On the edge of insanity

… И целый мир возненавидел, Чтобы тебя любить сильней.

      Не может быть. Нет, это неправда, всего лишь жалкая обманка, на которую Себастьян повёлся, как кот на масло на столе. Невозможно. Такое уму непостижимо — чтобы Лилиан не хотела этого ребёнка. Парень помнит отношение этой женщины к нему, помнит, как она вещала о том, чтобы никогда не сдаваться, не бояться и делать всегда то, что считаешь верным. Помнит нежные поцелуи в щёку, объятия, уютнее которых не подарит ни одна девушка или женщина, помнит, как он её любил. Любил! И любит! И Себастьян действительно может это подтвердить, он уверен в этом неоспоримом факте на все сто, если не двести. Разве она могла сделать аборт? Всю свою сознательную жизнь Себастьян смотрел на эту эффектную женщину через розовые очки, через призму детства и радости, но разве остались в это время те, кто не делал аборт? Разве Лилиан тоже? Разве он мог стать неудавшейся попыткой?

Рука сжимает столешницу позади. Чёрт. Неужели это действительно могло происходить наяву? Неужели даже мать, даже его собственная мать не хотела тогда сына? Неужели даже там он ошибка?

      Себастьян неуверенно закусывает губу. Верить или не верить? А если уже поверил? А если не верит? А если не поверит? Что же говорит этот идиот? Черноволосый готов броситься на этого человека прямо сейчас, опрокинув чашку с кофе, в присутствии ребёнка, как главного ограничивающего буйка, снесённого бешеной прытью, забыв о намечавшемся хорошем дне. И зачем же только он выжил после этих несчастных всё-таки состоявшихся родов? Что же там на самом деле произошло? Столько вопросов и ни одного конкретного ответа, что начинает выводить из себя черноволосого. Он не старается это скрыть. Единственное, о чём сейчас стоит позаботиться, так это о руках Себастьяна, которые чешутся задушить. Чешутся убить. Впервые за всю свою жизнь. Впервые за грёбанные восемнадцать лет. И снова натыкаться на детский взгляд посреди стола, полный непонимания происходящего, полный любопытства. Хочется, чтобы этот взгляд исчез в одночасье. — Выйди, — сквозь зубы, с закрытыми глазами и сжатыми веками. Он не хотел смотреть на брата. На кого угодно, но не на этого ребёнка, которого хочется задушить не меньше его отца, просто потому что Себастьян всё ещё помнит, как мать носилась со своим животом, как она любила думать о детях и рассказывать об обязанностях «примерного старшего брата». Гадость. Какая это всё лицемерная мерзость, которая не лечится на самом деле, никем не лечится. Мальчик вопросительно смотрит на отца, что только наблюдает за реакцией Себастьяна. Кажется, ему нравится смотреть на то, как люди страдают, на то, как им становится больнее каждую минуту. Этот подонок хочет, чтобы мальчик смотрел на Себастьяна и думал, настолько его старший брат отвратителен. Нет уж, Себастьян этого не допустит.       Это он кормит их последние два года. Это он тот, кто всё ещё остаётся рядом со своей семьёй, несмотря на обстоятельства, хотя мог давать себе спуски и истерики. Но даже с температурой в тридцать восемь градусов по Цельсию он не смеет так поступить. Это на него они должны молиться. А взамен выходит только это. Унижение раз за разом, обесценивание его труда и принижение способностей. Однажды Себастьяну придётся выбирать между собой и семьёй. Себастьян представляет, что выберет, но никогда в этом не признается сам себе, хотя это было бы очень кстати. — Выйди, я для кого повторяю, — вновь рявкает черноволосый младшему брату. Себастьян хочет, чтобы младший услышал именно его, а не отца-алкоголика, которого должен ненавидеть за все те поступки, которые тот совершил. Маниакальное желание почувствовать любовь и заботу к себе, чрезмерная любовь к чувственности и прикосновениям, потребность, удовлетворение которой Себастьян смог получить даже в школьном туалете, но никак не в родительском доме. Как иронично, однако. Все эти люди. Что они значат для Себастьяна? Нет, что они значат. И ответ, один-одинёшенек, проносится в голове, будто бы всегда известный и неоспоримый. Какой-то элементарный факт, вроде «Земля крутится вокруг своей оси», который кто-то забыл удивительным образом.       «Ничего. Они все для меня —ничего. И я имею полное право уйти, когда захочу».       Вот этот факт, он щёлкает в сознании, словно включая свет, озаряющий всё пространство вокруг. Кухня куда-то пропадает, размывается, переносится во времени, а перед глазами мимолётом проносятся все те моменты, которые он пережил. Странное чувство, наверное, его и ощущают те, кто вот-вот покончит с жизнью, или жизнь покончит с несчастным. «Хватит тебе жить на этом свете, голубчик». На долю секунды Себастьян стал уверен в том, что станет убит. В следующую миллисекунду парень вспоминает о руках. О материнских, нежных, таких тонких и самых красивых во всём мире. Руки, которые хотели его убить. Себастьян понимает, что он не прав, что его мысли абсурдны, что это было бы личное решение Лилиан, и на том сроке Себастьян ещё не был Себастьяном, но… Чёрт, как же это всё сложно. Миллиарды обрывков воспоминаний, вытащенных из самых глубоких архивов памяти черноволосого, явно хотят его поглотить целиком и полностью. А их хозяин — абсолютный глупец, ведь пытается препятствовать.       «Ничего, ведь совсем ничего, ведь её больше нет… Они ничего не должны значить!» — последнюю фразу парню хочется орать, орать во всю глотку на всю округу, и чтобы все слышали эту фразу и знали, что эти люди для него в одночасье стали ничем. Значимым элементом в этом мире остаётся только его мать, которая его любила. И чуть не убила. В таких противоречиях заключалась вся жизнь Себастьяна, её главные аспекты. Казалось, не произошло ни единого события, в котором можно было бы не найти негативного момента со времён смерти матери. Впервые за много лет Себастьяну страшно захотелось пить. Причём чего-нибудь покрепче. Сейчас этот парень мог бы выпить бутылку чистого клинического спирта и наслаждаться болью из-за ожога горла. У Лилиан были алые губы, бледная кожа и чёрные, словно ночь, волосы. Себастьян получился таким же. Только в них есть одно разительное отличие, которое не могло не поставить в тупик: Лилиан была сильной морально. Себастьян же считает себя сущей размазнёй.       Михаэлис знает, что Ганс уже ушёл, убежал ещё минуту назад, знал, что яичница пригорит, а горячо любимый кофе остынет. Но сейчас не хочется ничего из этого. Михаэлис желает только дать отцу по усмехающейся роже и выпить всю водку в холодильнике. Разом и залпом. И Себастьян взаправду имеет на это полное право. Сколько раз он смотрел, как эта водка выпивается идиотами, как они крушат, громят и ломают и стулья, и жизни. Его жизнь, которую с этих пор никому не дозволено ломать.       Сиэль говорит выбирать: либо ты, либо они. Есть только один верный путь, который подойдёт для всех случаев, а главное — подойдёт для того, кто принимает решение пойти именно этим путём, а не иным. Решает бросить всё, и не идти на поводу у многочисленных обстоятельств, стать обособленной частицей мирка людей. О, почему же Фантомхайв так уверен в том, что Михаэлис сможет сделать правильный выбор? А какой выбор будет называться этим пресловутым, нашумевшим в головах людей словом? Но разве Себастьян любит делать правильные выборы? Не они ли его неоднократно подводили? Теперь парень решает действовать именно так, как хочется, и как кажется, вернее для него самого, а не для общественности, ведь он может. Как же легко удалось одному синеглазому сорванцу его в этом убедить. За месяц он сделал то, чего Себастьян не смог сделать за всю жизнь.       Руки расслабляются, ногти уже не так впиваются в деревянную столешницу. Успокоиться довольно просто, погасить в себе адреналин, немного пошаманить над кипящей кровью, которая то и дело стремится вырваться из-под контроля, которого, итак, немного. Парень облизывает алые губы. Что ж, если он действительно может что-то сделать, значит, надо это практически доказать. Прежде всего доказать самому себе, что он может. Пусть этот день станет огромной датой в его личном календаре, если он сможет. Так что же здесь можно вытворить, дабы показать себе, что это вытворить возможно? Целая кухня в его распоряжении, и мужчина, готовый разбрасываться любыми словами. Хотя… Мужчина ли это, а не сгусток крови и плоти, созданной для того, чтобы жрать и спать? Вот это определение уже намного больше подходит.       И Себастьян решает начать действовать. Взгляд неожиданно падает на водку, стоящую на столе и, на удивление, не тронутую. Спирт — прекрасное средство, чтобы отключить мозги и слегка обжечь горло, которое ужасно хочет кричать, орать на весь город. Себастьян за шаг перемещается к кухонному столу, совершенно забывая про безнадёжно испорченную яичницу, и хватает эту несчастную бутылку с водкой под удивлённый взгляд Кирова. Михаэлис сильнее сжимает холодное стекло бутылки своими длинными пальцами. И резко, чуть не ударяя стеклом по зубам и губам, Себастьян подносит ёмкость ко рту. Начинает пить. Горло и взаправду обдаёт жаром, а в мозг впивается волна алкогольного опьянения. Такого мягкого, ласкового, обволакивающего состояния. Глоток первый, второй, третий… Себастьян продолжает пить, наслаждаясь алкогольным опьянением с утра. После такого можно и великие дела делать. Например, устроить новую революцию после такого количества выпитого алкоголя в крови. — Слышь, щенок, с цепи сорвался? — Киров орёт это на всю коммуналку. Скоро здесь появятся три бабки, которые не работают по субботам, а после обязательно передадут данные о ссоре всем сожителям этого адского котла, где варятся три семейки. Такие же мерзкие, прогнившие, уставшие и потерявшие надежду. В этом мире все давно потеряли воспевающуюся до сих пор надежду. Люди во что-то верят, хотя вера давно канула в небытие. И Сиэль Фантомхайв неожиданно верит. Верит только в себя. Себастьян подумал, может, стоит взять с него пример? Может, стоит в первый раз врезать, наконец, по роже отцу, может, перестать бояться и шарахаться нужных, пусть и аморальных поступков? Себастьян сжал руки в кулаки, наконец, оторвав свои длинные пальцы от столешницы.       Будь что будет. Победителей ведь никогда не судят, верно? — О, я слишком долго на ней сидел, словно псина, — не впервой Себастьяну сравнивать себя с собакой. Он выпалил это, неожиданно растеряв весь свой страх. Впрочем, парень знал, что такого порыва хватит на одну фразу. Этого ему сейчас достаточно. Именно в этот момент Себастьян вспоминает, как вдарил по роже тому заучке. Вспоминает, как стоял за углом, наблюдая за тремя скотинами, чтобы после поддать им хорошенько отточенными движениями. Отец становится в этот момент не меньшим быдлом, чем все эти личности. «И что с того, что он мой отец? К чему меня это обязывает?». Себастьян впервые задаётся этим вопросом, но откуда-то из самой периферии сознания шепчет знакомый голос: «Ни к чему не обязывает. Он заслужил». И Себастьян соглашается. Отец заслуживает несколько ударов в рожу, как никто другой. — Закрой пасть! — приказным тоном орут. Себастьяна этот голос бьёт по ушным перепонкам, оглушает. И впервые Михаэлис не стесняется себе в этом откровенно признаться. Легко и просто, правильно, но и совершенно неверно, если смотреть со стороны сына по отношению к отцу. Но тут есть единственный пунктик: Себастьяну омерзительно, что он является сыном именно этого человека. Ненавидит ли Себастьян его? Нет. Парень впервые чувствует лютое презрение по отношению к кому-то.       Презрение… Оно такое скользкое, словно пиявка. Присасывается к образу навечно, знает всё и обо всех. Впрочем, пиявки могут приносить и пользу, если только знать, как ими правильно пользоваться. Себастьян, давно заточённый в стенах этой коммуналки, давно сломленный и сбитый с толку, понимает: презрение — его ключ к свободе, который он не отпустит. Быть альтруистом в этом мире нереально, невозможно пытаться и заставлять себя уважать тех, кто этого априори не достоин. Впервые Михаэлис понимает Фантомхайва на все сто. Впервые ему становится ясно, почему Сиэлю так яро хочется сбежать. Он устал презирать. А Михаэлис только это делать начинает. Начинает буйно и хлёстко, — со своего отца. Себастьян впервые уверен в себе, впервые понимает, что дать в морду одному ублюдку не грех, что такая профилактика пойдёт лишь на пользу. Именно сейчас до осклабившегося черноволосого доходит простая истина — пора было давно отбросить семейные ценности в сторону и смотреть правде в глаза. Люди не меняются.       Михаэлис делает несколько шагов вперёд. Мелких и неуверенных. Он всё ещё сомневается, но делает! Переступает через себя, берёт реванш за все те годы издевательств, драк, побоев и бесконечных оскорблений. Своими длинными пальцами парень попутно выключает конфорку с давно сгоревшей яичницей. Всё равно, абсолютно. Один раз в жизни Себастьяну становится всё равно на всё. Приходит озарение: не на всём можно зацикливаться, не всё нуждается в пристальном внимании. Ещё один шаг. Душно. Мысли, переполняющие разум, грозятся вырваться наружу огромным потоком, становящимся чересчур сильным. Они смотрят друг другу в глаза. В янтарных плещется злость, гнев и только что зародившееся презрение; в глазах Кирова видно раздражение и такое же скользкое, давно застывшее, то же самое презрение. В этом они настоящие отец и сын. Себастьян чуть приподнимает уголки губ.       Решение. Всего одно решение, после которого стоит выпить литр водки. Дать своему отцу в лицо кулаком. Без раздумий и сожалений. Чрезмерно уверенно. Никто в истории их семьи не был святошей, и Себастьян не собирается нарушать традиции. Удар был уверенным и точным, аккурат в намеченное место. Он собой гордится, пока отец прижимает руку к носу. Такое поведение, такое отношение… Это всё — ненормально, но это единственный выход, который может дать хоть немного свободы и чувства отомщенности. Да и разве заядлой ошибке не простительны остальные? У Себастьяна этих ошибок за спиной целая очередь, которая ежедневно пополняется новыми членами. Все эти ошибки чего-то ждут. И наконец, толпа встрепенулась и радостно зааплодировала. Наконец, Себастьян позволяет себе презирать и ликовать. Хочется торжествовать дальше, хочется продолжить избиение, но парень останавливает себя. Не то сейчас время, чтобы ликовать. Рано ещё, слишком рано.       В глазах напротив читается гнев, злость и возмущение. Да, именно то, чего и добивался черноволосый своим уверенным ударом. Ох, прекрасное воскресное утро! Михаэлис чувствует, как адреналин бегает в теле, покалывает подушечки пальцев и требует продолжения, как и всегда бывает во время драк. Привычное ощущение, не проходящее моментально. Нужно успокоиться. Себастьян почему-то знает, что отец не осмелится что-то сделать, ударить, отлупить или избить. Черноволосый показал: в этой семейке сильных карт двое. Михаэлису хочется, чтобы этот удар запомнили на будущее. Он явно сказал, что быть избиваемым и ведомым явно больше не собирается. Этот поступок становится необратимым поворотом, о котором Михаэлис жалеть не станет. Парень даже благодарит отца, за то, что тот, наконец, соизволил сказать ему правду, которую парень должен был знать. И теперь он знает, что является одним из многих людей, которые не должны были родиться на этот свет. Голова вдруг стала донельзя холодной. Себастьян думает о том, что, видимо, так и надо было. Свалить всё на верную дорогу, судьбу, кажется самым рациональным решением.       Теперь Себастьян Михаэлис есть Себастьян Михаэлис, который хочет жить в этом мире, а не существовать; которые может дать отпор и постоять за себя. Впервые за долгое время парень парень с уверенностью сказать: он собой доволен. Он рад тому, что только что сделали, находя в этой ситуации глубокий подтекст. Отец уже у раковины вытирает кровь с разбитого носа. Впрочем, ему, наверняка, абсолютно плевать на этот нос. Далеко не в первый раз происходит с ним такое, но от собственного сына впервые. Себастьян стоит, опершись на стол, и странно, насмешливо улыбается себе и своим мыслям. Губы кривятся в весёлой усмешке. Нет, он не рад тому, что ударил человека. Это уже диагноз. Себастьян дал отцу неплохой урок, который тот непременно усвоил. Парень сложил руки на груди, немного сжимая плечо. И всё же как-то некомфортно. Ощущение эйфории прошло слишком быстро, он не успел даже сообразить, что произошло, обдумать, обмусолить у себя в голове.       «Мама», — проносится в голове мантрой, проносятся и её чёрные, словно ночь, волосы, и радостные глаза, и больничные коридоры, и круги, и смерть, и могила, и чёрные розы, которые стоили бешеных денег. Себастьян давно не навещает эту могилу. Он знает: будет рыдать, словно ребенок; будет кричать; будет рвать на себе волосы. Будет больно. Рана ещё не зажила, она не закроется насовсем до конца жизни, в лучшем случае она станет шрамом. Но сейчас могила расковыряет только покрывшуюся корочкой рану, заражение попадёт в кровь, и рана загноится окончательно. Уже не стерпится. За что же она умерла и за что боролась? А вообще люди так редко борются, предпочитая сдаваться или просто плыть по течению. Киров сдался. Михаэлис всё ещё пытается бороться. Вот оно отличие — берег, стоя на котором, можно долго смотреть в бездонную пропасть этих отличий.       По традициям всех фильмов сейчас хочется сказать что-то эпичное и запоминающееся. В голову приходят тысячи фраз, но ни одна не красноречивее, чем взгляды обоих, где творятся хаос. Себастьян позволяет себе смотреть на отца так борзо, так смело, так. непривычно для самого себя. Михаэлис не привык чувствовать то, что он сам что-то может сделать, дабы поправить ситуацию. Он впервые не жаждет одобрения своих действий с чьей-либо стороны. Стало как-то всё равно. Себастьян неожиданно становится сам себе хозяином или просто мальчиком, который всего из-за одного удара позволяет себе думать, что чего-то достиг, что что-то понял. В этот момент именно так и кажется. Брюнет смеётся над собой и вновь отдаётся моменту. Так что же это: его личные думы или алкоголь, резко ударивший в голову? Даже если алкоголь, то он приносит крайне полезные мысли. Выгодным же решением было налакаться водки, словно кот, пришедший на запах валерьяны.       Михаэлис оборачивается, становясь спиной к Кирову, и выходит из кухни лёгкой, неслышной поступью. Он чувствует взгляд за собой. Такие въедливые, выискивающие глаза, наблюдающие за каждым движением волос, за каждым скрипом половицы под ногой Михаэлиса. Себастьян собирается выпить, потратив на это заработанные деньги. Ужасный вклад в своё будущее. Но отметить всё же хочется. Как говорят в народе: «У алкоголика всегда найдётся повод». Брюнет быстро оказывается в прихожей, и, не переодеваясь, накидывает на себя куртку и ботинки, которые, кажется, скоро вовсе развалятся. Впрочем, Сиэль был прав. В очередной раз. Он советовал купить уже наконец одежду. Да и еду брать только на себя и брата. Стоило перестать кормить этого алкоголика. Любовь к родителям… Какая, однако, интересная тема. Себастьян спросил себя, чего бы он хотел. Ответ был просто: выбраться. И пока он здоров и молод на это есть шансы. Маленькие, нереальные, почти что неосуществимые, но они есть.       Вышла бабка. Посмотреть, что же снова за драма творится на кухне, где она увидела только Кирова со сломанным носом. Сразу, видимо, поняла, чьих рук дело. Впрочем, Себастьян знает, что она будет говорить. Знает, что она сделает из него последнего скота, совершенно не думающего о семье. «Семья? И это вы называете семьёй?», — так же наигранно-возмущённо восклицает Себастьян, смотря на эту женщину. Она почему-то считала, что знает всё лучше всех, и что без её совета Себастьян никак не обойдётся. Он обойдётся. Почему-то сейчас парень уверен в этом, как никогда не был. Пусть катится эта женщина из его головы куда подальше, пусть будет всего лишь одним из множества неприятных воспоминаний, пусть алкоголь унесёт её за собой в дебри сознания и никогда оттуда не вытащит. Пусть. Пусть делает всё, что угодно. Сегодня разрешено. В это воскресное утро разрешено, даже пить с утра. Купить себе пива хотя бы рублей на двадцать и радоваться жизни, хотя бы раз в год. Это его единственная цель. Хочется напиться, хочется забыться. Вполне по-человечески. Сколько же желаний у человека. Никогда не пересчитаешь, даже если определишься, откуда начинать считать. Да и список этот никогда человечеству не покажешь. Каждый захочет внести свои коррективы.       Себастьян не слушает весь тот ужасно важный лепет, что говорит бабка в дверях. Она привыкла жить по железным традициям и быть примерной, по её мнению, женщиной, опытной и мудрой, которая знает толк во всём и вся, которая жалела отца больше и хлеще всех. Когда-то Себастьян слышал, что они друзья молодости. Там даже роман был. О, эти истории давних лет. Никогда не расскажут всей правды, так как подавляющее её большинство забыто. Большинство утоплено в омуте чувств и эмоций. Там же находится могила здравого смысла. Как же это всё бесполезно на самом деле! Людям было бы намного проще жить, будь они простыми роботами. Вот же напридумывали себе всяких идиотских механизмов, а самое главное, придумали ещё и способ хотя бы на время забыть об этих сложных механизмах — алкоголь. Себастьян закрывает входную дверь и торопливо спускается по лестнице.

***

      Кафе. С этим кафе на углу связано слишком много воспоминаний, которые давно улеглись на задворках сознания и останутся там на всю жизнь. Хорошие это воспоминания. Там был и стремительно ворвавшийся в жизнь недавно Сиэль; там была и приятная компания; и пиво, распитое холодными ночами. Персонал, состоящий сплошь и рядом из парней лет двадцати, часто остаётся здесь. Например, чтобы бесчестно выбухать выпивку, учёт которой давно не ведётся; пообщаться, поговорить и рассказать последние новости. Это ни к чему не обязывающее общение никому не приносило дискомфорта. Все участники этих странных ночных сборищ говорили ровно столько, сколько хотели. Никто не спрашивал ничего лишнего. В общем, приятная компания. Очень приятная.       Помещение встречает парня тусклым жёлтым светом ламп. Столики, парочка невзрачных посетителей и святая святых — барная стойка, за которой протирал бокалы, как бы пафосно не звучало, бармен в футболке и старых спортивных штанах. Протирал он бокалы очевидно от нечего делать. Парнишка лет восемнадцати с взъерошенными волосами, низкий и подвижный. Тот самый душа компании. На фоне Михаэлиса этот парнишка выглядит совершенно ребёнком. Но, впрочем, Себастьян не знал его жизни, не знал его истории и мыслей. Поэтому не судил. Главным было то, как хорошо этот парнишка вертел в руках алкогольные напитки, изготавливая прекрасные коктейли. — О, смотрите, кто явился, — обращается паренёк к невидимым слушателям. — Себастьян собственной персоной, — он превесело улыбается и озорно оглядывается своими карими бегающими глазами на вошедшего. Брюнет летящей походкой подходит к стойке. Он быстро просматривает скудный ассортимент алкогольной продукции и не меняет своего изначального решения. Пить так пить. Пиво так пиво. Или нет?.. Себастьян чувствует какую-то дымку в голове, которая затмевает любые мысли, которая просто не даёт спокойно поразмыслить. Эта дымка ликвидирует ясные мысли и оставляет лишь их туманные образы. Чёртова голова. — Дня, Андрей. Хочу сегодня пива. Жигулёвского, — уверенно говорит Михаэлис, совсем не сомневаясь в своём решении. Пока «бармен» достаёт из шкафа нужную бутылку, Себастьян удручённо запускает пятерню в волосы. В голове полная каша. В голове в один момент появляется и грусть по матери; и сумасшедшая радость от того, что Себастьян смог за себя постоять; и стыд за то, что ударил отца. Он пересиливает все остальные эмоции. Себастьян не знает верного ответа на вопрос: стоило или нет? Но тут и нет правильного ответа. Каждый поступает так, как он считает нужным. Вспомнился Сиэль. Хочется его увидеть. Михаэлис задумчиво проводит ногтем по шее, оставляя красный след, на бледной коже он отчётливо виден. Облизывает губы, закусывая верхнюю. Чешет скулу. Голова медленно начинает болеть. Запивать водку пивом не лучшее решение, но всё же хочется. Хочется сделать дурость, хочется сказать всем, что он живой, что он что-то да значит. А всем же всё равно на самом деле. Всем абсолютно всё равно. Хочется привлечь к себе внимание, словно маленькому ребёнку, хочется получить любви и сострадания от всех, от кого это получить возможно и нужно. Всего хочется. Но ничего не получится.       Борзый бармен кладёт на стол стакан с пивом. Большой такой. Размером так с пол литра. Говорит, оплаты не надо. В голове лишь только дымка. Снова и снова, одно и то же из раза в раз. Как надоедает. И неожиданно, шумными глотками глотая пиво, Себастьян понимает, что всё, чего он хочет заключается в одном: он хочет выбраться, уехать, стать человеком. Себастьян понимает Сиэля Фантомхайва в одночасье, в один момент. Кадык бегает вверх-вниз. Туда-сюда. Уехать. Выбраться. Сбежать. Оставить всё и каждого здесь, в этом проклятом городе туч и дождей, сбежав в солнечную Калифорнию. О, Себастьян мечтает об Америке. Он снова глотает пиво. Калифорния. Когда-нибудь, может быть, он там и побывает. Только бы не сдохнуть до этого момента. Вероятность уж больно высока. Впервые за пять лет Себастьян позволяет себе думать о мечтах. О чём-то несбыточном, о том, что существует, но в далёкой эфемерной реальности. Глубокое чувство тоски вперемешку с детскими грёзами накрывает парня, а сверху льётся золотистое пиво. Сколько можно пить. Ответ в голове появился сам: «Ровно столько, сколько нужно для того, чтобы поплыло перед глазами».       И единожды пить. Единожды в жизни у каждого всё плыло перед глазами. Хотя бы однажды в жизни напивался каждый. Сегодня Себастьян хочет напиться. Пусть и не впервые. Есть повод, так почему бы и нет? Хотя у алкоголика всегда повод найдётся. Кто бы сомневался. Себастьян осознаёт, что всё больше и больше становится похож на своего отца, ему всё больше и больше противно от самого себя. У него только два варианта действий: уехать отсюда, сбежать или продолжать влачить жалкое существование тут, в этом месте. И вдруг проносится мысль в голове: «Не всем же плохо живётся. Вон Фантомхайв, вон Майя… семьи у обоих вполне обеспечены. В любые времена есть богатые и бедные. Этого не избежать. Обычное социальное деление». Михаэлис грустно усмехается, снова беря в руку стакан пива и отпивая из него. Себастьяну просто не повезло. Ему никогда не везёт. Михаэлис из той самой породы, которая безостановочно пашет, а получает лишь жалкие гроши. Бывает же.       Настроение становится всё более спокойным и удовлетворённым. В мыслях появляется тема по физике, которую он думал сам сегодня попробовать разобрать. Чёрт, какой же бес сказал ему оканчивать одиннадцать классов? Зачем он вообще согласился на эту авантюру? Итак высшее образование получить не судьба, а вот от ПТУ было бы намного больше пользы. Ну или ПТУ было бы просто удобнее, чем весь этот балаган со школьным образованием. Себастьяну лишь бы сдать. Лишь бы, наконец, выпуститься этим летом из «прекрасного» учебного заведения. Сиэль обещал помочь с подготовкой. По крайней мере, пока что, он полностью оправдывает себя, как человек, развлекающийся решением дидактических материалов. Или синеглазый себя просто так позиционирует. Впрочем, это не то, о чём Себастьян должен думать. Фантомхайв бескорыстно помогает Михаэлису с домашней работой, а черноволосый ещё думать про него что-то не то будет. Не для этого создан Сиэль Фантомхайв. Он сам призван обсуждать и осуждать.       Господин. Милорд. Сэр Фантомхайв. Ему неимоверно идёт каждое из этих прозвищ, каждое из этих гордо носимых званий. У него ровнейшая осанка и вздёрнутый нос, призванный отдавать приказы. Он совершено не был похож на русского. Себастьян узнал в нём иностранца, только увидев. Ох, а когда он заговорил с толикой акцента, то сразу всё стало ясно. И всё же Сиэль Фантомхайв удивительный. Особенно, когда Себастьян думает о нём на пьяную голову. Одни только его грациозные, верные и точные движения чего стоят! А эта манера речи, пусть, дерзкая, но остроумная и оригинальная. Себастьян и не заметил, как сэр Фантомхайв стал богом в его голове, став распространять мысли о себе. Сиэля Фантомхайва слишком мало. Но и слишком много одновременно. Себастьяну хочется видеть его постоянно, хочется видеть его чаще, чем любую девку. Ему его хочется, сколь бы это странно не звучало. Себастьян Михаэлис влюбился. Удивительно сильно влюбился. Он осознаёт это, тяжко вздыхая. Жизнь такая скотина на самом-то деле.       Себастьян даже не знает, что может сказать Фантомхайву, чем может его удивить. Действительно удивить. Себастьян знает, как вести себя, идя рядом с ним, знает, как правильно разговаривать с людьми и смотреть им в глаза. Но в отношении Сиэля Фантомхайва Михаэлис всегда промахивался аккурат мимо яблочка. Его поразительная манера сделать из слов движения, из движений — слова, не могла оставлять равнодушным. Его фразы, его голос слишком часто прокручивались в голове. Сиэль Фантомхайв занимает один из самых больших отделов этого мозга и не хочет оттуда убираться ни под каким предлогом. Милый, маленький, низенький король, который остаётся в голове каждого человека, встретившего его лишь однажды. Кому-то он говорит то, что никогда не забыть, а мимо кого-то, напротив, проходит мимо. Обычный, нервный, слабый парень смог одними лишь словами поменять жизнь Михаэлиса. Чем же он так хорош, и чем же Себастьян так плох?       Кружка этого несчастного жёлтого напитка оказалась опустошённой быстрее, чем Михаэлис мог подумать. Ещё несколько секунд назад она казалась бесконечной жилой золотого опьяняющего удовольствия. А теперь… Только голое стекло. Такое же голое, как и перспективы, но в этом неровном, поцарапанном стекле виднелись преломления света. Этих отражённых лучей, проникающих через окна, ужасно много. Их количество равносильно амбициям, равносильно любым желаниям Себастьяна. Такие светлые. Такие правильные маленькие лучи неожиданно восставшего из мёртвых питерского солнца. Как же его тут редко видят. Какой же редкий гость. Как красивы полуденные лучи. Они ведут себя, словно властители своей жизни, бегая по всем доступным поверхностям. Лучи были похожи на беспорядочно бегущие в голове мысли, которые никак не могли найти своё место в голове. Как и Себастьян. Но только в жизни. Куда более глобальной проблеме. — Латте, — неожиданно послышалось рядом. Уверенный тенор со скачущими вверх английскими интонациями. Прекрасный голос, который Себастьян узнал бы из… сотни точно. Это тот, о ком он думал. Это тот, кем он пьян. Это тот, кто сказал ему принимать неверные решения. Это синеглазый Сиэль Фантомхайв, который возник где-то справа на высоком барном стуле. Как возник и борзый бармен, протирающий бокалы, аккуратно машущий над ними тряпкой. Он плохо скрывается, просто вопиюще плохо. Себастьян прекрасно понимает, что за ним смотрит пара глаз, пытаясь выискать причину, почему же пиво. Почему же Себастьян сегодня с пьяным, туманным взглядом готов вливать в себя алкоголь. Бармена сегодня всё интересует. Но ему нужно делать латте. И нести чистую кружку из кухни. Ох, какая жалость. Он не сможет потешить себя наблюдением за пареньком, который сел слишком близко к Себастьяну. А наблюдение обещало быть интересным, но он упустил эту возможность по своей же непредусмотрительности.       А они сидят рядом. Себастьян крутит в руках пустой стакан из-под золотистой жидкости, а Сиэль, оперевшись щекой на свою фарфоровую кисть, смотрит на Себастьяна. Себастьян неожиданно понимает, как он выглядит. Неожиданно становится важно, какое впечатление он производит. Впрочем, куртку уже не застегнуть, волосы не уложить, а глаза не сделать вмиг трезвыми из стеклянных. Себастьян был уже пьян, но находился на той стадии опьянения, когда ещё понимаешь, что происходит, пытаешься анализировать ситуацию, не бунтуешь, пока в голове даже проносятся здравые мысли, но они уже не имеют веса. Черноволосый видел перед собой лицо с маленьким, острым подбородком, лежащим на фарфоровых пальцах. Он смотрит в янтарные глаза с укоризной, смотрит даже в некой степени заботливо. Хотя может ли этот парнишка смотреть заботливо? Он снова оказывается в нужном месте в нужное время. Они снова смотрят друг другу в глаза, словно этих глаз никогда и не видели. — Что празднуем? — спрашивает Фантомхайв с притворной гаденькой улыбочкой. Он осматривает фигуру Михаэлиса, делая очевидные выводы. И что же заставило его напиться? Сиэль железно знает: Себастьян алкоголя не любит. Переносит, но особой страсти не питает, вспоминая, во что превратился отец после алкоголя. Видимо, черноволосый имеет вескую причину. Только вот, что это за причина? Что у него снова произошло? — Решения, милый, — Сиэль поднял свои тонкие брови, сохраняя невозмутимое выражение лица, будто бы ничего необычного в этой фразе нет. Нет, Фантомхайв, на удивление, прекрасный актёр. Либо он умеет профессионально не подавать виду, что обращает внимание на неудобные факторы. Тоже весьма полезно. Ласковое слово такое. «Милый». Так мать называла своего стеснительного малыша, так говорил подвыпивший отец и трепал Сиэля по голове, так однажды сказала Клодия по приезде в Россию. Слишком много это слово значит. Даже пьяный Себастьян не имеет права этим словом разбрасываться, сколько бы он не выпил. Пусть своих проституток так обзывает, но не его. Сиэль Фантомхайв имеет развитое чувство собственного достоинства, которое никто не вправе принижать. Но синеглазый глотает свои возмущения, проникающие в желудок, где варятся в желудочном соке, где умирают в кислоте. Сначала стоит узнать, какие решения он празднует. Сиэль повозмущается, как только черноволосый соизволит протрезветь. — Какие это решения? — снова с неопределённой полуулыбкой, снова тягучим тенором спрашивает Сиэль. Он выпытает всё, пока Михаэлис готов ему рассказать, выложить каждое сведение на блюдечке и подать к столу. Сиэль смотрит в остекленевшие янтарные глаза друга. Смотрит и думает, что же случилось такого. Смотрит и думает, что несколько дней назад обладатель этих стеклянных глаз его защитил. Смотрит и понимает, что ему нравятся эти глаза даже стеклянными, даже пьяными в стельку. Ему нравятся волосы, их концы, касающиеся лопаток. Сиэлю ужасно он нравится. Нет, это не умиление — простое понимание, к которому он должен был рано или поздно прийти. И Сиэлю впервые интересно, какие решения этот человек пытается, наконец, принять. Что же он решил изменить? — С этого дня я живу только для себя, — говорит Михаэлис, смотря прямо в кобальтовый глаз. А Фантомхайв понимает, что его советы были услышаны, что его слова не пролетели мимо ушей. Что Себастьян действительно стоит этих слов. И что «Милый», произнесённый в отместку за тот случай в школьном коридоре, тут как нельзя к месту. Неожиданно вспоминается всё, о чём следовало бы забыть. Например, интимная сцена в школьном туалете предстаёт перед глазами до боли живой. Его голый торс, набухшие девичьи губы. Эта сцена сменяется словами, проносящимися в голове: «Дружки, пообещаете больше никогда не класть свои дрянные пальцы на Сиэля Фантомхайва. Иначе, я их попросту вырву и сломаю…». Остервенение. Пьянство и никотин. Всё это сочетается в Себастьяне вместе с до отвращения красивым бледным лицом, бархатным голосом и неразговорчивостью. Михаэлис отличается от мальчишек в трениках тем, что ему одинаково к лицу и треники, и фрак. Он может стать, кем угодно. Стоит Фантомхайву только захотеть, черноволосый станет, кем угодно.       Сиэль смотри не на Михаэлиса, а в него. Видит его глаза, видит его уверенность и застывшие где-то на глубине детские мечты, которым уже не суждено превратиться в амбиции. Они так навсегда и останутся детской невыполнимой мечтой, которую никто реализовать не сможет, кроме самого Себастьяна. А тот уже и не захочет ничего реализовывать. Он соблазн проституток, он первый и последний свой же билет в будущее. И Сиэль понимает, что Себастьян почти пропал в бездонной серой рутине. Но сегодня, не могущий сконцентрировать взгляд, черноволосый уверен в своих словах, как не был уверен в них никогда. Даже закручивая руки за спину тому блондинистому идиоту, он всё равно говорил напряжённо. Сейчас же бархатистый голос развязан и расслаблен. Язык готов выдать каждый секрет.       И Сиэль хочет попробовать этот язык на вкус. Он уже знает, что эти алые тонкие губы с привкусом никотина, уже знает, что изо рта этого человека будет нести пивом, но синеглазый точно уверен в том, что этот язык прекрасно целуется и сливается в танце с любыми другими языками. И Фантомхайв мечтает ощутить эти губы у себя на губах, как бы похотливо не звучало. Но он уже не бежит от себя, в этом просто нет смысла. От своих же ощущений ты не убежишь, как и от своих же мыслей. Ведь это всё в твоей голове. Все тараканы бегают именно там, оставляя проплешины своими мелкими, но многочисленными ножками. Они передвигаются, двигают своими противными усиками и заставляют думать. Совершать это ужаснейшее действо из всех действ. Самое мешающее, создающее врагов из своих же мыслей. Разорвать, раскромсать голову напополам — стандартное желание. Но нет же, он поднимает подбородок и вздёргивает нос, как и в этот момент, терпеливо ожидая латте от чрезмерно борзого бармена.       Себастьян готов молиться незнамо кому. Он уже не различает здравые мысли и желание, плотские жесты, ему хочется трогать напротив сидящего. Животное. Псина. Но что уж Сиэль с этим сделает? Что? Он последний, кто станет убегать, орать и вырываться. Стойко стерпит, тихо матерясь на ухо. Взять это хрупкое тело, так и не ставшее размашистым в плечах. Трогать эти точёные плечи и упругие, покатые бёдра. Целовать. Оставить, наконец, засос на бледной шее, синяк, фиолетовый бутон, если быть совсем метафоричным. Романтично и отвратно. А может, просто приятно? И не стоит думать о мерзких аспектах. Просто любить. Когда ты пьян, любить до безобразия легко. Всего несколько секунд. Этот жест увидят только изумрудные стены кафе, коричневое дерево барной стойки, блестящие бокалы и бутылки с алкоголем.       Себастьян медленно наклоняет голову, чёрные пряди свисают на плечи, хотя до того были где-то позади. Они тоже чего-то хотят. У Фантомхайва мелькала мысль несколько дней назад, что он ужасно ломался бы перед первым поцелуем. Тут нет этой одиозной горячности и неловкости. Между ними будет только лишь маленькая тайна о слиянии их языков в танце. Во французском менуэте. Тайны, да и только. Фантомхайв касается пальцем бедра напротив. Такого тонкого и напряжённого. Волнующегося. Оно кажется холодным, и это донельзя приятно, ведь Фантомхайву под стать только холод. Он ненавидит подростковые любовные драмы именно за жар движений, за дыхание, стремящееся облепить всё лицо, за слишком располагающую обстановку. Тут есть холод. Комфортно, правильно и волнительно одновременно. Где-то позади стоит Михаэль, смотрит за робкими касаниями, наблюдает, смеётся и язвит. Близнец. Первый во всём. Только поцеловаться первым он не успел. — Боже, прости меня, Сиэль, умоляю, — его руки застыли где-то в районе гланд. Сухие и холодные. Как и надо. Он извиняется за ещё не содеянное заранее. Пока последние здравые мысли мелькают в голове, пока разум ещё может кричать в предсмертных агониях и говорить, как было бы вернее. Фарфоровая кожа становится горячее, руки это чувствуют и оглаживают щёку, где находятся — успокаивают. Ну или пытаются. Тщетно. Сиэль дышит чаще. Но это дыхание не из тех, что не пускает воздух, не из тех, что спирают дыхание и весь остальной мир. Это то дыхание, когда воздуха становится неожиданно слишком много. Сиэль не знает, за какой из воздушных потоков ему схватиться. Все одинаковы привлекательны. Михаэль снова смеётся в голове.        Ну же, братик, что же ты вздохнуть не можешь? Для поцелуя много воздуха надо. — Ты даже не представляешь, насколько я тебя прощаю, — произносит Фантомхайв в самые чёрные пряди, в самое правое ухо, вспоминая, как сделал это однажды Себастьян. Вроде, он шептал, что никогда не возьмёт денег. Это было всего около двух недель назад. Не так давно. Отрывок ещё свеж в голове. Сиэль любит кого-то впервые. Неловко, неуклюже, неумело, но со свойственной гордостью. Барные стулья давно развёрнуты друг ко другу. Фантомхайв бесстыдно опирается руками о бёдра Михаэлиса. Почему-то их коснуться было желаннее всего. И вот, мечта осуществилась. Хочется смеяться. Мечты так просто не сбываются никогда. Не по законам природы это. Не по законам физики. Мечта — слишком нереальное явление. Но, — о боже, что за противоестественный конфуз! — бёдра Михаэлиса прямо под его руками. Как и хотелось. Как и мечталось. В такие моменты действительно всё и вся прощаются. Когда можно безнаказанно трогать того, кого трогать хочется. Фантомхайв любит и ненавидит судьбу за то, что подарила ему такое странное чувство. Ненужное оно. Но нужное до сладостной истомы.       Фантомхайв спешно обводит своим пальцем скулу Михаэлиса, тот улыбается. Столько лишних жестов, предисловий и прелюдий. Будто бы одни они в этом зале останутся навечно, будто бы латте не заказано, будто бы целый мир остановится до тех пор, пока они не наиграются с друг другом. Пока не насытятся бесконечными касаниями бледной кожи. И Себастьян улыбается, не обращая внимания на время. Всего лишь субстанция, всего лишь воплощение людских задумок о теории мироздания. Времени не существует. Можно касаться друг друга, сколько душе угодно. А существует ли душа?.. За окном тающее чёрти что, слякоть и грязь, в которую превратился девственно белый снег. Так и случается. Субтильно белая субстанция медленно и с расстановкой превращается в прекрасную Тьму. Обволакивающую. Как и обволакивают фарфоровые щёки сейчас чёрные пряди, стремительно приближаясь, совершая неизменное действо, пересекая точку невозврата.       Раз.       Карминные губы прикасаются к малиновым —, обкусанным и шершавым, робея, не веря в то, что творят. Себастьяну хочется что-то сказать перед поцелуем. Что-то сексуальное, жаркое, от чего выступит испарина между лопаток у партнёра. Но Михаэлис молчит, осознавая, что Сиэлю Фантомхайву, руками схватившемуся за колени Себастьяна, слова не нужны. Для этого человека они уже не значат ровным счётом ничего. Намного выразительнее будет рука, обхватившая плечо, и пальцы, обводящие чуть выступающие скулы. Сиэль смотрит в глаза Себастьяну, будто бы в последний раз. Черноволосый видит в них неуверенность и что-то ещё. Летящее, взметнувшееся высоко в небеса, лазурное, становящееся ведущим чувством в этих глазах. Михаэлис понимает: Сиэлю страшно. Он целуется впервые. Сиэль знает, что страшнее всего перед поцелуем закрыть глаза, отдаваясь в руки партнёру, позволяя себя трогать, не видя где. Закрыть глаза значит полностью довериться. Закрывать глаза Фантомхайву не хочется, инстинкт самосохранения орёт. Но желание целоваться перекрикивает инстинкт; говорит ему захлопнуть пасть, беря бразды правления в свои руки. Сиэль закрывает глаза.       Два.       Себастьян касается своими губами губ Фантомхайва несмело, исследуя каждую царапинку и полосочку, отчаянно желая запомнить, зная, что такого не повториться. Пользуется шансом, пока такой предоставляется. Сиэль отвечает. Ещё стеснительнее из-за непривычки. Себастьян прекращает предисловия, начиная нагло облизывать чужие губы. Он не думал о том, какого сейчас Сиэлю; он обхватил его талию вожделенным жестом, мягко оглаживая пальцами кожу через толстую ткань. Сиэлю кажется, что для него и эти прикосновения — электрический ток, проходящий через тело. Он не знает, куда деть руки. Они обвивают шею Себастьяна, попутно проводя подушечкой пальцев по пульсирующей жилке. Михаэлис усмехается куда-то в губы. Нет, ну это уже крайность. И Фантомхайв решает сделать первый шаг.       Три.       Синеглазый впивается в чужие губы напротив. Неумело, до того неопытно, но слишком уверенно, отдавая всего себя. Себастьяна ещё никто так не целовал. Это была бутафория внутри, ураган и буря готовы громить его тело напрочь, пока в его губы впивается этот синеглазый паренёк. Михаэлис давно не чувствовал себя настолько живым. И Сиэль тоже, готовый впиваться в эти губы круглосуточно. Так давно хотелось это сделать. И Михаэля больше нет. Он уже не смеётся. Он грустен, ведь его брата действительно поцеловали первее. Детская игра кончилась. Началась жизнь. Настоящая. Не фальшивая и не раздвоенная на двух человек. Единая и гармоничная. В этом поцелуе столько жизни, сколько не было ни у одного человека. Их языки своевольно исследовали рты друг друга, проводя по зубам, нёбу. Вот он… этот самый поцелуй, за который можно простить всё и даже чуточку больше? Вот он тот момент, когда забывается всё. Остаётся только биение сердца и мягкие касания со стороны. Себастьян окончательно понял, что влюбился. Горячо и надолго. Целуя, терзая, покусывая губы Сиэля. Страстно и нежно одновременно. С нетерпением. Он никогда бы их не выпускал.       Сиэль Фантомхайв единственный человек, говоривший делать удобные решения; единственный человек, который сказал, что Себастьян чего-то стоит; и он же единственный человек, кто целовал Себастьяна искренне, впервые и с бешеной любовью.       Сиэль таял. Себастьян пошёл против ледяного принца с королевским же оружием — прохладой рук. Приятная прохлада топит в себе вечную мерзлоту. И Сиэль оттает. Медленно, но верно. Главное, что он любит.       Воздуха не хватать стало быстро. Они отстранились друг от друга и поспешили открыть глаза, чтобы посмотреть друг на друга. Себастьян кажется трезвым, словно стёклышко, и готовым предложить Фантомхайву всё, что угодно, сколько бы раз повторять не требовалось. Он готов ждать согласия, словно верная псина своего хозяина, оставившего пса, привязанным к поручням у магазина. Они спрашиваю у друг друга без слов: «Ты готов попробовать сыграть в эту игру?» Сиэль уверенно кивает. Он нисколько не сомневается. — Ты уверен, что не пожалеешь? — Жалеть о хорошо проведённом времени могут только идиоты.       И снова их губы сливаются в ещё более дерзком, уверенном поцелуе. Теперь они, по крайней мере, не должны друг от друга бегать, стоя рядом, скрываться и строить идиотские мечты. Их ведь можно воплотить в реальности. Как и поцелуй — одну из главных мечт.