шестерёнки. Как же медленно это происходит! Быстрее! — В ментуре, — сдаётся Майя. Она не видит смысла врать человеку, который в любом случае посмотрит на тебя и скажет повелительным тоном: «Не ври, я всё вижу». И она расскажет этому человеку всё. От корки до корки. Даже процесс полового акта, если тот попросит. Причём с огромным удовольствием. Вот она —любовь! Но в этом ли она заключается? — Неудивительно, — Себастьян потягивается на кровати, заканчивая разговор. Парень разворачивается к стене и собирается снова провалиться в сновидения. Там лучше, комфортнее. В любом случае, работа сегодня прогорела, сколько не беги. Можно посвятить это день и сну. Неожиданно черноволосый вспоминает про ещё один вопрос: — А мелкий где? — Гуляет, — незамедлительный ответ. Майя говорит это со вздохом, зная, что мелкому потом попадёт за позднее возвращение домой. — Уже восемь вечера, ложись спать. Тебе полезно, —начинала свой курс полезных советов девушка, но она и не заметила, как собеседник окончательно уснул. Он снова не высыпался в последние дни. Майя смотрит на чёрную тушку на диване. Н-да уж, вот она — усталость. Девушка тихо выходит из комнаты, туша свет. Она не хочет его будить. Себастьян заслужил сон.
