On the edge of insanity

Я твой путеводный огонь, ⠀ ⠀ И я твой темнейший день.

      По-лю-бить. Лю-бовь. Пресловуто. Клишированно. Абсолютно бесполезно и, по утверждениям многих известных философов, больно. Говорят, что с возлюбленным надо смеяться до истерики и нехватки воздуха, разговаривать — до рассвета, а целоваться — до заката. Но у них с Себастьяном не было ничего из этого, не было сил и возможностей осуществить хоть какой-нибудь из этих ритуалов, хоть что-нибудь из незыблемых истин. Это удручает, создаёт ощущение ущемлённости и собственной неспособности жить так, как хочется. А Сиэль мог жить так, как хочет он. И никто это ему не запретил бы. Но он выбрал спокойно сидеть на пятой точке и не рыпаться, не ездить на концерты, а «Нирвану» слушать только в наушниках. Любить Себастьяна теперь можно только в мыслях, телом находясь на уроке совершенно бесполезного немецкого и спрягая глагол «избирать», который практически бесполезен.       Сиэль читает много книг, просто горы литературы, поглощает тонны информации и теорий философии об этой никчёмной жизни. Но каждый писатель смотрит на любовь, как на что-то своё. Пушкин считает её божественной силой, ирреальным чувством, накрывающим с головой; Ремарк придерживается более приземлённых взглядов, сравнивая любовь с трагедией, проводя аналогии между разумом и сердцем; а Короленко вовсе, кажется, в неё не верит. Помнится, его прекрасный роман «Дурное общество» долго не выходил из головы. Фантомхайв знает тысячи версий и тысячи мнений о любви. Вот только, какого именно ему стоит придерживаться? Да, это большой, просто огромный вопрос, на который чрезвычайно сложно найти ответ. Тем более, когда любовь стала чем-то неожиданным, свалившимся с небес, но в то же время вполне реальным веществом. Полюбить парня, с которым знаком месяц, влюбиться по уши и быть готовым стонать от раздирающих мозг мыслей. Сиэль не ожидал, что до такого опустится. Но, видимо, судьба решила по-иному.       Фантомхайв всегда считал и считает, что самым большим наказанием в жизни может стать только здравый ум и трезвые размышления. К сожалению, ему не повезло, он был тем, кто слишком здраво мыслит и слишком быстро догадывается о чём-то, строит логические цепочки. И насколько бы Сиэль не был влюблён, он будет думать, почему влюбился, за что и зачем. Пока что удаётся найти ответ только на второй вопрос: Фантомхайв влюбился в Михаэлиса за то, что тот понимает; за то, что тот не осуждает и просто всегда рядом. Тут. Такие рыхлые, несерьёзные причины. Может, это всё цирк, игра эндорфинов в мозгу? Кто-то впервые со смерти брата обращает столько внимания на Сиэля. Да, это всё временно, должно быть, все эти сумасбродные ощущения скоро пройдут. Так нужно. Но Сиэлю хочется ещё раз почувствовать бабочки в животе из-за прикосновения Михаэлиса. И это желание накатывает на хрупкое, неокрепшее тело, словно волна чего-то дикого и необузданного. Сиэль быстро понял, что это, и усмехнулся самому себе. Пора бы перестать удивляться тому, что он находит сексуальную красоту только в мужчинах. Значит, такова судьба.       Юноша сидит на второй парте, на ряду у окна, в которое периодически поглядывает, но быстро возвращается глазами к учебнику на парте. На бумажных страницах пейзаж и то веселее, чем за окном, где Сиэля ждёт только суровая российская действительность: серое небо, серые хрущёвки, серые машины и такие же, как на подбор, серые люди в красных штанах с лампасами. Ах, да, бутылки водки тоже серые в большинстве своём. Серая страна, серое пятно на карте мира, в конце концов, самое огромное пятно, о чём гласила незабываемая и бесполезная география. Тут даже дожди были того же асфальтового цвета, а падали они из стальных облаков, которые, кажется, поселились над Петербургом и живут тут долгие годы, десятилетия, века. Неожиданно Фантомхайву хочется увидеть яркость в этом сером цвете. «Сиэлю Фантомхайву, любящему дождь больше, чем себя самого, хочется солнца и тепла? Ну и глупость», — скажет себе любой человек, услышав его озвученное, выходящее за рамки желание.       Юноша ругает себя с утра. Плеер благополучно остался лежать на столе вместе с книгой. А положить их Сиэль забыл в спешке. Синеглазому очень хотелось успеть к первому уроку. Если классная руководительница узнает о его прогулах, то придётся слушать её выговор, который не даст ничего, кроме головной боли. Впрочем, мигрени итак волнуют Сиэля слишком часто в последнее время. А когда болит голова, то в неё лезет множество дурных мыслей. И Фантомхайв регулярно пододвигает табуретку к высокой полке, где лежат несколько пластин с этими злосчастными таблетками, которые всё больше редеют в последнее время. Благо, Клодия всё ещё не догадалась, что именно внук подворовывает таблетки. Да, она в принципе решила не обращать на их потребление внимание. Сиэль всё ещё чётко помнит её слова в тот день, когда он впервые выпил аспирин, противопоказанный при астме: «Нет, мне ничего не будет от того, что ты пьёшь эту дрянь, от которой внутреннее кровотечение начинается. Но ты-то сам хочешь испытать, что такое кровь, текущая не в то русло? Только ты вправе отвечать за своё здоровье, и только тебе распоряжаться своей жизнью. Делай это с умом, а не как твои родители». Сейчас же Сиэлю было совершенно плевать на все кровотечения, он просто хочет заполучить ясную голову, куда не лезут бесполезные мысли.       Фантомхайв оценивающе осматривает класс и сидящих за партами учеников. Те, кто удачно расположились на задних партах, наверняка, едят, а те, кому досталось место на первых партах, перебрасываются записками, перекидываются нелепыми словами и глупыми шутками. В общем, делают всё то, что должны делать среднестатистические школьники, которым не нужно сдавать в этом году ничего, кроме годовых контрольных. Им неинтересно, что вполне ясно. Кому будет хоть что-то интересно с таким объяснением? Школа говорит, что прививает детям любовь к учёбе, а на деле всё строго наоборот. Всё положительное оказывается отрицательным, а отрицательное — положительным и неожиданно правильным. Фантомхайв неоднократно убедился в этом факте на опыте, хотя бы своей жизни. Сиэль даже вспоминает имена всех тех, с кем проводит по шесть-восемь часов в день. Владеть информацией о тех, с кем проводишь столько времени, очень важно и даже, может быть, иногда полезно.       Глаза опускаются на серый растянутый свитер соседа по парте, его уродские прямоугольные очки пятилетней давности, тряпичные джинсы, и в довершении образа фигурируют сальные волосы. Совершенно за собой не ухаживает, что неудивительно. Быть тупым, аки пробка, но в то же время иметь отличные оценки и богатея-папочку. Ему по жизни повезло намного больше, чем Фантомхайву. Про себя усмехаясь этой мысли, Сиэль находит ещё одну интересную деталь в образе местного задиры. Фингал, фиолетовый отблеск которого всё ещё виден и сойдёт нескоро, раз всё ещё остаётся на лице этого задиры малолеток. Да уж, такой безобидный фингал прогремел на всю школу месяц назад. Кто-то побил сына богатенького папочки, о мой бог, какой скандал! Хотя, если бы не этот скандал, то знакомство Сиэля и Себастьяна вряд ли бы состоялось, так что и в этом идиоте есть плюсы. Фантомхайв отчётливо помнит, как злобно они смотрели друг на друга, когда столкнулись в коридоре, какое напряжение витало в воздухе между ними, когда оба сидели на географии, и как смотрели янтарные глаза в спину Фантомхайва, прожигая дыру длинным зимним вечером, когда снежинки танцевали свой предсмертный танец.       И как же так получилось, что Сиэль Фантомхайв влюбился по уши в Себастьяна Михаэлиса? В английском языке есть замечательное выражение, дословно означающее упасть в любовь — «fall in love». И Сиэль именно упал в бездну этой ужасной, выедающей все силы и нервы любви. Он ненавидит это чувство и боготворит его одновременно. И думает, что бы Себастьян ответил бы, если бы Сиэль ему признался? Усмехнулся бы? Промолчал? Сказал бы, что Сиэль полный идиот? Или они бы продолжили общаться и раньше как ни в чём не бывало? Но Сиэль бы точно хранил в себе небывалую обиду. Хотя, с чего бы? Михаэлис ничем ему не обязан, и ничто не держит их хрупкие дружеские отношения, длящиеся всего месяц. Всего один месяц! И разве за это время можно настолько хорошо узнать человека и влюбиться? Сиэль путается в себе, путается в своей ориентации, путается в своих нескончаемых мыслях, которые мелькают одна за другой в голове, но единственное, что он сейчас может сделать, дабы облегчить себе участь, так это отвлечься спряжением очередного немецкого глагола, которое совершенно не увлекает.       «А что бы Себастьян ответил на моё признание?» — эта мысль должна была затеряться в ворохе других, кануть в хаосе, творящемся в черепной коробке Фантомхайва, но именно она останавливает этот быстротечный поток и застревает в голове, не давая прохода остальным толпящимся думам. Она безумно хочет узнать свой ответ, которого исправно ждёт от Сиэля. Фантомхайв ненавидит, когда от него чего-то ждут, предпочитая соответствовать только своим ожиданиям. А чего же он ждёт от Михаэлиса в таком случае? Что тот может ответить? Что, вероятнее всего, он откажет, при этом либо усмехнётся и покачает головой, либо плюнет под ноги и уйдёт. В худшем случае, конечно. А если он вдруг скажет «да», то как бы Михаэлис сказал это маленькое, но такое значимое слово? Он ответит хмуро или со своей привычной ехидной улыбкой? А может быть, Себастьян взлохматит волосы на голове и кивнёт. Фантомхайв знает, что не даст однозначного ответа на этот вопрос, он может лишь предположить. С людьми вообще не бывает связано ничего однозначного, а тем более с Себастьяном.       Сиэль подпирает голову рукой, ведь надо отвлечься от мыслей о Михаэлисе и подумать о другом и других. «О других…». В голове юноши сразу же всплывают портреты родителей. Винсент и Рейчел Фантомхайвы. Аристократы зла, их же так называли, правда? Однажды, по чистой случайности, из кипы писем, которые нерадивый слуга нёс к отцу в кабинет, выпало одно письмо. Девятилетние мальчики-ангелочки решили затеять шалость под начальством Михаэля. Его глаза с незабываемым остервенением бегали по строчкам, внимая каждому слову, а Сиэль же со скукой смотрел на находку. Ему было и взаправду интересно, кем являлся отец. Сиэль тоже хотел узнать чуть больше о папе, но решил не лезть в то письмо и личные дела отца. А после пожара, юноша был только рад, что не вовлечён ни в одну из отцовских идей и не одно криминальное общество. Говорят, именно эта пара заправляла лондонским криминалом. В такую теорию Сиэль верит, ведь тысячи досье, хранящееся прямо в кабинете у отца, не говорят ни о чём хорошем. Что ж, это даже чем-то похоже на историю Себастьяна, пусть, и в более размытом варианте. Фантомхайва подозревает, кем был на самом его отец, но никаких вещественных доказательств этому нет, только так, случайности, что вполне объяснимы. А Михаэлис точно знает, кем был его отец, и чем тот занимался.       И именно из-за этой мысли Фантомхайв неожиданно понял, что не знает ничего о своей семье, о своей крови и о том, кем на самом деле был его отец, прах которого затерялся среди золы и обгоревшего дерева. Остались лишь несколько костей и брошенная земля на гроб, где они лежали. Винсент Фантомхайв был страшным человеком и получил такую же страшную, достойную его смерть. И всё же, кто смог подстроить столь огромное мероприятие? Этот вопрос так и остаётся открытым, да, наверное, и останется навечно, сколько бы Клодия не рыпалась и не искала поджигателей. Этот пожар в доме знаменитого бизнесмена произвёл фурор. Сколько же журналистов было, а всевозможным допросам конца не было. Официально это дело всё ещё числится нераскрытым в архивах Скотланд-Ярда, которые, наверняка, пылится на самой дальней полке. Журналистам было приказано замять дело, ведь полиция не в состоянии его раскрыть, опозорить честь защитников порядка перед общественностью есть дело последнее. Так кто же решил погубить Винсента Фантомхайв? На этот вопрос уже мало кто ищет ответ, но некоторые ещё питают надежду на потаённую находку. Клодия говорит, что Дитрих, по его рассказам, в Англии три шкуры с себя сдирает, чтобы найти своего самого верного и близкого друга. А вот так ли это на самом деле никто не знает. Всего лишь год остался, и можно будет с чистой совестью уехать в Лондон.       Сиэль давно не задумывался о будущем. Что же на самом деле ждёт его там, в высших кругах, в хитром сословии бизнесменов и бесчестном грабеже? Сможет ли Фантомхайв вытерпеть руководство над таким диссонансом, варварами и тошнотворными работничками? Хватит ли у него сил? Юноша не может ответить на этот вопрос точно и без запинки, чётко назвать причины, мотивы, задачи и результаты своего руководства. «Из честных людей получаются отвратные бизнесмены», — часто говорит старшая Фантомхайв. Она не горит желанием, чтобы внук шёл по стопам отца, ведь есть огромный риск сгореть заживо, как морально, так и физически. Языки пламени могут стать последним, что отпечатается в голове. А если его убьют пулей из АЕ-47? О, рубашка в бордовой, густой жидкости. До чего же с литературной стороны эстетично на самом деле! Быть убиты в перестрелке. А все эти перспективы могли бы достаться Михаэлю, если бы не его очевидный факт смерти. И снова Михаэль. Говорят, имя немецкое. Сиэль откровенно не помнит, какие производные есть, похожие на это имя. И всё же, в немецком есть своя романтика.       В его интимном шёпоте, в командных интонациях, в правильных конструкциях и странных отрицаниях. В этом был весь язык, вся его замысловатость, вся его система. Главное — сначала научиться шептать, а только потом учить немецкий. А шептать надо не просто, а с особенным вдохновением и расстановкой. Фантомхайв не умеет создавать из своего высокого тенора интимных интонаций, не знает, как завлечь кого-то именно своим специфичным, индивидуальным произношением, но верит в то, что когда-нибудь научится, овладеет этой уникальной техникой использования языка, как творческого инструмента. Ну, а пока что ему с головой хватает того, что Сиэль уже знает. Школа не требует глубоких познаний, не заботится о том, чтобы дети вникали в суть. Никто сейчас не хочет вникать в суть, никто не хочет думать своей головой о причинах и последствиях, и никто, абсолютно никто не горит желанием что-то менять в своей жизни, решать проблемы, на которые людям всё равно, по большому счёту. А Себастьян хочет решить каждую жизненную головоломку, ломающую не только голову, но и психику порой.       Именно за это Сиэль и уважает Себастьяна, именно из-за этого им приятно находиться рядом и размышлять, думать над решением своих проблем. Фантомхайв любит и умеет анализировать, даже находит в этом некоторое наслаждение, как находил когда-то Винсент Фантомхайв. Сиэль вертит корпус тонкой ручки в руках, едва не уронив саму ручку. Ужасно скучно. Мозг даже нечем питать в настолько отвратительной ситуации, когда даже учительница не занята объяснением грамматической темы, а отчитывает одноклассника за ужасное поведение. Всем тут на всё всё равно, но факт того, что на Сиэля всегда обращено много внимания, остаётся неизменным. А синеглазый, в свою очередь, регулярно замечает любопытные взгляды в спину, когда они с Себастьяном идут бок о бок, даже касаясь плечами друг друга. Обычно в такие моменты они разговаривают нарочито громко, так, чтобы все быстро поняли, насколько эти двое сплочены. Странные беседы вести — искусство, но ещё большее искусство состоит в том, чтобы сделать так, дабы каждый понял, насколько это пара странная. Но немногие сейчас видят то, что творится у них перед носом.       Очередной усталый вдох. Сиэль ещё раз смотрит в окно, словно бы в ожидании неизбежных изменений в пейзаже. А этих изменений никогда не будет. Фантомхайв был уверен, что даже через двадцать пять лет, к примеру, тут останется всё точно так же, как и сейчас. Может быть, хрущёвки перекрасят и окна поменяют. Хотя далеко не факт. Россия иногда кажется ему застывшей капсулой времени, которая упорно не хочет давать народу способ развиться, способ меняться. Словно бы власти чего-то боятся. Образование — великая вещь. Клодия говорит, что в советском союзе с просвещением было всё гораздо строже, чем — после его развала. Хотя слово «развал» само за себя и говорит. Упадок всех сфер жизни, раздробленная экономика, попросту феерический взлёт преступности, коррупции. Некоторым это пошло на руку. Тем, кто успел отхватить место у новой власти, тем, кто стал сподвижником новых правителей. В ситуации некоторых ничего не поменялось. Ставка Клодии не упала, но и не поднялась. Сотрудничество с иностранными корпорациями всегда выгодно. На том, как говорится, спасибо.       Фантомхайв вновь оглядел класс, в который раз за этот урок. Почему-то сейчас люди кажутся очень интересными созданиями для живого юношеского ума, которому неожиданно стало интересно, что выросло бы из этих лодырей, не будь их родители связанными с криминалом вплотную, не будь их родители алкоголиками. Возможно, кто-то из этих двадцати личностей стал бы достойным человеком, может быть, кто-то стал бы учителем, врачом, полицейским. Но сейчас единственное, что связывает этих подростков с полицией, так это проблемы и кутузка, в которую они попадают за кражи или хулиганство. «Надо смотреть правде в глаза. Почти что все из них уже потеряны, почти что все никогда не станут нормальными людьми», — мысль разносится в голове чётким говором, крикливой интонацией, будто бы осознание того, до чего он никогда не догадывался. И, взаправду, Сиэль не догадывался, как на самом деле обстоит ситуация, пока не встретил побитого Михаэлиса, отказавшегося бить своего отца в ответ. Взрослого парня раздавили морально, аки дворового щенка. Но несмотря на это обстоятельство, Себастьян всё ещё держится, всё ещё скручивает руки кому-то, борясь с самим собой. Фантомхайв знает, что Себастьян боится стать таким же, как и его отец. Но несколько дней назад он наглядно показал, на что готов пойти ради Сиэля.

Он готов переступить через себя. А обычно переступали через Сиэля, чтобы найти и сделать себя.

      Сиэль ценит того, кто переступил через себя, через свою выгоду и сущность, чтобы защитить его. Себастьян не мог извлечь никакой выгоды из той драки. Он просто сделал это, потому что захотел защитить. Сиэль знает это чётко, как таблицу умножения. Себастьян не из тех, кто стремится самоутвердиться, защищая других. Тут шла речь об отстаивании чести другого человека. А у Фантомхайва в голове в тысячный раз проносились его слова, словно бы обрывки какого-то огромного, необъятного романа о чём-то тленном, призрачном, ирреальным, но в то же время очень настоящем, осязаемом: «Только попробуй ещё раз тронуть Сиэля Фантомхайва своими грязными руками». Никогда никто не был готов свернуть руки другому человеку за Сиэля, несмотря на взаимовыгоду и полезность этого действия. А Себастьян без сомнений свернул этого парнишку. Он явно знал, на что идёт и ради кого. Ради какого-то Сиэля Фантомхайва. Странного, ненормального мальчика.       Звенит звонок, ужасно приевшийся за пять лет в этом месте, калечащий детей порой сильнее, чем жизнь. Или же калечащий им жизнь. Короче говоря, это как посмотреть и с точки зрения кого смотреть. Фантомхайв никогда не позиционировал себя, как отличника, да и не стремился к подобному. Странные оценки никому не будут нужны где-то там, далеко. Учёба давалась легко сама по себе, а Сиэль даже мозг порой не напрягал. Многие учителя его именно за это и недолюбливали. Слишком умён для в большинстве своём провинциальных баб, слишком остёр на язык, слишком уверен в себе и в своих знаниях. Он не боится их, не трепещет, а дьявольски спокоен, даже не делает лишних движений и не говорит лишних слов. Поразительно для многих, но обыденно для него. Классная руководительница недолюбливает Фантомхайва, но конкретных стычек у них никогда не возникало. То ли потому, что эта женщина боялась Клодию, млела перед его бабушкой, которая умела давить одним взглядом, при этом даже ничего не говоря. Поразительные существа эти Фантомхайвы, нечего сказать. — Все могут идти, — такой же приевшийся, отвратный голос ненаглядной немки Апполинарии Никифоровной. Сиэль два года мучался с произношением этого имени. Язык сломать можно, а до чего же звучит странно! Он даже не может подобрать определение к этому имени, ведь оно действительно ему не ясно с лингвистической точки зрения. Да, Фантомхайв даже думать об этом не хочет. Нет времени, не до того. Голова итак забита сотнями тысяч посторонних мыслей, которые нужно обмозговать хорошенько. — Кроме Сиэля, — продолжила фразу эта женщина средних лет со странной причёской. Высокий пучок. Она застряла в прошлом веке или в позапрошлом? Кто сейчас, вообще, так ходит? Одна только причёска заставляет насторожиться. А теперь наедине с этой причёской придётся провести где-то тридцать минут, учитывая, что немецкий был поставлен последним уроком, а в пятницу дополнительных внеурочек нет.       Сиэль оборачивается к классной руководительнице и нарочито долго задерживает на ней взгляд, будто бы хочет безмолвно разузнать, что она хочет спросить и подготовить достойные ответы. И этот взгляд создаёт такое ощущение, словно Сиэль действительно может провернуть подобный трюк из-за знания одной только психологии. На самом деле догадаться, о чём пойдёт разговор не составляет трудностей, если подумать своей головой хотя бы немного. Фантомхайв слишком часто уходит с уроков в последнее время, и его так же часто видят рядом с Себастьяном. Конечно же, дуэт из олимпиадника, одного из лучших учеников гимназии, и «лодыря», подверженного неаттестации, смущает учителей своей неправильностью. Это вообще их всех колебать не должно. Фантомхайв задвигает свой стул, смотря, как одноклассники выходят из кабинета, оглядываясь на медленно задвигающего стул Фантомхайва. Кто-то даже усмехается. Не стоит внимания. — Ну, так о чём Вы хотели поговорить, Апполинария Никифоровна? — бархатный, вопрошающий тенор и брови с мягкой улыбкой — всё это создаёт ощущение дружелюбия, приветливости и готовности говорить долго и по душам. Пусть она не чувствует враждебности и неготовности Сиэля отвечать на вопросы. Пусть думает, что изощрённый уход от ответа на вопрос — чистая правда. Она не из тех, кто умеет думать над поступками людей, кто умеет читать людей. Пусть будет убеждена в том, что всё гораздо легче, чем есть на самом деле. Так ведь проще. Так ведь удобнее. И именно поэтому эта женщина и не подумает воспринять Сиэля всерьёз, не подумает говорить с ним на равных, допуская этим самым катастрофическую ошибку, ведь именно из-за того, что люди недооценивали противников, случались самые отвратные и огромные сражения, в которых победителем выходила недооценённая сторона. А Сиэль не привык чувствовать себя недооценённым.       Он медленной походкой продвигается к первой парте среднего ряда, чтобы сесть там с убийственно-спокойным выражением лица и скучающим видом, чтобы вывести из себя эту женщину ещё больше и начать упиваться её избыточными эмоциями. Настоящий энергетический вампир. Сиэль умеет трепать нервы, ничего при этом не делая. Особое искусство манипулирования людской психикой, которое всегда неплохо давалось малолетнему манипулятору. Применять эти техники удавалось не всегда, но иногда вполне можно пронаблюдать примитивную реакцию людей на определённые слова. Это так интересно смотреть, как высшее существо — человек, подчиняется вселенским законам. Рюкзак с чёрными шлейками удобно устраивается на плече, а ботинки создают размеренный стук, пока идут по линолеуму. Наконец, тушка юноши опускается на не задвинутый стул перед учительской кафедрой и доской. Тут обычно сидит местная отличница-заучка. Фантомхайв мило улыбается и смотрит учительнице прямо в лицо, ожидая её ответа на поставленный вопрос. — У тебя слишком много пропусков в последнее время. С чем это связано? — слишком официальный тон, вроде бы, даже безэмоциональный. Но за выработанной с годами маской скрывается дикая злость и раздражение. Ну, конечно же, Фантомхайв ужасно портит отчётность и заставляет ставить лишние «н» в журнале! Впрочем, это единственная причина, почему эта женщина печётся об его пропусках. А, ну и, конечно же, что будет, если её любимый ученик, победитель олипиад, вдруг неожиданно перестанет в них участвовать? Сиэль подпирает рукой подбородок и гаденько улыбается. Что ж, он сейчас покажет, почему этой тётке не стоит лезть не в своё дело. — Вы прекрасно осведомлены о моём состоянии здоровья… А разве меня в школе кто-то держит насильно, и я не могу уйти, когда мне станет плохо? — невинно хлопает глазами и даже не меняется в лице. Исконно детский приём. Фантомхайву просто хочется позлить очередного человека, сующего нос не в свои дела. — Нет, конечно, нет. Но я думаю, что причина в другом… — сразу видно, что она специально не закончила предложение, чтобы Сиэль спросил, в чём причина, будто бы его это очень сильно волнует и нервирует. На деле же Фантомхайву всегда было, есть и будет плевать на чужое мнение. Он живёт своей жизнью со своими мыслями, теперь мнение кого-то другого — далеко не самый важный и верный указ. Он уже наслушался Михаэля. Пора показывать сущность истинного Сиэля Фантомхайва. Он кладёт ногу на ногу и слегка наклоняет голову, пока учительница корчится, кривится и недовольно притопывает своими толстыми ногами в каких-то рыночных тапках, которые Фантомхайв в жизни не наденет. Что ж, теперь время начинать спектакль одного актёра. Главное — сдержать себя, если эта стерва вдруг вздумает предъявить что-то о Михаэлисе. — Так в чём же, по-вашему мнению? — лукаво улыбается Сиэль, чуть наклоняя голову в бок, в точности так, как делал когда-то Винсент. Этот заискивающий, изнывающий, даже в чём-то угрожающий жест. Так отец делал, когда говорил с Дитрихом о делах или угрожал кому-то так, чтобы угрозы нельзя было вычленить из слов. Великое искусство манипулирования легко поддавалось Винсенту, оно млело именно в этих мужских руках, словно тающее масло. По крайней мере, что-то из этих качеств дошло и до второго близнеца. Так что же она собирается сказать? Действительно ли что-то о Михаэлисе? А, может быть, о пропусках? У неё есть только два пути на выбор. Возможные ответы прокручиваются в голове, ведь каждый вариант должен быть продуман и подкреплён незаменимыми аргументами, которые не в силе опровергнуть никто, кроме него самого. «Говори, Сиэль, пока ты хочешь говорить. И тебя будут слушать и слышать», — Клодия часто говорила верные, ёмкие фразы, которые запоминались навечно и периодически всплывали в голове, как подстраховка. — В том, с кем ты стал общаться. Твой дружок не самая лучшая компания, —с каким же презрением сказана эта фраза, с каким же отвращением и нелюбовью, непониманием. Она не видит самой основы жизни Себастьяна, его нереальных объёмов работы, отца-алкоголика и удивительной выносливости. Она видит только мальчика-прогульщика, который иногда матерится на учителей. Впрочем, это лишь оболочка Себастьяна, которой он покрыл себя с ног до головы, чтобы не казаться уязвимой частью общества, коей он бы и являлся, если бы не покрыл себя сотнями слоёв грубости. Михаэлис мог быть даже примером для подражания в своей поразительной манере труда до изнеможения. Она не имеет права так говорить. Каждый в этой стране многое перетерпел, но Михаэлису досталось особенно. Такова уж его доля, и ничего не изменить в его жизни. Но Себастьян вполне может поменять себя самого. — Кхм… — задумчивый кашель в кулак со стороны Фантомхайва и есть ответ наиболее исчерпывающий, чем все слова, следующие за ним, но Сиэль всё-таки их произнесёт, боясь, что женщина не поняла всей красноречивость его «кхм». — Вас этот факт не должен волновать. Совершенно не должен волновать. Позвольте мне самому выбирать себя, свой круг общения. Не лезьте в мою жизнь, пока я вам не разрешу, — тирада вышла долгой, дольше, чем планировал Сиэль изначально. — Прошу вас, не зарекайтесь впредь о моём, как вы выразились, «дружке», — юноша прикусывает губу. Хотелось сказать намного больше, чем он уже сказал, но, к сожалению, нормы приличия не позволяли сказать больше. Тем более, разрешать проблемы потом не слишком хочется. Хотя… Себастьян же подрался с теми парнями под угрозой отчисления. Так чего же боится Сиэль, один из лучших учеников школы? — Ты мне угрожать будешь? — слишком высоко, слишком вопросительно, слишком презрительно и возмущённо женщина поднимает свои тонкие брови, неаккуратно обрисованные некачественной косметикой. Её огромная грудь, скрытая за одеждой производства города Иваново, тяжело вздымается и опускается, делая это даже угрожающе. Сиэль чувствует себя ещё более маленьким и ничтожным, слушая вздохи этой громадной груди, но юноша пытается побороть всякое волнение. Когда-то он так же и перед отцом сидел. Насколько Фантомхайв помнит, в тот раз его отчитывали за отвратительные манеры. Тогда Сиэль очень низко опускал голову. Теперь этот хрустальный юноша может смотреть в глаза своим обидчикам, не стесняясь своего взгляда. Ведь стеснятся больше нечего, особенно, когда отстаиваешь честь того, кто тебе дорог. Говорить такие вещи для Фантомхайва уже ничто иное, как подвиг. — Буду. Если потребуется, — Сиэль редко говорил то, что не думает, в чём соврёт, и в чём не уверен. Он не хочет казаться лицемером, в первую очередь, себе. Сиэль готов признаться себе во многих вещах, в которых бы в жизни не признались остальные люди, как и во влюблённости в человека своего пола. Но что. что если этот человек — единственный, с кем можно говорить о чём-то, не думая над тем, что говоришь, а просто выдавая первое, что пришло в голову. Почему только один Себастьян оказался рядом таинственным образом, когда понадобилась помощь? Почему только он один всегда рядом, всегда готов приехать, постоять на набережной и выкурить сигарету? По первой указке. За всю жизнь Сиэля это действительно первый человек, который принял синеглазого вредного циклопа со всеми его заморочками. Может, это всё — простая привязанность к первому, кто не назвал его идиотом-заучкой? Но останавливал факт, что только Себастьяна тело позволило к себе подпустить, хотя претендентов было море.       Спокойный, предельно спокойный взгляд Фантомхайва, и буквально горящий, взбудораженный взгляд учительницы, которые пересекаются в одной точке, образуя своё противостояние. Кажется, что эта точка вот-вот вспыхнет в воздухе. Но эту схватку прерывает тихий, но уверенный стук в дверь. Очередной ученик заглядывает не вовремя, чтобы что-то досдать или пересдать. Что ж, похоже, сегодня не выйдет разыграть нешуточный скандал, видно, не судьба. Фантомхайв глубоко вздыхает и встаёт со стула, что недовольно скрипит под ним. Правая рука инстинктивно тянется к портфелю, но тут же его отпускает, когда Сиэль понимает, кто именно зашёл в класс. Этот идиот. Этот стервец и сволочь, которая умеет оказаться в нужное время в нужном месте. И сколько же он слышал? Сколько слов придётся объяснять, а за сколько — стыдиться? Что скажет Михаэлис?       Черноволосый входит с улыбкой самого настоящего Чеширского кота. «Он слышал. Он слышал, он абсолютно всё слышал!», — проносятся в голове панические мысли. — «Ну и что? Нет, действительно, что же дальше? Ну скажет он мне пару слов, ну посмеётся. В этом же нет ничего катастрофически ужасного и неправильного». Чёрная лямка всё-таки оказывается на плече у Сиэля, словно бы змея, ползущая по всему телу и заканчивающаяся где-то у ягодиц. Дверь щёлкает. Нервные, бледные, изящные пальцы её закрыли. Сиэлю всегда нравились руки черноволосого. Такие запоминающиеся, мозолистые, умелые, но в то же время руки, которые не потеряли своей грации и элегантности. В левой руке парень держит кипу листов. Несколько дней назад Фантомхайв передал ему. Видимо, Себастьян всё-таки успел переписать записи своим почерком. — Здравствуйте, Апполинария Никифоровна, — произносит Себастьян голосом самого настоящего порноактёра, готового сосать любому и всем. Настоящий талант — умение говорить таким голосом, не выдавая своей неприязни, а лишь наоборот, становясь только более приятным собеседником для человека, располагая его к себе. — Привет, Сиэль, — наигранно вежливо. В разговорах между собой они очень редко здоровались. Оба парня считали, что только зря тратиться время на жалкий этикет. Лучше же сразу перейти к насущному. — Я хотел сдать последнее сочинение по немецкому. Тут вот несколько листов, — без стеснения улыбается Себастьян учительнице, в присутствии того, кто эти листики ему отдал и подготовил. Сиэль поговорит об этом с Себастьяном позже, намного позднее. Сейчас же главное поскорее выйти из этого кабинета. Снова спасаться бегством и снова чувствовать себя паршивее любого другого. Сиэль ненавидит жалеть себя. Но именно это он делает изо дня в день, потому что так заведено. Идиотская привычка, от которой уже никак не избавиться, ведь она уже стала его частью.       Этим они и похожи. Своим умением признавать отрицательные качества, но не знать, как их исправить. Они почти всегда в физической близости друг от друга, но порою кажется, что они не могут прикоснуться к друг другу, что между ними непреодолимые километры, которые никогда не станут короче. И эти километры действительно существуют в виде социального статуса, в виде склада ума и ценностей жизни, а главное — их будущность несовместимо различна. Первый трудится ради того, чтобы выжить, а второй ради того, чтобы жить. Какая маленькая несхожесть между этими двумя абсолютно различными словами. Себастьян говорит с людьми полностью интуитивно, а Фантомхайв порой не мог подобрать нужные слова из своего многомиллионного лексикона, но в то же время этим двоим никогда не было сложно разговаривать. — Да, давай сюда, — прошипела в ответ учительница. Михаэлис остаётся стоять и ждёт её вердикта, который важен только оценкам, а не ему самому. Дверь кабинета хлопает, и сизая макушка скрывается за ней.

«Убегай, Сиэль Фантомхайв, беги, пока можешь бежать»

***

      Кофе с утра. Что может быть лучше? Только если это кофе будет завариваться не в питерской коммуналке, а в Берлинском особняке. Пожалуй, обстоятельство это огромно и нереально, поэтому Себастьян пока будет довольствоваться только кружкой кофе, ведь все чашки давно проданы. На конфорке плиты жарится яичница, жалкая пародия на нормальный завтрак. Михаэлис умел готовить, но сегодня он не в настроении это делать. Свободный день, воскресенье. В планах черноволосого обозначается только физика, в которой Себастьян только-только начал разбираться. Двух лет учёбы будто бы и не было. Они будто бы прошли мимо него, прошли на пару с нескончаемыми долгами, кредитами и вечно пьяным отцом, который только сегодня полностью оклемался после месячного запоя. Не сказать, что эта новость сильно радует парня, но что имеем, то имеем. На том спасибо.       Чёрный крепкий кофе, который Михаэлис украл у соседки накануне, приятно обжигает рот, что от наслаждения даже закрывает глаза. Кажется, это будет прекрасный день, один из немногих прекрасных дней без пьяного в стельку отца, щебетания школьников и рабочих будней наедине с физикой и своими мыслями, пусть это и не самое радостное обстоятельство. Но идиллию Себастьяна с самим собой дьявольски злобно нарушает отец со своими ненужными комментариями. — Чё глаза закрываешь и лыбишься, как баба из телека? — с желчью говорит мужчина, исторгая, кажется, такую желчь, на которую не способен никто иной, помимо него. Парень лишь только поджал губы. Таким, как его отец, отвечать просто бесполезно. Это ничего не исправит, лишь только усугубит положение. Заткнись и не вякай, вонючий кусок дерьма. Принеси, подай, иди отсюда, не мешай. Именно такую позицию занимает Михаэлис в этом доме. Так, дополнение к основному населению, странный объект, иногда приносящий деньги в дом и продукты, а появляющийся тут крайне редко. Так, дополнительная часть, деталь, которую легко можно выкинуть из картины. Себастьян придерживается того мнения, что нет незаменимых людей. Есть только слишком ценные, на замену которым таких же ценный придётся искать ни один год. Таких же дорогих и важных людей найти нереально.       Почему-то в голове всплывает лицо матери, которая мягко улыбается. Чёрные локоны собраны в пучок, а сам Себастьян уже ростом с эту женщину. Это воспоминание чётко отпечаталось в голове. Вот они, вся картинка: мать с коляской, двенадцатилетний мальчик и улыбки на их лицах. Через девять месяцев эти же люди стоят на похоронах. Себастьян с коляской в руках, а отец — с бутылкой. А в голове вновь мельтешит фраза: «Позаботься о них». «Позаботься!» — возмущённо оспаривает слова матери впервые за столько лет. — «Я не обязан ни о ком заботиться, если это мне не доставляет удовольствия, если на мою заботу плюют с высокой колокольни? Если вся моя жизнь превратилась в жизнь скота, которого гоняют с пастбища на пастбище? Так почему же именно я, мам?» — Михаэлис закусывает губу и вновь оборачивается к конфоркам плиты.       Телевизор нашёптывает что-то в соседней комнате. Себастьян прислушивается. Говорят о военных действиях в Чечне. Михаэлису стукнуло восемнадцать этим летом, не призвали его только из-за хороших отношений с местным участковым. Дали окончить одиннадцатый класс и побыть кормильцем ещё немного. Но в последнее время мысль об армии проскальзывает чаще. Это было бы оптимальное решение проблем. Несколько знакомых Себастьяна уже отправились на место той войны. Михаэлис знал, что платят неплохо. Да и тем более, это всё ненадолго. Восстания подавят, всех перебьют и отправят назад с орденами. После развала Советского Союза такие последствия вполне ожидаемы. Но. действительно ли война, ежедневное кровопролитие лучше, чем то, что происходит с ним сейчас? Себастьян ответа не знает. По сути, на улицах Питера творится та же кровопролитная война за жизнь, только её не афишируют. Так есть ли разница, от чего подохнуть?       Тонкие пальцы незаметно сильнее сжимают столешницу. Как же всё это сложно! Как же отвратительно быть тем, кто тащит на себе всё и вся, но ничего не получает в ответ. Как же отвратительно быть им. — Ну, где там хавчик? — жаргон на жаргоне. Именно так разговаривает его отец повсеместно, ведь употреблять нормальную речь совершенно негде. Себастьяна жёстко выводил из себя этот человек, ведь черноволосый прекрасно понимает, что всё это — последствие криминала, который процветает повсюду. Именно этот путь избрал отец Себастьяна для выживания. Его сын намеревается стать другим, но вовсе не уверен, что это намерение может сбыться. Всего лишь мечта, заветное желание выживать за счёт своих знаний и умений, за счёт своего кропотливого труда. Но так не бывает, пока что. Пока что выгоднее всё же быть плохим малым и воровать у других «плохих малых». Себастьян порой думает, что ему бы подошло. И всё же, поведение отца выводит из себя настолько, насколько только может выводить. Михаэлис в слуги не нанимался. — Подойди и хавай прям со сковородки, иначе я тебе её прямо в хлебало брошу. Я ясно выражаюсь? — пародируя жаргонизмы отца, отвечает парень. Он уверен, что знает, что делает. Сегодняшний Себастьян уже не тот, кто получил синяк от руки собственного отца, сегодня парень готов дать сдачи любому, кто её заслуживает. И совершенно неважно, кто это: отец или мэр города. Все они люди, и все они сделаны из одного и того же теста. Хотя и у этого вечного правила есть свои исключения. Себастьян видел только два за всю свою жизнь, двое Фантомхайвов, которые всегда чем-то выделяются из толпы, хотя даже неясно чем. Но только увидев их, можно понять, настолько они не такие. И Себастьяну так хотелось прикоснуться к таким непонятным другим. — А ты, вообще, неудачная попытка потрахаться твоей матери. Лилиан вообще аборт делала, а ты родился всё равно назло всем, — слова, режущие горло, растерзывающие пространство. Этого ведь просто не могло быть. Это ведь очередная ложь, которая говорится для того, чтобы унизить, втоптать в грязь, ведь так?       Ведь мать же любила его... или, оказывается, нет?