On the edge of insanity

…рядом стояла спутница раздражительной бессонницы, с щетиной окурков, пепельница

Они идут рядом, чуть соприкасаясь плечами, словно бы лень отойти друг от друга, словно бы их совершенно не колеблет это странное прикосновение. Людей вокруг много. Все разговаривают о чём-то, обсуждают свою чрезвычайно важную жизнь, словом, изображают из себя прекрасных жильцов, которым море по колено. Эта парочка в море захлёбывается, зайдя по пояс. Они ведь знают, что будет дальше, и не боятся в этом признаться хотя бы самим себе. На лице Себастьяна гуляет странноватая улыбка, не означающая ровным счётом ничего. Только задумчивость и полный уход куда-то в дебри своих мыслей, где не бывает никто, кроме их хозяина. Фантомхайв ему не мешает, смиренно — о, поразительно — идя рядом. Уроки в соседних кабинетах, поэтому разбегаться по этажам не приходится. День такой. Повезло. Хоть раз в жизни. Оба о чём-то думают. Сиэль редко мог уйти в свои мысли, находясь с кем-то рядом. Почему-то с большинством людей приходилось быть настороже. Хотя, причины есть, целое множество различных причин, аргументированных каждым по-своему. Себастьян даже однажды сказал, что Фантомхайв похож на породистого кота. Говорил черноволосый это со смеющимися глазами. У Фантомхайва жуткая аллергия на кошек, Себастьян это прекрасно знает. Тем более Сиэль особой любви к кошкам не питает. Не импонируют ему эти животные. Слишком плохо подчиняются, слишком много своенравности имеют. Впрочем, Сиэль и не отрицает: он действительно похож на котов, который на дух не переносит, а преданный Себастьян похож на верных псов, пусть он и ненавидит их. Фантомхайв, наконец, отвлекается от своих спутанных мыслей и смотрит вперёд. Рекреация переполнена учениками. И снова шум бьёт по барабанным перепонкам, кажется, что этот шум вышибет мозги, если дать ему такую возможность. Впрочем, мозги Фантомхайву были ещё нужны, так что он предпочитает героически терпеть мигрень, вместо того, чтобы отдать себя с потрохами этому мерзкому шуму. Кажется, только он немного расслабится, так его сразу же захватит нескончаемый поток мыслей, которые никогда не закончатся. Основным предметом мыслей в последнее время является Себастьян. Фантомхайв подпустил его слишком близко к себе. Слишком близко. Годы Сиэль твердил, убеждал свой мозг, что ни к кому нельзя привязываться. Только хуже ведь будет. Только больше необоснованных переживаний и ни гроша нестоящих проблем. Но Фантомхайв сделал то, чего делать не привык — пошёл против своих устоев и принципов, смело шагая в огонь чувств, застилавший глаза. И Сиэль боится: чувства перекрывают здравый смысл, перекрывают разумные суждения. Накрывают всё с головой, словно пуховое одеяло, и душат, не давая и шанса выбраться из своих оков. Слишком опасно бросаться в их омут, не зная, что в этом омуте варится, что закипает, что извергается. Не зная подводных камней, плыть становится рискованней, чем падать со знакомой скалы вниз. Ведь там уже знаешь, за какие выступы лучше цепляться. В незнакомой реке будет элегантно размозжить голову о камень. Сиэль сейчас, идя по коридору, как раз и плывёт по этой незнакомой реке — настоящей эндорфинной Амазонке в его голове. Он боится самого себя. Боится своих чувств, боится каждого неверного себастьянова прикосновения, будто бы его касалась не прохладная кожа, а раскалённое железо. Сиэль совершенно не думал, что делал, когда целовал пьяного Михаэлиса. А тот был не настолько пьян, чтобы не вспомнить такой эпизод на следующий день. Они встретились в школе в тот же понедельник, совершенно случайно столкнувшись, как и в первый раз. Сиэль помнит его грубое «смотри, куда идёшь», помнит зимний вечер и случайной соприкосновение коленями на дополнительном занятии по географии. В тот момент встречи он вспомнил каждый миг настолько отчётливо, что мог бы нарисовать целую анимацию по этому случаю без единой ошибки. Въелся этот эпизод из жизни, как не въедался ни один другой эпизод в его голову. Он смотрел тогда Себастьяну не в глаза, смотрел он на карминные губы, которые ласкали его — малиновые и шершавые. Сиэль был не против ещё раз поцеловаться. И лишь после робких слов черноволосого: «если ты не против, то мы можем.. продолжить?», и последовавшего за ним согласия, Себастьян позволил себе коснуться лопаток Фантомхайва. Так странно невесомо и бережливо, будто бы Себастьян уже знал, что по тонкой спине пройдётся дрожь. Всё вдруг стало чересчур просто. Просто касаться, просто говорить, просто целоваться. То, что было несбыточной мечтой, отягощавшей сознание, вдруг стало совершенно очевидным. И думать не надо. И мечтать больше тоже не надо. Всё тут. Всё возможно после нескольких литров алкоголя. Сиэль прокручивал в голове тот момент сотни раз, находя свои движения неловкими, неверными и боязливыми. Себастьян сказал, что этот поцелуй он получал не от высокомерного мальчишки, не от смеси двух людей, принципов и сгустков мыслей, а от Сиэля Фантомхайва. И ему, мол, этот поцелуй понравился больше всех остальных. Эти слова были совершенно не в репертуаре Себастьяна. Он говорил это, внимательно рассматривая мощёную дорожку под ногами, которую видел уже сотни раз. Странно было видеть его таким смущённым, исполненным неловкости. Но это ещё одна сторона Себастьяна. Теперь его Себастьяна. Сиэль запускает пятерню в волосы. Снова вспоминается брат. Он постоянно так делал. То и дело поправлял волосы, ему казалось, что они как-то неправильно уложены были и вообще выглядели неаккуратно. Недостойно. Михаэль раздваивался в голове младшего Фантомхайва. Одной стороной был наследник корпорации с великолепным станом, шикарной речью и ледяным взглядом, определявший, кто и чего достоин. Второй стороной был мальчишка. Подросток, бунтарь, недоделанный взрослый философ, изощрённо издевавшийся даже над собственной выжившей копией. Сиэль виноват в том, что он выжил. Но сейчас до этого нет никому дела. И юноша впервые это понимает. Солнце восходит и заходит. Летом жарко, зимой холодно. А до трупов его семьи, разлагающихся в земле, никому нет дела, кроме него. Сиэль может с уверенностью сказать: он любит своих родителей, тем более, есть за что их любить. Он любит своего брата за то, что тот всегда был рядом. Но пришло время их отпустить. Рядом появляются новые люди, новые чувства и обстоятельства. Копить в себе каждое событие, откладывая эмоции в особую копилку, попросту невозможно. — О чём задумался? — интересуется Михаэлис. Он облокотился на угол стены. Себастьян постоянно забывает о том, что после такого жеста на одежде остаётся белая линия. Впрочем, одежду Михаэлису давно было не жалко. Они стояли поодаль от своих классов, составляя отдельное от всего мира общество. Своё государство со своими общепринятыми нормами и законами. Парочка не нуждается в одобрении. Пусть говорят, что хотят. Обоим уже давно на это наплевать. Фантомхайв смотрит на Себастьяна, будто бы хотя открыть его с новой стороны, рассмотреть какую-нибудь новую деталь. Сиэль примечает только полопавшиеся капилляры на глазах — явный признак недосыпания. Вот за это Фантомхайв и цепляется. За полопавшиеся капилляры. Сиэль хочет умолчать о причинах своего отрешённого состояния. Эту проблему он решит сам. — О твоём заспанном виде. Где снова шлялся всю ночь? — юноша переводит тему. Сиэль складывает руки на груди и глубоко вздыхает. В школе душно. И не только потому, что окна никто не открывает. От людей душно. От их бесполезных разговоров, от глупого смеха, от шуточных трагедий. И от себя самого тоже тошно, конечно же. От своих мыслей и неспособности жить нормально. Сиэль снова смотрит на Михаэлиса, ожидая ответа, будто бы Себастьян обязан всенепременно его дать. Впрочем, он и не сопротивлялся такому взгляду, выдавая: — Шлялся я по набережной, — отвечает Михаэлис, обводя взглядом фигуру, стоящую напротив. Себастьяну ужасно нравился этот кобальтовый взгляд. Заглядывает в самую душу и потрошит её. Прекрасно и страшно одновременно. Проникновенно. Словно смотришь не в глаза на фарфоровом лице в школьном коридоре, а бесстрашно бороздишь океан. Сиэля надо покорять, надо взбираться на этого человека, словно на Эверест, нужно научиться правильно дотрагиваться до него, правильно смотреть на этот экспонат и правильно около него дышать. Это самое важное. Дыхание. Оно не должно быть чересчур горячим или слишком прохладным, на грани безразличия. Себастьян чувствует, что под ногами плавится, при виде этого человека. И он теряется, потонув в трясине, созданной его взглядом. И тонуть хочется. И Себастьян позволяет себе с уверенностью тонуть. Сиэль не сказал бы, что ему не нравится это увлечение Себастьяна ночными прогулками, но брови предательски кучатся. Впрочем, Сиэль молчит, понимая, что ничем этого человека в одночасье не изменить. Они дети двух разных миров, стран и менталитетов. Сиэлю никогда не говорили: «подчиняйся, делай, работай и будь обязанным». Для него делать что-то против своей воли — высшая глупость, ведь всегда можно уйти, можно сделать другой выбор... Что же здесь неясного? Почему же Себастьян не бунтует, почему он прикован к земле стальными оковами, почему же не восстанет против? Почему такой долговязый, красивый человек позволяет себе быть рабом? Сиэль никогда не задаст Михаэлису эти вопросы, ибо знает, что ответов тот не даст. Ответы нужно искать в робких движениях, в треморе рук, в быстром и кротком темпе речи — в мелочах, ведь именно из них состоит жизнь. Сиэль готов наблюдать за тем, как торопливо стоящий напротив чешет предплечье, передвигая своими длинными пальцами, на которых играли вены. У Фантомхайва невольно появился фетиш на эти руки. А их даже можно безнаказанно потрогать, проведя подушечками пальцев по всем играющим венам. — Не нравится мне это твоё увлечение, — говорит Фантомхайв приказным тоном, словно вот-вот Михаэлис должен опуститься на колени и преклонить голову перед господином. Господин. Господь. Недалеко эти два понятия ушли. Господь — господин для многих. Иногда отличия между этими понятиями совершенно размываются и становятся невидимыми. Людей отождествляют с Творцом, ведь он их делал по своему подобию. Подарил бы Творец своим игрушкам столько страданий? Ох, он садист в таком случае. Настоящий садист. Сиэль радуется, что церковный культ кончился много веков назад. Теперь, можно думать, это не наказуемо. Хотя благо ли эти думы? Благо ли вообще способность думать? А кто над этим думал до этого? И что об этом думает Себастьян, стоящий напротив? Ему некомфортно, он хочет закурить, судя по руке, которая машинально тянется к карману и нащупывает только оставшуюся зажигалку. Сигарет там, как назло, не было. Всегда так получалось. Себастьян выкуривает чуть ли не всю пачку залпом, а в самый нужный момент сигарет не оказывается в этом злосчастном кармане. Даже тут жизнь шутит злую шутку. Сиэль скользит взглядом по мышцам руки, обитой кожей и венами.— Смотришь на меня, словно я бомбу тут закладываю, — удерживается от того, чтобы возвести глаза к небу Себастьян. Сиэль такое рвение оценивает. Усмехается и достаёт из кармана украденную пачку несчастной «Magna». На привычный Кэмел Себастьяну денег не хватило. Довольствуется тем, что есть. Янтарные глаза смотрят в голубые, смеясь и чуть ли не ласково говоря «придурок». Сиэль часто проделывает такие трюки, будто проверяя Михаэлиса на внимательность. Синеглазый заметил, что Себастьян всё чаще уходит в себя, о чём-то думает, делает выводы. Сомневается. Раньше он был намного решительнее. Что же теперь творится в этих карих глазах? Что он думает и о чём? Или о ком. Сиэль так и не может определить, что думает этот человек о нём. Вроде, и жесты были нежные и бережные. Но во взгляде, наверняка, наработанное с годами недоверие и неопределённость, а главное, естественно, страх. Он боится, что узнают, боится, что не справится с этой задачей: сокрытие их связи от общества. Боится, пытается это скрыть, а правда выныривает в глазах и даёт свои плоды. Сиэль не дурак, он видит большинство, творящееся в голове Михаэлиса, и это его пугает. И Сиэль тоже боится. Сам себя. Два запуганных кролика в одной клетке прижимаются спина к спине и вооружаются острыми кинжалами — словами, успешно обороняясь. Сиэль подходит ближе к своему объекту обожания, протягивая пачку сигарет в руке, обтянутой кожей. Себастьян наклоняется, дабы взять пачку, ненароком задевая кожу напротив стоящего. По телу Фантомхайва действительно проходится ток, затрагивая каждую частичку тела, становясь приятной энергией, наполняющей жизненные ресурсы. И не было никакого отвратного покалывания, только приятный жар, только тепло, разливающееся по телу коньяком на душу. Между ними нет этого конфетно-букетного напряжения, нет стеснения. Это всё будто давно осталось в прошлом, будто совсем не нужно, будто они уже друг друга знают, хотя узнать предстоит ещё немеренное количество информации. А чтобы это узнать, они будут трогать друг друга, любить друг друга и говорить с друг другом. Говорить с кем-то... Делать бесполезные, ничего не значащие движения языком или всё-таки нести сакральные смыслы слов в своей речи. Словом можно сказать всё и ничего одновременно. Речь — средство общения, а язык — средство, с помощью которого возникла речь. Определённый и ограниченный набор символов, но такой разнообразный. Сиэль ухмыляется, будто застал Себастьяна за чем-то непристойным, за тем, что тот не удержался от нечаянного касания. А Фантомхайв хвалит свою сдержанность втайне от самого же себя, всё равно, что ребёнок радуется первой прочитанной странице. — Я хочу покурить, — оповещает Себастьян, собираясь зайти в несчастный прокуренный туалет. Полный беспредел. Сиэль не видел ни одного школьника, который бы не курил в это время. Курить хочется всем. Себастьяну особенно, но, как бы Фантомхайв ненавидел эту привычку, он вынужден терпеть этого человека со всеми его недостатками, как гласили великие писатели романтизма. Но нужно ли действительно руководствоваться чьим-то мнением в таких делах? Сиэль вообще руководствуется только здравым и выгодным для него мнением, которое выполняло бы все его желания. И Фантомхайв без стеснения признавал, что он признает только выгодное и удобное мнение. Такое, как ему и нужно. А нужно, чтобы Себастьян бросил уже, наконец, эти сигареты. Он весь воняет табаком, отчего в горле ком даже встаёт, и дышать становится неприятно. — А я не хочу, чтобы ты курил, — приподнимая брови и уголки губ, отвечает Сиэль с пляшущими огнями в глазах. Себастьян не в первый раз замечает, что Фантомхайву донельзя нравится приказывать, он будто сразу оказывается в своей стезе, в своём океане, где Сиэль давно стал неотъемлемой частью. Он много где неотъемлемая часть. Он Фантомхайв родом прямиком из призрачного, сгоревшего улья, где его научили, показали, как нужно приказывать людям, как именно нужно смотреть им в глаза. Себастьян видит перед собой забытого графа, у которого в глазах заиграла истинная королевская кровь. Ещё несколько лет и от потерянного мальчика не останется ничего, кроме воспоминаний. Себастьян считает Фантомхайва сильным, пережившим даже смерть родителей и брата. Брат. Себастьяну кажется, что Сиэль часто о нём думает по ночам. Вспоминает. Хотелось бы узнать, какие отношения были между ними. — Мне до этого какое... — обрывается Михаэлис на полуслове, смотря на Фантомхайва, который уже протягивает руку. Он терпеливо ждёт, когда Себастьян отдаст ему пачку сигарет, будто мать у блудного сына спрашивает, курил ли он. А вот Себастьяну никто никогда курить не запрещал до этого момента. Сиэль играется с ним, с его мыслями и чувствами. Ему весело. Эти касания, слова, кажется, для него не больше, чем игра, чем способ проверить свои способности убеждения. Это увлекает, это затягивает, и это не может оставить в стороне. Любой, кто невольно попадёт в сферу влияния его глаз, останется доволен. Останется удовлетворён полученными приказами. Казалось, что Сиэль Фантомхайв любит приказывать людям и любит когда его слушаются. У Себастьяна не было выбора с того самого момента, как он только появился на горизонте. Сигареты покорно оказываются в руке синеглазого, а после — в мусорном ведре. Без колебаний. Взрослый дяденька-идеалист отобрал игрушку у шкодливого мальчонки. Себастьян смотрит на Фантомхайва. Всматривается, рассматривает каждую извилину в кобальтовой радужке, как будто через них можно увидеть каждый сон, которым Сиэль стал растерзан, каждую мысль и каждое событие. И ведь можно увидеть, если действительно уметь видеть в глазах жизнь. Но Себастьян делать эту махинацию не обучен, чему Фантомхайв рад несказанно. Сиэль ухмыляется, смотря на Себастьяна снизу вверх. Вроде бы. Но ни один из них не был уверен, что Сиэль смотрит на Себастьяна именно снизу вверх. Между ними разница в росте сантиметров пятнадцать, не меньше. Но препарируя янтарные глаза со львиной уверенностью, просто невозможно смотреть снизу. Только сверху. Только над. Только опуская остальных. Только возвышаясь. «Ciel» — небо в переводе с французского. Необъятное небо, что никогда, кажется, не исчезнет, что в любые времена будет над головой. Такое могучее, незабвенное и вечное, находящееся всегда сверху. Человек, которого назвали в честь неба, быть снизу просто не имеет права. Сиэль своё имя оправдывает полностью. Себастьян сжимается, Себастьян готов склониться на колени и подставить голову под фарфоровую ладонь, которая минуты две будет нежно перебирать чёрные пряди, а после резко дёрнет за волосы. Метод кнута и пряника никогда не выйдет из моды. Он прост и предельно понятен. Как раз то, что нужно таким, как Себастьян — неприкаянным оборванцам, для которых границы размыты, и боги потеряны. Михаэлис опускает глаза, смотря в пол с нелепой покорностью. Фантомхайв смотрит на этот жест и торопливо оглядывается по сторонам. Он хочет, чтобы этот его жест остался незамеченным. Погладить аспидиановые пряди своей ладонью, а потом резко за них дёрнуть, поднимая лицо покорённого. Себастьян знает: он только первый подданный. Таких, как он, будет у этого человека ещё тысячи, таких, как он, существуют миллионы. Тех, кто готовы склонить перед Сиэлем головы. Но сейчас Михаэлис готов служить этому человеку с беспредельной честностью. Потому что Сиэль Фантомхайв одобряет каждое его беспринципное желание, сделанное в пользу себе; потому что он никогда не станет кричать и бить; потому что он тих и страшен, словно штиль. Буря изучена, буря предсказуема, он сам буря. А Сиэль штиль, никогда никем и не виданный. Но буря и штиль всегда ходят под руку. Одна без другого просто не существует. Не было бы штиля, не стало бы бури. Не было бы бури, лишился бы мир и штиля. Всё взаимосвязано. И Себастьян хочет узнать, что же кроет штиль в своих глубинах, что у Сиэль Фантомхайва творится в голове. Где-то в районе макушки тянут волосы вверх. Одна секунда. Две. Три. Оттаскал, словно провинившегося ребёнка. Давно так никто не делал. Никто не давал почувствовать себя ребёнком, которого поймали за курением. Себастьян даже не представлял, насколько это приятно. О, он когда-то думал, что ему нравится, как Сиэль отказывается кого-либо за что-либо осуждать. Себастьян ошибся. Сиэль Фантомхайв осуждает так, как этого никто делать не умеет. Чрезвычайно изящно, красиво и даже с щепоткой вульгарности, которая вовсе не портит картины, а только дополняет её, делает более полной и живой. Себастьян всегда считал себя свободолюбивым человеком. Так было ровно до этого утра, когда он готов раболепствовать, сколько бы не потребовалось. Ему хочется таять в этих руках, быть кем-то особенно важным для него. Для штиля. И пока буря находится под властью штиля, океан спокоен. И мир спокоен вместе с океаном. В эту секунду всё встало на свои места. И нет вокруг этой школы, этих назойливых учеников, кабинетов, и звонок вовсе не звенит, действуя на мозги. Есть одни только его глаза, в которые он готов смотреть до самой смерти. — Нам пора расходиться, — оповещает Фантомхайв, прекращая игру в гляделки. Он поправляет шлейку портфеля своими прекрасными фарфоровыми руками. Ноги ведут его к соседней двери в кабинет. — Пожалуй. — Себастьян хватает рюкзак с пола и направляется в дверь справа от той, куда направляется Фантомхайв. Слишком короткая перемена. Слишком мало слов. Но слишком много взглядов. Слишком много запретов. Себастьяну кажется, что он вот-вот взорвётся. Ощущения, противоречивые и уже не пьяные чувства. О, насколько же легче быть извечно не трезвым, извечно под дымкой алкоголя, которая не позволяет воспринимать происходящее хоть сколько-нибудь адекватно. Когда он целовал Сиэля в баре... Он не надеялся, что вспомнит это на завтра. Что проснётся с закипающей головой и одним только ведением перед глазами: синие омуты. И хотелось выть. Он понятия не имел, что делал в тот момент. Но ему хотелось целовать Фантомхайва до посинения, до белой горячки, но целовать его хотелось. А после он понял, что целовать его всё ещё хочется. Хочется быть рядом с ним, хочется стать всем хотя бы для кого-то. Быть нужным. Быть незаменимым. Быть неповторимым. Любым и любимым. И это смешно звучит, выглядит настолько по-идиотски, что Себастьян чуть ли на стенку не лезет. Но.. ведь хочется! И уподобляясь маленькому ребёнку, он говорит себе да. Он говорит себе, что скажет о желании продолжить этот.. смехотворный «роман», смотря прямо в синие омуты. Он это сделал. И тут же возрадовался своему триумфу, когда лицо с этими огромными синими глазами кивнуло. Но в тот же момент Себастьян понял, что он без понятия, как теперь жить с мыслью, что он любит паренька. Незнание его заводит в тупик, которым сейчас предстаёт дверь в кабинет математики.

***

Он сидит на кровати, поджав ноги под себя и крепко держа в руках кружку с чаем. Сиэль чувствует, как усталость растекается по каждой клетке его тела; чувствует, как сильно клонит в сон; как закрываются глаза, хоть спички вставляй. Спать, Фантомхайву жутко хотелось спать. Он готов прямо сейчас повалиться на подушки и заснуть сном, который в просторечье зовётся «без задних ног». Последние четыре ночи ему снился полнейший бред о семье, брате, Клодии и Себастьяне. Всё это смешалось в одну огромную кучу в его «красивенькой головушке», как любит говорить Михаэлис. Он пытался вычленить из этого сна единую нить, сюжет и какую-нибудь логику. Мозг трещит по швам, уже отказываясь выдавать хоть какие-то здравые мысли. В голове возникают только расплывчатые образы и обрывки недодуманных фраз. Маленькие кусочки пазла, которые Фантомхайв не может собрать воедино. Как и свою жизнь, впрочем. В последнее время она слишком сумбурна, и сумбурность эта кажется неестественной и изматывающей слабый организм. Сиэль поднимает синие глаза на сидящего напротив. Чёрные волосы, мягкие янтарные глаза. Такой знакомый образ. И, кажется, даже родной. Сиэль встряхивает голову, надеясь, что этот жест приведёт мысли в порядок. Нет, не родной образ, но очень знакомый. — Ты снова засыпаешь, — оповещает Себастьян, будто бы говорит что-то настолько обыденное, что эмоциональная окраска и не требуется. Он уже успел наслушаться историй о кошмарных снах, о странных образах, о брате, то и дело возникающем из ниоткуда. Себастьян был в курсе обстоящих дел, которые ему совершенно не нравится. Михаэлис признаётся: он встревожен. Стресс из-за этих снов сказывался на Фантомхайве строго отрицательно. В его фарфоровых руках стал всё чаще появляться ингалятор. По нескольким словам Клодии, которыми они успели перекинуться в последние дни, сама женщина была взволнована не меньше его самого. Жутко слышать смертельные хрипы посреди ночи. Сиэль знает, что с ним не всё хорошо, и ему требуется медицинская помощь. Но он разве когда-то это признает? Больнички он ненавидит всей своей душой и соваться туда, пока не доведёт себя до крайней плачевного состояния, не станет. По его мнению спать на ходу — ещё далеко не предел, терпеть можно долго. — Я, по-твоему, об этом не знаю? — глотает Сиэль из кружки очень крепкий чай, практически чифирь. Себастьян собирается самолично этот чифирь отобрать и уложить этого идиота спать. Да хоть у кровати всю ночь сидеть, лишь бы не видеть этих кругов под глазами размером со всю Евразию. Сиэль как-то неожиданно стал хрупок. Чрезвычайно хрупок, словно хрустальная чашечка. Его подкосили всего четыре ночи с кошмарами. Всего четыре! Образ, тщательно создаваемый им, разрушился на глазах. Себастьян, наконец, понимает, что этот мальчишка далеко не стальной, каким хочет казаться. Впрочем, атаковать, пока не атаковали тебя — всегда верная защитная реакция, которую Фантомхайв развил до предела. Ему эта оболочка действительно очень идёт. Но вот только под оболочкой синеглазого стервеца скрылся маленький мальчик, которого мучает астма и кошмары по ночам. И Себастьян с удивлением отмечает, что этого мальчика ему хочется беречь, отгородить от всех опасностей, стать для него единственным спасителем. Но дымка из этих мыслей тут же развеивается под тяжёлым взглядом. Нет уж, это не мальчик. Это молодой солдат, у которого выдержки хватит на целую армию. Но, как и любые другие люди, солдаты тоже нуждаются в заботе, пусть и в минимальной. Да и перегибать палку с опекой никогда не стоит. Иначе опека станет самой отвратительной вещью во всей Вселенной. Да и не любят солдаты признавать, что им нужна поддержка. Настоящие солдаты, которые хотят бороться. А Фантомхайв, возвышая себя до генеральского чина, держится своего особняка и никого в этот дом не пускает без особого приглашения. Этот дом таит в себе кучу секретов, но вот добраться до них.. так неимоверно трудно. Себастьян уже гордится собой, ведь какому-то армейскому псу сам генерал позволил наблюдать за ним в его же особняке. Сиэль показывает Себастьяну свою слабость и смотрит, как тот с ней справится, что сделает и предпримет. Михаэлис снова чувствует себя лягушкой, которую старательно и незаметно препарируют. Он до сих пор не понимает, кто занимает доминирующую роль в этих отношениях. Сиэль умеет манипулировать и, кажется, постоянно злоупотребляет своим злополучным умением. Себастьян, как говорит Фантомхайв, крупнее и выглядит внушительнее. Они смеются над этим. Вот только долго ли им ещё смеяться? Сиэль смотрит потерянным взглядом на плед. Себастьян понимает: он смотрит не на плед, он ушёл куда-то в себя, он раскапывает самые гнусные мысли, не понимая, что делает. Он тяжело вздыхает, оборачивается и усталым взглядом смотрит на Михаэлиса. От этого взгляда, кажется, можно провалиться под землю, так сильно он давит. Себастьян смотрит в ответ. Снова гляделки. У Михаэлиса порой создавалось такое ощущение, что слова им не нужны совершенно. Взглядами, нечаянными касаниями, небрежными движениями пальцев по коже можно сказать намного больше, чем какими-то словами. Это их личный способ общения, который очень удобен. И собственные имена в такие моменты растворяются. Себастьян и не вспоминает, кто он, смотря в синие глаза напротив. И Сиэль забывает про свои удивительно гнусные мысли, смотря в янтарные глаза. — Ложись спать, — утвердительно, с нажимом говорит Михаэлис. Так мать укладывает спать непокорное дитя. Эта ситуация даже схожа с предположенной. Сиэль совершенно о себе не заботится. Для него существует только два понятия: хочу и не хочу. Остальное — пустые слова. Он хочет конфеты? Выжрет за день целый мешок. Он не хочет спать? Он не будет. Речь о здоровом образе жизни и не идёт, пусть Себастьян много раз пытался затронуть эту тему. Сиэль быстро переводит разговор в нужное себе русло, когда наступают такие моменты. Он ненавидит, когда его отчитывают, словно ребёнка. «Ты съел слишком много сладкого! Лишён его на неделю». Сиэль прекрасно понимает, что такими бессонными забегами он себя губит. Но вот только его всё устраивает. Он чересчур далеко заходит в желании почувствовать боль, в желании почувствовать себя живым. Все живые существа имеют понятие о боли. Но Сиэль давно запутался, Сиэль не знает жив он или мёртв. Его боль — константа, которую мозг привык абстрагировать и не замечать, лишь изредка молчаливо напоминать о её присутствии. Ему нужны новые ощущения, но он не хочет заниматься всякой кровавой грязной работой, он выбирает более гуманные способы для себя любимого. — Да не хочу я, — он по-ребячески сопротивляется наставлением, идёт авангардом против здравых мыслей и ни на минуту не сомневается в своей безусловной победе. Таков Сиэль Фантомхайв. Упрям до невозможности. Он делает только то, что хочет, и ему совершенно всё равно, что это безвозмездное хотение его когда-нибудь угробит. Да, впрочем, он же практически в гробу побывал. Там было страшно, но вытерпеть, по идее, можно. Вот только вопрос в том, хотите ли вы терпеть или предпочтёте быструю кремацию? Себастьян об этом думал. Он определённо выбирал огонь. Земля — совершенно не его стихия. Она чужда. Огонь Себастьяну нравится, в нём он, кажется, может раствориться, стать ничем и всем одновременно. Простое повышение температуры и её ужасное воздействие на кожу, о, как же эти явления человек возвышает. До божественных сил. Но Сиэль Фантомхайв с незабвенной уверенностью выбирал деревянный гроб и землю. Он давно не мечтал об эфемерном огне. Пусть лучше его съедят черви, может, это экологии полезно будет. Кожа, мышцы, сухожилия, кровь — всё это заберёт с собой почва. И голубую кровь, и фарфоровую кожу. Так что же их хранить? — Ты выглядишь хуже покойника, и, мать честная, если ты сейчас не ляжешь и не поспишь, то в покойники-то тебе и дорога. Причём прямая! — Себастьян быстро выходит из себя. Закипает в нём кровь до ста градусов, словно в чайнике, и заваривает всё вокруг. Он злится на Фантомхайва, который не хотел спать. Это было просто издевательство. Вроде, Сиэль и взрослый, понимающий человек. Вроде, и говорит такие вещи, о которых многие задумываться и не собирались. А тут он будто не понимает, зачем ему спать и слушать какого-то парня с улицы. Впрочем, оттуда-то Себастьян и пришёл. Он никто. Уличный мальчишка, который вдруг встал рядом с непревзойдённым аристократом. Мальчишка на побегушках и неуверенный черноволосый слуга, который никак не встанет рядом с аристократом, что сейчас готов хотя бы даже сдохнуть, но не лечь спать по чьей-то указке. И Себастьян это понимает мгновенно. На него смотрят тяжёлым синим взглядом, смотрят и обвиняют. Говорят, что за такие слова теперь стоит извиняться. Принижают и делают псом, на которого надевают намордник. — Кто разрешал тебе говорить со мной в таком тоне? Мамкой ты мне не делайся, — осуждающе уверенно. Пренебрежительно. «Мамка». Настолько презрительно, настолько вдавливает в пол. Себастьян готов этому давлению поддаться, опуститься на колени и лизать ему ступни. Это кажется наилучшим решением, которое он может принять. Не больше, не меньше. И разве он когда-то мог подумать, что будет хотеть кланяться в пол и вылизывать пятки? Что-то похожее на сумасшествие. На истинное безумство. На раболепность в высшем её проявлении. Такую раболепность может дарить только бесконечная привязанность, именуемая любовью. Да, Себастьян признаёт, что он никчёмен. Мусор, который Сиэль выбросит легко, не думая. Михаэлис боится, что его оставит Сиэль Фантомхайв, которому запрещено приказывать. Себастьян королём своей жизни уже никогда не будет. А вот у Сиэля есть все шансы на то, чтобы взять бразды правления судьбой в свои руки. У него ещё есть силы и стремления. Он всё ещё хочет быть живым. — Я тебя понял, — провинившийся маленький ребёнок шепчет свою тираду виноватым тоном. Себастьян провинился. Себастьян должен понести наказание за свою провинность. А будет ли наказание? В какой-то степени Михаэлис даже понадеялся, что Фантомхайв что-нибудь сделает, но он тут же понял: этих резких слов вполне достаточно. Пока синий обжигающий взгляд смотрит на Себастьяна, он чувствует себя самым хорошо наказанным человеком в мире. Он готов провалиться под землю. Стыд, умело смешанный с приятной болью. Уверенность в своей виновности и смирение по отношению к наказанию. О, вот она — истинная натура Себастьяна Михаэлиса собственной персоной. Любить значит быть способным принять любое наказание от партнёра, в том числе и словесное. И быть завидно убеждённым, что это наказание пойдёт только на пользу. Это наказание вмиг становится приятным поощрением. «Я тебя понял», —холодно, неприязненно и отрешённо, но эти двое друг друга поняли. Хорошо поняли и усвоили, что даже в таком состоянии Сиэль не позволит собой управлять. И не важно, что это управление значит: заботу, приказ, долг... Совершенно не важно. Ему хочется освободиться, сбросить оковы прошлого. И новые цепи в виде приказов он принимать не намерен и намеренным это делать никогда не станет. Сиэль Фантомхайв горд до абсурда и безобразия, горд до сумасбродства. Это то, чему его с честью научила жизнь. Видимо, его отец был таков. Вдруг Себастьяну становится интересно: а какими людьми были родители Сиэля Фантомхайва? Чем они занимались, как и о чём говорили, почему первым наследником признали старшего близнеца? Они же были, мать его, близнецами! Зеркально одинаковыми. У Сиэля, разве что, со здоровьем похуже. И из-за этого проводить такую дико жирную полосу разделения? Этого Себастьяну не понять никогда. Как и Сиэля, который опирается головой о стену. Вздыхает. Казалось, эти несколько реплик его окончательно вымотали. У Сиэля Фантомхайва нет сил, чтобы пойти спать, но есть желание сопротивляться. И гордость, не позволяющая снять корону ни на минуту. Он король. Даже сейчас. Даже в это время он всё ещё держит себя по-аристократически вежливо, пусть и пытается приспособиться к обстоятельствам, которые редко кому помогают. Но Сиэль переступает через гордость и недоверие. Делает огромный рывок прямиком в неизвестность, смиряется с тем, что теперь рядом с ним есть человек, который может заботиться и любить. И смотреть с обожанием, со звериным желанием и нуждой. Они теперь нуждаются друг в друге, сколько бы не хотели это скрывать от самих себя. Сиэль Фантомхайв обещал быть честен хотя бы с самим собой: он признаётся себе в необходимости сна и Себастьяна рядом. Это донельзя странно для него. Так близко чужое тело. Себастьян сидит буквально в нескольких сантиметрах, и Сиэль знает: он скоро захочет сесть ближе, снова прикоснуться к сизым волосам и посмотреть в голубые глаза. Он никогда не откажет себе в таком удовольствии, ведь.. не время отказываться, время действовать! Сейчас в мире так мало удовольствий, нужно наслаждаться каждым касанием, каждый взглядом! Разве такую возможность быть рядом с любимым человеком можно упускать? И Михаэлис это понимает, как никто другой. Он из тех, кто действует. А Сиэль из тех, кто думает. И действительно прекрасная команда: начальник и исполнитель. Длинная бледная рука касается обнажённого колена. Сиэль ходит в старых бриджах, которые уже и коленей не прикрывают. Он не стесняется. Да и кого стесняться? Просто некого. Себастьяну абсолютно наплевать, как выглядит комната Фантомхайва, валяются ли под столом листы или нет, есть ли носки на полу. Это совершенно не важно, не то, на что действительно стоит обратить внимание. Внимание Себастьян обращал на Фантомхайва. На то, как он себя чувствует, в каком настроении, и сколько он сегодня спал. И Сиэль, в свою очередь, говорит с Себастьяном обо всём: о жизни, об отце, о брате, о том, насколько Михаэлис устал. Он позволяет ему ныть, рассказывать об усталость и снова вставать в строй уже с чистым рассудком и новыми силами. Они помогают друг другу держаться на плаву, как могут. Вся эта сцена — тоже помощь, тоже забота и тоже такая странная и своеобразная любовь. А что вообще такое эта любовь? Ни Сиэль, ни Себастьян ответа на этот вопрос не знали. Для них это доверие, симпатия, отсутствие стеснения, разрешение на прикосновения, желание быть рядом и поддерживать. Этот комплект зовут «отношениями» и «любовью»? Или же любовь — неудержимое желание опекать и контролировать? Они не могут определиться. Но пробовать всё из этого пресловутого списка никто не запрещал. Фантомхайв кладёт кружку с крепчайшим чаем на прикроватную тумбочку; сползает ниже на кровать, будто бы пытаясь не двигать головой, чтобы они не болела ещё больше; и забирается под одеяло. Михаэлис смотрит отрешённо и удивлённо. Он совершенно без понятия, что делать в такой ситуации. В голове неожиданно возник образ брата, который год назад сильно заболел гриппом, и Михаэлису пришлось просиживать у кровати долгие часы, слушая томное детское сопения с полным непониманием, зачем вообще здесь сидеть, если так хочется спать. Но на этой кровати лежит вовсе не брат. А Сиэль. Его Сиэль, который, кладя руку под голову, говорит Себастьяну: — Останься со мной, пока я не усну. И Михаэлис не имеет никакого права отказать. Да и отказывать он не хочет. Он хочет остаться здесь на всю ночь, лечь рядом на кровати, обнимать и поглаживать точёные плечи и острые лопатки. Он усердно борется с этим желанием, он не хочет выдавать свою слабость, но всё же касается рукой точёного плеча, поглаживает и, будто успокаивая, переходит на предплечье. Сиэль не сопротивляется. Он не видит, чему же тут противиться. Ему приятны эти касания, ему хочется, чтобы их стало больше. Не будь Сиэль уверен, что Клодия вернётся через несколько часов, он бы попросил Михаэлиса остаться на всю ночь. И два тела бы действительно слились друг с другом не только в рваных объятиях, но и в полноценном сне, лёжа рядом, переплетая ноги, руки, ненароком и бессознательно касаясь чужих запястий и ключиц. Но Себастьян останется сидеть на стуле и уйдёт через полчаса, как только убедится в том, что Фантомхайв спит. Он поедет на самом позднем трамвае в свой район, войдёт домой чрезвычайно тихо, не чувствуя, что это место — его дом. Оставив дом далеко позади. Себастьян ляжет на свою тонкую кушетку и быстро заснёт, понимая, что спать осталось всего несколько часов. Фантомхайв впервые за несколько дней высыпается этой ночью. А поутру на душе поразительно легко, как хорошо не было с самого детства.