On the edge of insanity

Люди умирают непредсказуемо, бессмысленно, инциденты растворяются во тьме, а истина за ними так и остаётся нераскрытой

Клодия наливает чай в чашку. Жидкость яростно ударяется о стенки, издавая плескающиеся звуки. Война. И тут как будто война. Каждый всплеск капал на мозги, словно ужасная нескончаемая мелодия, которая намерена свести с ума. Был вечер. Холодный, тихий, одинокий мартовский вечер. Кажется, что в этот вечер весело и радостно всему, но не Фантомхайву. Сиэль сидит на кухне, пьёт свой свежий чай и думает о жизни. Ежедневная картина, которую кухонный гарнитур наблюдает в очередной раз. Только к этой незаурядной картинке пририсовали женщину, которая тоже любит распивать чаи средь бела дня. Они похожи и вписывались в один портрет. Два одиноких волка за одним столом. Как красиво. Сидят они, смотрят друг на друга, перекидываются парочкой фраз для вежливости, периодически похрустывают печеньем и снова углубляются в свои мысли. И всем удобно, и всем просто прекрасно. Они чувствуют себя хозяевами того, что происходит, хозяевами этой квартиры и всей своей жизни. И их вздёрнутым носам это донельзя идёт. И они это знают. Алюминиевая ложка ударяет по стенке чашки Сиэля. Звяк-звяк, звяк-звяк. Металл о хрупкое стекло. Топ-топ, топ-топ. Подошва тапочек о ламинат. И так, кажется, могло продолжаться до бесконечности, до конца света, который точно когда-нибудь наступит, а Сиэль Фантомхайв будет размешивать сахар в чашке. Настолько неизменчивая, перманентная и правильная картина создаётся, когда жидкость совершает некоторые движения. Эти движения — начало спокойствия и умиротворения, начало всего живого. И пусть жидкость — чай, а движение создаётся не ужасающим циклоном, а всего лишь алюминиевой ложкой. Но что-то было в Сиэле такое водное податливое и всесильное — лазурные глаза. В которых изредка как будто можно разглядеть то самое начало. Но кому это надо в девяносто втором году, когда где-то на улицах убивают очередного виноватого проходимца. А Сиэль пьёт чай с сахарным печеньем. Когнитивный диссонанс в жизни всех землян. Фантомхайвы всегда оказывались на выгодной его стороне. Сиэль смотрит на бабушку. Стройная, с такой же ровной осанкой, обладающая прекрасным чувством юмора и объективной строгостью женщина. Истинная Фантомхайв. Она олицетворяет всех тех далёких могущественных графов, которые служили на благо королевского двора, где часто появлялись, устраняя все тревоги её Величества. Их боялись и уважали, но в душе ненавидели. О них ходили слухи, но их редко кто заставал и узнавал. Цепные псы королевы — вот чем был известен их род до второй мировой. История их рода древна, история их рода богата, и она всё ещё находит отклик в представителях рода. Отец всегда говорил, что никто из его сыновей не лишён аристократическо-субтильного телосложения, врождённой интеллигентности и вежливости. Хоть в чём-то Сиэль с Михаэлем были одинаковы. Графы, о, да, они же потомственные графы английского двора! Сиэль еле сдержал усмешку. О, что было бы – останься он там, в Англии? Вырос бы он другим? «Да, наверняка». А в чём бы эти различия выражались? На этот вопрос ответ сам собой не приходит. Но Сиэль ещё над этим поразмыслит, сидя в комнате с зелёными обоями в старом питерском доме в девяностых. Сахар давно растворился в кружке. Можно пить этот — нет, не горячий или обжигающий, — а согревающий в такие невесёлые и слишком спокойные вечера напиток. Странно вот так вот сидеть. Странно вот так вот просто говорить. Сиэль в последнее время слишком часто вспоминает детство. Мысли об Англии мешаются с мыслями о Себастьяне, мысли о Себастьяне — с мыслями о книгах, учёбе и обо всём остальном насущном и происходящем. Их нескончаемая вереница напрягает, высасывает все силы и делает выживание просто невозможной задачей. Сиэлю хочется взять передышку. Только вот передышку от чего именно он так и не понимает, хотя ответ плавает на поверхности: от самого себя. Ему нужно стать донельзя сконцентрированным на чём-то ином, на том, что не будет связано с внешним миром, заставить себя об этом думать безостановочно, но... На чём же, чёрт его дери? Такой вещи не находилось. Отдохнуть попросту невозможно. А иначе можно стать одержимым, но свободным от самого себя. Сиэль не знает, что выбрать. Да и выбирать нет смысла, нет совершенно никакого смысла! Фантомхайв молод, у Фантомхайва есть время сходить с ума, изучать всё, что под руку попадётся, и у него даже есть мозги, чтобы понимать, что времени у него полно. И.. на самом деле, отдохнуть от себя поможет только настоящая рутина, которая развеет мысли в ворохе забот, лиц, бумаг и ещё бесконечного множества всего остального. — Слышал о недавней перестрелке? — Клодия вырывает Сиэля из мыслей, в которые тот ушёл, по-видимому, не на несколько секунд, а минут. Выкрашенные в тёмный оттенок русого волосы женщины, через которые проглядывается седина; стройный и гордый стан; высокий лоб; вздёрнутый нос — их общая черта. Красивая женщина, как ни посмотри. Со всех ракурсов красива. Была, есть и будет такой. И эта вечная непоколебимая красота кажется чем-то настолько естественным, что даже нельзя подумать о том, чтобы этот человек её лишился. Фантомхайв знал: его бабушка часто думает о смерти. Как бы она её изуродовала, как бы поиграла с душой, как бы выжимала последние соки. Она и умереть хотела красиво и красивой. Перестрелка очередная. Сиэль что-то припоминает из утреннего эфира новостей, шедшего по телевизору. Краем уха он смог всё-таки что-то уловить из новостей в утренней спешке. — Да, слышал утром. В Москве снова стреляют, да? — Сиэль говорит, напряжённо вспоминая Москву. Он был в столице лишь единожды. Казалось, так давно. На самом деле всего года три назад. Клодии захотелось вновь увидеть столицу, а ещё она там с кем-то встречалась. Подробности вспоминаются плохо и тяжко, зато образы представляются один за других. Красный собор с цветными куполами, такой же красный кремль и люди, люди, люди, много людей. Магазины, лавки, кричащие продавцы, машины. Словом, бесконечный калейдоскоп, который никогда не кончается. В Питере такого нет. И не было. И поэтому Сиэль любит Петербург намного больше, чем Москву. Кажется, он тут прижился. Кажется, Петербург ему роднее. Тут намного спокойнее, тут намного пасмурнее и сумрачней. Сиэль любит сумрак. В нём намного удобнее жить, нежели при свете солнца, которое осветит и покажет миру все твои грязные мысли, все грехи и помыслы. Солнце — свет, отождествлённый жизни, а вот смерть почему-то почти всегда приходит ночью. Перестрелка тоже была ночью. В разборках погибло десять человек. — Вот идиоты, — Клодия всегда называла их идиотами. Такой себе последователь Эразма Роттердамского с его идеалистическими идеями о том, что у людей есть сила воли, о том, что человечество теоретически может жить без войны, насилия и убийств. Нет, это не было бездумным альтруизмом, а всего лишь занимательное предположение, которое интересно было бы осуществить. Но и женщина понимала: без войн будет скучно, без войн нечего будет говорить по зомбоящику, без войн и крови нечем будет запугать, без войн и крови народ никак не подчинить. Жестокость, несогласие и протест будут, были и есть. Сиэль придерживается пессимистичной позиции: пытаться менять что-то в этом мире — занятие бестолковое. Он и не надеется. Он и не думает, что люди смогли бы поменяться. Его позиция реалистична и приземлённа, в отличие от Клодии, которая говорит, что в теории мир альтруистов возможен. Сиэль не соглашается с Клодией, Клодия — с ним. Впрочем, у них никогда не иссякали темы для дискуссий, что было приятным плюсом в разногласиях. — Возможно, — поддакивает Фантомхайв, наклонив голову. Ему сейчас думать о политических проблемах совершенно невмоготу. Да, впрочем, Сиэль всегда был аполитичен, что и сколько бы вокруг не говорили. Эта страна его не касается. Англия тоже не касается. Временно. Фантомхайв отпивает из чашки маленький глоток. Быстро и как-то чересчур резко, чему сам удивляется. Чашка со звоном попадает на блюдце. Кажется, приложи ещё хотя бы одну десятую Ньютона силы, и чашка бы потрескалась. Юноша смотрит на бабушку, которая, наконец, отошла от столешницы и элегантным движением присела за небольшую барную стойку. И какие там за шестьдесят? Сиэль бы в жизни ей этого возраста не дал. Слишком красива. Он усмехается этому себе под нос. Фантомхайвы, кажется, и не страреют вовсе. А ведь действительно: Сиэль не видел ни одного старого предка даже на старинных фотографиях. Видимо, ни один Фантомхайв до старости не дожил. — Помнишь Элизабет? — через минуту молчания спрашивает женщина в приступе каких-то давнишних и приторно счастливых воспоминаний. Приторный. Именно это слово применит любой человек, хоть сколько-нибудь смыслящий в устройстве мира, при виде этой девчушки. Раньше Сиэлю она импонировала, казалось, что эта девочка — луч, светило, способное озарить все серые и хмурые дни своими светлыми кудрями. Теперь же Фантомхайв вспоминал эти моменты с, конечно, той радостью, с которой взрослые вспоминают давно прошедшее детство. Но сейчас Сиэль понимает, что в этой девочки было больше инфантильности, нежели детской непосредственности, и что брат этой девочкой умело вертел. Будто вчера произнесённая пронеслась фраза Михаэля: «Принеси мне чашку, а то буду плакать». И она выполняла. Исполнительность этой девочки напомнила о Себастьяне. Сейчас у них ситуация примерно такая же. — Что это ты вдруг её вспомнила? — спросил Фантомхайв, вновь отпивая глоток из чашки. Чашка из красивого сервиза была с золотой каёмочкой. Почему-то сегодня решили пить чай именно из этого сервиза. Сиэль знает, что может быть две причины такого внезапного отступления от темы: первая, заключающаяся в том, что какой-то предмет Клодии о чём-то напомнил, и вторая, состоящая в том, что объект воспоминаний мог попросту послать весточку. Второе Фантомхайв почему-то сразу отметает. Френсис давно не писала Фантомхайвам. Впрочем, письма этой строгой донельзя фехтовальщицы просто ужасно раздражают одной своей правильностью их жизни, описанной в письме. Монотонно! Просто ужасно монотонно. И однотипно. Как и положено англичанам. Значит, напомнила о матери этой белокурой беды именно каёмка на сервизе. — Она мне написала. Даже фотографии приложила, — «промазал», — думает про себя Сиэль, вновь отпивая из чашки вкуснейшую коричневую жидкость. Клодия говорит эти простые слова с насмешливым и презрительным интересом. И грустным. Бесспорно тоскливым интересом, который бывает, когда неожиданно получаешь чуть ли не письмецо с того света. Пять лет мать не виделась с дочерью. Дочь писала раз в два года. Фантомхайв, нет, Мидфорд, казалось, их презирает. Считает неверными, неправильными и недостойными англичанами. Сиэлю давно наплевать. Это пройденный ещё пять с половиной лет назад этап пинком строгой тётушки. Они скандалили с Клодией. Долго и громко. Насколько это могут делать, конечно, англичане. Русские давно бы перешли в драку из-за вспыльчивости своего характера. Себастьян, что был русский только на одну вторую, и тот бы не выдержал. Мать и дочь. Опека, насколько Сиэль знает, хотела отдать юного Фантомхайва именно Мидфордам, но Клодия каким-то, ей-богу, чудом выбила права на внука. Это было в их крови. В крови тех, кто всю жизнь несёт над собой фамилию Фантомхайв и не имеет ни малейшего права её опозорить. Френсис фамилию сменила без раздумий. Клодия говорила, что в ней взыграли отцовские гены. Только вот, кто был дедом Сиэля, тот и сам не знает. И знать не желает. Голова донельзя забита, зачем туда пихать ещё и лишнюю информацию. Это давно в прошлом и абсолютно не важно в настоящем. В действительной реальности, где они выживать вынуждены. Тонкая женская рука вытягивает несколько фотографий из кармана и бережно кладёт на стол, словно это была драгоценность. Сиэлю противно. Эти фотографии хочется разорвать. Идеально они выглядели, чересчур идеально. Тошнит от приторности; тошнит от того, что эти люди стоят напротив особняка, а он томится в питерской трёшке. Раздражает, что они живут в согласии и любви, а Себастьян должен работать в восемнадцать. Сколько там этому Эдварду? Старшему ребёнку этой семейки должно было уже исполниться восемнадцать. О, он ещё долго будет сидеть на шее у родителей, говорить, что усердно учится, и трепыхать блондинистой шевелюрой. Отвратителен в каждом проявлении своей инфантильности. Что бы они вообще все делали, окажись вдруг тут, на его месте и с серым небом за окном? Это бесит, донельзя бесит, кажется, что глаза застилает пелена гнева и ярости, она становится почти что непроницаемой. Фотографию, на которой были изображены все Мидфорды в полном составе. Разорвать и выкинуть отсюда чужую идеальность. Элизабет теперь вызывает только презрение, никаких дружеских чувств. Легкомысленная дама, у которой губы намалёваны шире, чем четырёхполосная магистраль, стоит накренившись к траве и вытягивает свои губки. Красные, словно кровь. Это так странно. Раньше же ему нравилась эта семья. И следующая мысль: «О боже, идиота ты кусок, это было пять лет назад!». Теперь всё действительно по-другому. Теперь и Сиэль Фантомхайв имеет право презирать и думать своей головой. И теперь же он считает, что эта красная помада на её губах отвратительна и совершенно не подходит к созданному кукольному образу. Алексис, муж Фрэнсис и отец семейства, — совершенно раздобрел. Этот мужчинка имеет знатный пивной животик и усы. И тоже блондин. Прямо-таки беловолосые ангелы. У Фантомхайвов всегда волосы чёрные были, под цвет ночи, как говорила мать. Ночь была временем Винсента Фантомхайва. Отец вообще редко бывал дома по ночам. Именно тогда он предпочитал заниматься «своими неотложными делами», которые почему-то не мог выполнить днём. Город засыпает, просыпается Фантомхайв. И Сиэль вдруг понимает, что совершенно ничего не знает об отце, о его прошлом и бизнесе. Вот он был. Вот его не стало. Вот их всех не стало в его жизни. Как-то в одночасье лица, видимые ежедневно, сменились на другие. Сейчас Фантомхайву кажется, что это всё было настолько давно, что и не упомнишь. И на секунду, всего на долю секунды ему становится необходимо быть тут. На этой кухне. Смотреть на мартовский вечер в Петербурге. Всего на секунду он чувствует себя частичкой пейзажа серости и слякоти, что отвратительно покрывает все дороги. Он такой же. Сиэль Фантомхайв вписывается в атмосферу русского города как нельзя хорошо. Своими нахмуренными бровями, своими мрачными речами и пессимистической философией. Хорошо. Тут его понимают и не осудят за злой взгляд. Тут же Сиэль себя одёргивает: да что он творит, как так можно, разве мы не от этого хотим сбежать. Секунда слабости. Первая секунда, когда Сиэлю стало тут комфортно. Он запоминает это ощущение. И обещает себе постараться больше никогда его не испытывать. Ведь Россия не его страна? Или всё же?.. — Держи свои фотографии, — протягивает Сиэль бумажки Клодии. Он предпочитает толерантно воздержаться от язвительных комментариев. Клодия сама всё понимает. Зачем разъяснять подробнее то, что и так видно предельно чётко. Иногда Фантомхайв сам себе напоминает психопата, который ищет людей, но от них же бежит. Он тот, кто исследует людей, смотрит на их поведение в той или иной ситуации. Интересно и щекочет нервы, помогая отвлечься. И может ли такой любить? Возможен ли в принципе этот союз маленького покалеченного мальчика, у которого ничего в жизни нет, и того, в чьих жилах течёт голубая кровь? Кровь величества и монархии. Сиэль высоко себя ставит и старается этим рамкам соответствовать. Он знает, чего хочет и чего стоит. Он отберёт компанию у Дитриха, чего бы это ни стоило. Но мысли тут же метаются в другую сторону: а так ли нужно ему всё это? Так ли нужна власть, компания и бизнес, если можно просто заниматься чем-то более.. интересным. Творческим. Тем, что даст больше свободы мысли, чем бизнес, ограниченный человеческими рассудками и предрассудками, под которые нужно неизменно подстраиваться. Даст ли это ему свободу суждений? Чем он запомнится в истории? Тем, что имел много-много зелёных бумажек? Ох, ну уж нет. Самая отвратная меркантильная перспектива, которая только может быть. У Сиэля Фантомхайва есть выбор: остаться при своих целях или сбежать от них в другое русло, в русло науки и искусства? Он не знает, что выберет, не знает, как поступит. Сиэль стоит на распутье и без понятия, куда бы ему податься. В голову закралась ещё одна мысль: а если выбраться из этой клетки не выйдет вовсе? Если он так и останется тут, в этой комнате с зелёными обоями, будет выходить на балкон; дышать воздухом; пить крепкий чёрный кофе, чтобы проснуться, хотя делать этого совершенно не хочется; будет смотреть на серые панельки и на не менее серых людей... Сиэль Фантомхайв не знает, что может произойти завтра. Никто не знает. И возможности уехать завтра может не быть. — Я хотела подвести аккуратно, но спрошу напрямую, — говорит женщина после очередной длительной паузы. Голос как всегда полон решимости и уверенности, в том, что она делает. Иначе в её жизни нельзя было. Будь эта женщина хотя бы немного слабее, Сиэль бы здесь не сидел, распивая чаи. Он это прекрасно знает. Сиэль поднимает глаза от листьев чая в чашке и вопросительно смотрит на родственницу. Фантомхайву кажется, что он бы её прожёг взглядом. Хотя... Тут ещё нужно было бы посоревноваться. И за возможность соревноваться Сиэль Фантомхайв готов отдать всё, что имеет. — Так что ты хочешь спросить? — юноша поднимает брови в вопрошающем выражении, но мимику лица не меняет. Выглядит так, будто скульптуре немного приподняли брови. Устрашающе и попросту неестественно. Говорят, люди с не меняющимся выражением лица больше всего настораживают. Истеричек с эмоциями, сменяющимися раз в минуту, бояться никто не собирается. — Что у вас с Себастьяном? — словно ножом по щеке проводят. Неприятно, остро и к тому же кровь течёт. Мокрая, стальная, оставляющая металлический привкус на губах, когда слизываешь её. Алая кровь, аки губы женщины, элегантно покрытые красной помадой. Она всегда удивительно шла Клодии, и та этого никогда не стеснялась. Когда она красила губы этой алой помадой, в ней не появлялось больше пошлости и разврата. Только дикая, накрывающая с головой уверенность в себе. Именно таким должен быть человек, прошедший в одиночку через огонь, воду и медные трубы. «Что у вас с Себастьяном?». А что у Сиэля Фантомхайва с Себастьяном? Отношения. Людские, обычные, носящие романтический характер, отношения между парнями. Первый опыт сношений с некой персоной, носящий романтический характер. Сюда же добавляются жаркие поцелуи, во время которых становится нечем дышать; тут же и неловкие прикосновения, и крепкие объятия Себастьяна, инициатором которых обычно он и выступал. Сиэль не любил когда к нему прикасаются. Михаэлис говорил, что он последний, кого стоит бояться с улыбкой на губах. Пусть он и выглядел как человек, который может нанести вред любому, но не Сиэлю Фантомхайву, его даже спасителю в каком-то смысле. Себастьян был первой попыткой, опытом. Он даже пытается не воспринимать эти.. отношения, как нечто серьёзное. Сиэль старался держать всё под контролем. И сам понимал, что слово «опыт» для Себастьяна не подходит. Но Фантомхайв будет говорить себе так изо дня в день, потому что это удобнее. Удобнее ничего не чувствовать. — Первый опыт в романтических отношениях, — конечно, Клодия обо всём давно догадалась, давно знала, давно предполагала. И сейчас её предположения подтвердились. Признаваться страшно не было. Примерно так же, как сказать, что ты сегодня не позавтракал. Фантомхайв много раз говорила, что правнуков не хочет, а, значит, Сиэль её не разочарует ни в чём. Эти отношения — его выбор. Этот человек — его выбор, который не оспаривается. Всё придёт, всё покажет время, которое они проведут вместе. А пока они вместе, значит, вместе не зря. Это всё, такая маленькая составляющая всей жизни — любовь, отношения. Есть ещё множество других дел, которые попробовать стоит непременно. Лицо Сиэля остаётся невозмутимо, будто бы он не в первой любви признаётся. Синий глаз поднимается на родственницу. Смотрят друг на друга, изучают, секунды две. Выискивают что-то. И Клодия первая, снимая напряжение, произносит слова, которые Сиэль услышать ожидал. — Ну, в любом случае ты мне беременную девку в дом не приведёшь, и на том спасибо, — усмешка расцветает на губах женщины. Она ожидала чего-то подобного. Да и детей на её жизни хватило. Френсис бесследно пропала на несколько лет, Винсент погиб, Сиэль едва не загремел в психоневрологический диспансер, что неудивительно. Она знала, что её внук «обычным» не будет в любом случае, что бы кто ни говорил. Этот мальчик много пережил и переживёт намного больше. Пусть Себастьян побудет с ним рядом, пусть подставит плечо, если потребуется. Клодия была уверена: если Сиэль выбрал этого человека для «первого опыта», то сомневаться в этом человеке не стоит. У Фантомхайва-младшего удивительная чуйка на людей. Да и сама женщина удивительно уверена в этом Михаэлисе. Что-то в нём есть, что брало за душу, не оставляло места для сомнений. Наверное, это щенячья преданность. Такую же она видела в глазах Рейчел, матери Сиэля, которому от матери глаза перепали. Но взгляд у юноши другой, отцовский. Такой, какой Клодия видела только у своего сына. Стряхнув пелену сомнений, разочарований и травм, можно увидеть истинные высокомерные и подчиняющие глаза. Раз эти глаза выбрали Себастьяна, то флаг им в руки. В глазах своего внука, сына можно быть уверенным.

***

Крик. Пронзительный и высокий. Только ребёнок может издать такой звук. Чистый, вытягиваемый из глубин самого своего нутра. Крик, из-за которого становится попросту страшно; крик, порождающий в душе истинную тревогу; крик, который побуждает звать на помощь. И единственный человек в коммуналке, который мог издать такой звук — Ганс. И Себастьяну становится страшно ещё из комнаты. Конечности вмиг охладевают, мертвеют и отказываются двигаться, а мозг накрывает панической дымкой, от которой так просто не избавиться. Михаэлис резко встаёт из-за стола, молниеносно, готовый снести хоть эту стену. Через дымку он слышит, как что-то позади падает. То ли книги, то ли кружка чая, ему всё равно. Только бежать на помощь, только бы видеть своими глазами, что породило этот крик. Пальцы сжимаются в кулаки, которые, кажется, ничем не разогнуть. Возможно, от ногтей даже следы останутся. Но Себастьян в тот момент совсем не об этом думает. И не о кружке, разлетевшейся на осколки, один из которых неудачно оказывается в его пятке. Сейчас Михаэлис не о том думает. Некая агония мыслей, падающий занавес на все остальные мысли, мгновенное забытьё. И бег. Парень распахивает дверь, которая ударяется о стену с оглушительным звуком. Благо, пострадала, как позже выяснилось, только ручка двери. До кухни идти всего несколько шагов. Добежать туда можно за секунды две. Но тут уже собралась целая стая бесполезных голов взрослых людей. И ребёнок впереди. Ребёнок, которого выставили на амбразуру, и начали причитать, мол, какой бедный малыш. Как ему в жизни не повезло. Скоты они все, все до единого. Нужно было убрать этого ребёнка с гнилого ламината как можно скорее. Нужно было вызвать скорую и осмотреть рану, что всё-таки сделал один из особо сообразительных присутствующих, у которых мозги ещё оставались на месте. Местный врач, что поспешил осмотреть страдальца, которого, как Михаэлис мельком обнаруживает, ему жаль не было. — Да разойдитесь же вы! Детей не пускайте! — несколько человек, а у Себастьяна ощущение словно весь Колизей собрался на входе в эту злосчастную кухню. Люди, люди, люди и глаза, которые с интересом и опаской смотрят на происходящее и не решаются подойти и помочь. Стадо овец. Мерзкое, гнилое, давно не стриженное и легко управляемое стадо овец. Пусть оно разойдётся, уберётся с его пути, пусть перестанет быть помехой для парня, у которого вечно ясные янтарные глаза оказались затуманены. Ганс всё ещё там стоял. Стоял и смотрел на то, как из его тупоголового отца льётся кровь, как тот бьётся в своих предсмертных конвульсиях. Мальчик смотрит и видит перед собой нелепую, бытовую и страшную смерть. Ту смерть, которая всегда противнее любого собачьего дерьма на весенних дорогах. Ту смерть, которая приходила без предупреждения. Смерть настоящего скота, который жизнь еле-еле прожил. О, конечно, он его отец. Отец, который в молодости убивал, а в старости пропил всё, что можно было. Вот и всё. Больше ничего интересного в этом человеке не было. Себастьян движется быстро, люди и сами расходятся. Даже такой небольшой толпой легко управлять, немыслимо легко. Так вот о чём говорил Сиэль Фантомхайв. На задворках сознания проносится, что это правило стоит взять на вооружение. Первый шок проходит. Наступает волна спокойствия и рассудительности. Себастьян, наконец, замечает, что брат смотрит на всё это глазами-блюдцами и отходить не думает, а у него самого что-то покалывает в пятке. Заноза? Не столь важно. Сейчас важнее ребёнок, который смотрит на своего отца, из-под которого течёт лужа крови. И, скорее всего, в последний раз. У Себастьяна просыпается чувство жалости, такое непреодолимое, странное, и даже отчасти материнское. Будто руки матери вот-вот охватывают их обоих, и она шепчет: «Тсс, ничего страшного, вы у меня молодцы, со всем справитесь». Простой импульс, простое видение, просто то, представление чего придавало сил. И Себастьян закрывает глаза этому бедному мальчику своей длинной, нервной ладонью. Михаэлис прекрасно знает, что может начаться заражение крови, но его это не особо волновало в тот момент. Только шокированное детское лицо, смотрящее на недавно живого человека, а теперь — всего лишь трупа. Эмоций на застывшем лице не было. Оцепенение, шок. Всё. И чем-то глаза младшего брата в тот момент напомнили глаза Фантомхайва. В тех синих омутах всегда лежит прострация и цепенящий, ледяной шок. — Закрой глаза, — парень опускается, шепча на ухо ребёнку, так же как говорил не так давно с Сиэлем. «Да вылезай уже из головы!». Длинная нервная ладонь накрывает ребяческое тонкое плечо и поворачивает Ганса к своеобразной толпе. — Посиди у себя пока, хорошо? — чересчур трепетно, чересчур нежно, Себастьян как мать говорит, ей-богу. Сам себе он напоминает Лилиан, которая сейчас бы обо всех всенепременно стремилась бы позаботиться, всех погладить по голове, утешить и дать совет. Себастьян таким в жизни не был. Но сейчас его что-то толкает на эти действия, что-то слегка подначивает и говорит, мол, давай, вперёд, посмеиваясь в уголке. Себастьян оглаживает плечо брата, немного подталкивает, всё ещё стоя на носках, не обращая внимания на режущую боль в ноге. Такой неприятной. Хочется, чтобы эта боль исчезла сию же минуту. Но он сам виноват, что в спешке напоролся на осколок чашки или... Что там было? Кружки? «Как неосмотрительно», — сетует внутренний голос на владельца дурной головы, не дающей ногам покоя. — Ну, давай же, — и самому Себастьяну кажется, что эта фраза прозвучала слишком приторно. Впрочем, это не столь важно на данный момент. Ганс, наконец, идёт вперёд, через толпу, кажется, совершенно её не видя и не обращая внимания. «Там им займутся», — думает Себастьян, понимая, что материнский инстинкт есть у всех женщин безоговорочно. Он осознаёт, что лучше было бы сейчас подойти к брату самому и что-нибудь сделать. Что сделать? Успокоить, утешить. Но... Как? Почему-то всё упирается именно в этот вопрос. Себастьян не любит детей за полное отсутствие эмпатии, он их не понимает и понять не пытается да и не хочет понимать. Себастьян в принципе людей не чувствует. Он понимает, как нужно с ними говорить, что нужно говорить. Но вот как говорить эти пресловутые утешающие речи он так и не понял за восемнадцать лет. Прилив нежности улетучивается, словно никогда и не наступал. Михаэлис снова предпочёл снять ответственность со своих рук. Ему гораздо проще подойти к трупу, поближе к кровавой луже с металлическим привкусом. Посмотреть на неё, сделать выводы рядом с врачом, удачно живущем в соседней комнатушке. Себастьян судорожно выдыхает, пытаясь вновь забыть о боли в пятке. И в сердце, наверное. И в трахеях, которые внезапно набиваются бумагой, металлом, всем, абсолютно всем. И дышать становится сложнее, чем прежде. Ещё один вдох и становится немного легче. Что это было? Позже узнает, если не забудет. Это было чрезвычайно странным чувствовать себя настолько уязвимым. Казалось, что дотронься кто-то до парня, он бы тут же распался на части. Несколько неважных секунд. Народа у дверей кухни становилось меньше, что уже несказанно радовало. Он медленно, переваливаясь с ноги на ногу подходит к месту «происшествия». Картина маслом: размозжённый затылок, неестественно вывернутая правая рука, окровавленная тумбочка и открытая дверца холодильника. Любого нормального человека уже бы стошнило, увидев он такое непосредственно вблизи, но Себастьян ничего такого не испытывает. Ничего не ёкает в сердце, ничего не начинает дрожать, только мысли лихорадочно бегают в голове, мол, а дальше-то что делать? Что же будет дальше? И именно эта мысль вводила в агонию, в ужас и истерику, которую Себастьян старательно сдерживал на публике. Позже, он всё выпустит, всё, но не сейчас, когда на него смотрят несколько пар любопытных глаз. Наконец, Себастьян замечает, что врач выжидающе смотрит на него. Теперь Себастьян попросту не может не сказать чего-нибудь. — Ну что там? — вздыхая, интересуется Себастьян без особого интереса. Он заранее знает отрицательный ответ, который введёт его ещё в больший ступор, от которого разорвётся голова и все к ней прилегающие части. Ответ, который снова заставит Себастьяна поменять свою жизнь не знамо в какую сторону. Неизвестность и пугает. Себастьян, безответственный мальчонка, не готов так просто сдаваться ей в руки, но у него нет выбора. Попросту нет выбора. Как никогда и не было. Но теперь он неожиданно появляется перед Себастьяном новой звездой, новой чёрной плеядой действий, выборов и событий. Ему осталось только выбрать одно из двух: либо возиться с Гансом и дальше самому, либо передать опекунство бабушке и дедушке по отцовской линии. И этот вариант прельщает больше всего. Отказываться от своей возможности вырваться он теперь не будет никогда. Сейчас не то время. Сейчас 90-е. Время выбора, время перестройки и ужасов бытия. Время, когда позволено быть, кем захочется. — Мёртв, — оповещает мужчина. Ожидаемо. Настолько ожидаемо, что аж тошнит. Его отец умер простой смертью, нет. Даже не простой, а глупой. По пьяне умер, не поняв, что его ждёт, не успев опомнится. Умер настолько глупо, что Себастьяну кажется, что он вот-вот рассмеётся. Расхохочется. Глупость, какая глупость, умереть так. Так отвратно, так по-скотски, словно он и не жил вовсе. Словно попросту существовал и не оставил после себя двух людей, которым снова невесть как выживать. Умер, словно животное, бессознательно добывающие себе жратву и выпивку. И Себастьяну становится ещё противнее только от того, что он позволил себе умереть так. Настолько просто, без намёка на достоинство или личность. Смерть и такой бывает. Без сожалений, без ожидаемых слёз и громких слов. Просто и внезапно. Подруга Смерть решила развлечься, видимо, она совершенно утомилась на своих пирах-похоронах, на которые копили с самой постановки страшного диагноза. Она начала пировать сама, наступая на незначительные души подошвами своих пронзающих шпилек. Она решила посмеяться над идиотами-людишками. Пусть посмотрят, на что та способна, и что может. Себастьян смотрит и видит последствия её идеально неаккуратной работы. Случайность выбора, который пал на его отца. Что ж, отлично сработано, подруга Смерть. Себастьян её увидел в молниеносном действии. Глупую, простую, скотскую смерть, которой достоин каждый от рождения. Как говорит Сиэль, почёт благородной смерти нужно ещё заслужить благородством при жизни. Но разве в этом человеке шла речь о благородстве? Разве тут оно рядом хоть когда-нибудь стояло? Разве он мог... разве?.. Это «разве» проносится в голове тысячи раз, словно волшебная мантра. И тут эту мысль прерывают грёбанные слова, которые, кажется, с самого начала были где-то там, неимоверно далеко, на самой периферии, которые борются за право выйти на свет, показаться своему хозяину.

«Он всё-таки мой отец»

Он всё-таки был отцом. И всё-таки корни привязанности, странного уважения и желания подчиняться именно этому человеку только что с силой стали выдернуты. От этого грудная клетка сжалась, словно из неё выкачали весь воздух, который там ещё оставался по счастливой случайности. Это был всё-таки отец, пусть особо доверительных отношений с ним никогда не было. Второй раз потеря, второй раз ножом полосуют и так незажившее после кончины матери сердце. По той же ране, по крови, только недавно покрывшейся корочкой. Кто же он теперь? Он сирота. Свободный, но безродный. И какой ценой досталась ему эта свобода? Да, в принципе, небольшой. Ценой всего одной глупой смерти. Себастьян и сам уже не знает, что лучше. Хочется просто взвыть, ударить кулаком о стену, кинуть со стола все тарелки, побушевать, побеситься, спустить всю злость и весь пар, которые только накопились за всю жизнь. Сгинул этот Киров, наконец. Как и сгинула в Себастьяне кировская кровь. Он по крайней мере на это надеется. Парень понимает, что его скоро будет бросать из стороны в сторону не только в голове, но и в суровой реальности. Он садится на ближайший стул, закрывает глаза руками. Сколько мыслей, сколько чувств, эмоций. И всё, словно в центрифуге, смешивается до странной кучи, которую никак не разгрести, никакими силами, никакими идиотскими способами. Эти мысли – ядерные бомбы замедленного действия. Даже отец. И тот умер. Сдох, точнее. Теперь он... Один? - Молодой человек, у вас пятка кровоточит. Позвольте мне... - Себастьян открывает глаза несмотря на то, что лицо медика всё ещё плывёт перед глазами, аки белая ворона. Халат белый, накрахмаленный такой, как и должно быть у всех медиков. По его мнению, это была молодая девушка, видимо, она только-только заступила на службу после университета. О... Уже приехала «скорая»? Себастьян слегка приподнимает голову, оглядываясь. Вон и двое мужчин в форме, а местный врач даёт показания. Благо, это не приходится делать Себастьяну, который еле разлепил глаза. Ему этого делать не хочется совершенно. Парень отдалённо чувствует, как из его ноги вынимают осколок, как обрабатывают и перевязывают рану нежные женские руки. Как они бережно обращаются с больным, невзирая на его статус и положение. Эта медсестра просто обязана оказывать ему медицинскую помощь, а это так приятно, словно одолжение сделала в личном порядке. Одолжение в том, что она его трогает своими нежными руками, старается аккуратно перевязать рану, обладатель которой сидит на стуле в шоковом состоянии, отчаянно пытаясь разорвать оковы сонницы, что просто по-скотски поступают, накрывая Себастьяна с головой. Они слишком громоздки, чтобы Себастьян мог избавиться от них самостоятельно, за один присест, как справляется бессонными ночами, как отгоняет их извивающиеся, ползущие во все стороны щупальцы, которыми являются его же чёрные волосы. Иссиня-чёрные. Что вообще может быть хорошего в жизни у человека с волосами глубокого чёрного цвета, которые хотят придушить своего же хозяина. Себастьян от этой мысли морщится и дёргается, будто в него чем-то бросили. Медсестра испуганно вздрагивает, словно подле её уха лопнул воздушный шарик. — С вами всё в порядке, помимо ноги? – смотрит девушка на Себастьяна своими волоокими глазищами, стараясь выискать причину такого беспокойного поведения пациента. Ей будто совершенно не всё равно на него. Будто матери. Она ужасно напоминает Лилиан, от чего хочется её обнять. И это идиотское желание никак не пропадёт, пусть разум и давит его всеми возможными средствами. Воспалённому сознанию нужно отвлечься, и оно ищет все способы. Сознание — вовсе не глазами Себастьяна, а своими собственными затуманенными очами — смотрит за плавными движениями её рук и обеспокоенными глазами, которые пока что могут выражать эмоции. Такие девичьи чистые, невинные... Но! Чёрт его подери, этого Сиэля Фантомхайва, который даже сейчас уверенно, подначивающе в голове говорит: “А вот и сдался наш милый верный мальчик”, будто насмехаясь. И Себастьян вдруг понимает, что он желает по-настоящему только одного человека. А эта баба – игра трепещущих чувств. Жалкий, поистине жалкий способ перевести внимания с отца на другого человека, причём не самого удачного. Медсестричка, да? — Я сиротой остался, какой тут может быть порядок, — усмехается Себастьян, смотря этой девушке в глаза. Неужели она в медицину по своей воле пошла, чтобы помогать? Ох, вскоре её мнение в корне изменится. Такова жизнь. Парень глубоко вздыхает. Сердце. Тук-тук. Тук-тук. Кровообращение.. оно всё ещё существует, работает, а, значит, и Себастьян жив, живее некуда. И пока он жив, нужно эту жизнь ценить. Или по крайней мере прожить эту жизнь без сожалений, как говорит Сиэль. Он часто повторяет эту фразу, словно стремясь её не забыть, словно она вот-вот вылетит из головы. Жить без сожалений. И не так, как жил отец. У Себастьяна есть полный вагон шансов, чтобы всё изменить. Сейчас он передохнёт, сейчас в груди перестанет жечь, сейчас... Немного осталось до того момента, когда он сможет ответить на вопрос: «А что потом?». — Да, действительно, извините... — инстинктивно смущается девушка, опуская глаза в пол. Какое податливое существо, она готова перетекать из рук в руки, из формы в форму, лишь бы всем было хорошо и удобно. Ох, как ей это пригодится в жизни, просто вопиюще. Умничка. «Только бы по головушке русой погладить и отправить играть во двор», — с издёвкой тянут уже отошедшие от шока мысли, могущие обращать внимания на внешние факторы. Ничего, ничего... Проживёт да ещё как проживёт! Если прожил даже в этой скотской жизни, где он был единственным кормильцем года два, который смог прокормить не только себя, но ещё двух человек. Он же... Может жить, правда? Глубокий вздох. — Перевязка окончена, через несколько дней как новенький будешь, — торжественно оповещает медсестра заправляя бинт. — Благодарю, — вяло отзывается Михаэлис, думая о том, что стоит позвонить деду и бабушке. О-ох, насколько же этого делать не хотелось. Конфликты — всё, что их связывало, причём по самым идиотским причинам. Но разве сейчас есть время для того, чтобы думать о давно прошедшем прошлом, разве можно сейчас вспоминать о конфликтах? На кону стоит судьба одного ребёнка. Ребёнка Лилиан. Ребёнка полячки, которая дала Себастьяну лучшее детство, возможно, и хотевшая убить его эмбрион, но... Кто знает. И никто уже не узнает. И пусть уже никто не узнает. Некоторые моменты лучше похоронить на глубине трёх метров, засыпать чернозёмом, поставить могилку и никогда её не навещать. Благодарить медсестру за спасение своей пятки и думать о похоронах. Смешно. И очень в стиле Михаэлиса. Подняться, подойти к телефону, позвонить, договориться о том, что бабушка с дедушкой прибудут в Санкт-Петербург из области к полудню, поговорить со знакомым полицейским, назначить время похода в военкомат и обсудить то, как Себастьян может избежать этой несладкой участи Чеченской войны — на всё это ушло чуть больше часа драгоценного времени. Официальные вопросы, оформление документов и, о боги, наконец, все службы расходятся по домам, примерно в семь вечера по московскому времени. Тихим мартовским вечером убили Кирова. Было тридцать первое число. Завтра первое апреля — день смеха и шуток. Это так жизнь решила над ним пошутить, или она намерена ещё хлеще подстегнуть парня завтра? Вот вопрос, на который Михаэлис очень сильно хотел бы узнать ответ, но никогда не узнает. Не суждено. Он уже успел прикинуть у себя в голове время и сумму, которая уйдёт на оформление всех бумажек. Абсолютно бесполезных и никому не нужных, которые затеряются в папке с документами. Себастьян ни за что бы не остался в этой квартире ещё хотя бы на минуту. Он накидывает пальто, а в карман кидает соседские сигареты и зажигалку. Обнаружит — не поймёт, кто отобрал. Не обнаружит пропажу табака? Ну и славно. На улице последние лучи солнца заходили за горизонт. Спасибо, издевательский март. Он просто мастерски посмеялся над Себастьяном и его жизнью аж слёзы из глаз. Всё неожиданно становится настолько перевёрнутым и непривычным. Таким, к чему не приспособится никакими средствами. Хотя... Себастьян это переживёт, странная уверенность зародилась где-то в его естестве, очень глубоко, там, где никто не достанет. Люди — существа живучие. А особенно Михаэлис. Он-то выживет бесспорно.