On the edge of insanity

Секс без любви похож на деловую сделку. И иногда оба человека чувствуют, что сделка была чертовски хороша, но она всё равно остаётся лишь ею.

Комната. Осточертевшие зелёные обои, которые уже даже не вызывали бешенства, лишь горькую усмешку. Сиэль уже смеётся над своей жизнью, в которой неожиданно начала присутствовать динамика, уверенно занявшая место давней и любимой его статики. В этой линии его дыхания, его сердцебиения, в линиях рентгена грудной клетки, ожидая которого Сиэль просидел в больнице добрых сорок минут, появилось движение, а в осанке больше не было дёрганых линий, не веривших самим себе. Он чаще смотрит на себя в витринах дорогих магазинов, и.. удивляется. Поистине и впервые за долгое время он сам себе удивляется. Нет в его фигуре больше сжатых зубов и искусанный напрочь губ, вечно кровоточащих; локти свободно болтаются у туловища, вовсе к нему судорожно не прижимаясь; ногти и заусенцы не истерзаны и не искусаны. Он больше себя не насилует. Сиэль Фантомхайв, отныне единственный наследник этой устрашающей фамилии, решительно сказал себе, что отпустит всё. Пережитков прошлого ещё масса, и они постоянно кусают за лопатки, отчаянно обращая на себя внимания. Сиэлю снится прошлое. Снится часто. Но сон отпускает быстро, сон не вечен, сны и перетерпеть можно, не страшно — не убьют. Всё пройдёт, как только кончится сон, и он снова увидит свой недавно убранный неимоверными усилиями стол, скрипку рядом, книги, зелёную осточертевшую стену. Он снова окажется здесь, в России, где слабым ощетинившимся щенком быть уже попросту становится невозможно. Нужно меняться. Нужно стать тем, кого боятся и кого уважают. Сиэль понимает, что прошло то время, когда он ходил по улице и боялся, что его обдерёт тот же Себастьян. Теперь он точно знает, что бить надо в случае чего между ног. Сиэль, наконец, понимает, что он может вправду стать выше: выше всех, как только перестанет бояться окончательно, как только он изгонит брата, который всё ещё порой посмеивается за спиной. Он зол на себя, и эта злость придаёт Сиэлю силы. Ненависть, страх, жажда отомстить – всего лишь чувства. Невещественные, ненужные, мешающие, устрашающие и ослабляющие, но любые чувства можно обратить в силу, заглушить или выбросить из головы вовсе. Сиэлю достаточно успокоиться, перестать пытаться понять всё вокруг. Стать спокойнее. Он делает это. И продолжит делать с завидной уверенностью. Движение. Ему жутко нужно движение в последнее время. Он объездил весь ближайший пригород Петербурга, он выучил несколько новых произведений на скрипке… Но всё не то. Чего-то не хватает, нет. И что это стало ему ясно через несколько дней рассуждений — смена обстановки. Сиэль передвинул мебель и насмешливо усмехнулся, глядя на себя в зеркало — что он надеется этим изменить? Нужно нечто гораздо более глобальное. На ум приходил переезд, но… Нет. Пока что Сиэль обойдётся только сменой обстановки учебного заведения. Комната, зелёные обои, которые перечёркивают иссиня-чёрные волосы и длинная фигура молодого человека. Он сидит за столом, вертит в длинных нервных пальцах ручку, что-то решает. Сиэль прямо-таки видит, отрываясь от своего блокнота с записями по книге — что это за книга, Сиэль и сам забыл, засмотревшись на силуэт напротив — как крутятся в этой чернявой голове шарниры, думают и скрипят. Он уже устал. Сиэль это видит. У Себастьяна привычка: начинать заниматься нахрапом, быстро, решать просто молниеносно, но вот совсем скоро от такого темпа он попросту устаёт. Концентрация внимания теряется, самые простые и нужные вещи не въедаются в голову. Обучаемость прекрасная, утомляемость ужасная. Хуже сочетания придумать и нельзя. Нет, Сиэль понимал, что вся эта тягомотина с отцом, бумагами и работой его выматывают даже больше, чем обычно. Михаэлису еле хватает сил, чтобы притащить свою тушу сюда. Солнце окрасило его спину, обтянутую серой тканью, в живой желтоватый цвет. Солнце раннее, утреннее, очень настойчивое и пригревающее. Апрель ведь. А прогноз погоды на завтра обещал грозы, что впрочем неудивительно. Апрель — самый дурной месяц. У него неукротимый нрав, как впрочем и у них обоих. Каждый хочет стать выше, горделивей. Каждый хочет стать кем-то. Именно по этой причине Себастьян третий час убивается по историческим датам и терминам. Хочет чего-то, как-то дёргается. Сиэль смотрит на эти резкие метания умирающего, словно так хотевшего ожить. И у него это получается. Ожить, восстать, переродиться. Стать. Сиэлю нравится наблюдать за этим, он, как будто и сам, наблюдая за его метаниями, становится более целеустремлённым. Ему и самому чего-то вдруг хочется. И это поистине волшебно, так необычно и.. на удивление, живо. Желание для живых людей, а не для мертвецов, что желают только залезть обратно в свою могилу, оплакивая всё пережитое. Сиэль решает двигаться дальше, насколько это возможно. — Я не могу больше. У меня башка сейчас расколется, — обречённым тоном говорит Себастьян, откидывая голову глубоко назад. Его глаза утыкаются в колени Фантомхайва, которые он рассматривает с неподдельным желанием. Сиэль дома носит бриджи и знает, насколько Себастьян любит его ноги. Не хочет он себе признаваться в том, что бриджи — желание его порадовать. Вот же провокатор. Жест Себастьяна детский совершенно, игривый даже. Он устало улыбается, смотря на это. Две бледных ноги и два точёных, острых колена. Он ужасно любит ноги Сиэля, будто бы они сделаны вовсе не из кожи и плоти, а из самого настоящего шелка. На них почти не растут волосы, лишь только светлые. Тонкие ноги, почти девичьи. Сиэль откладывает свой рабочий инвентарь в виде книги и блокнота и встаёт с кровати, которая одобряюще скрипит. Он разминается, вытягиваясь всем телом: от поднятых рук до пят. Себастьян смотрит на это, поправляя чёрные волосы. Сиэль видит: ему нравится его тело. Он просто получает удовольствие, смотря на умиляющую субтильность пропорций. Сиэль на цыпочках, крадясь, подходит к стулу, на котором сидит Михаэлис. И стеснительно, будто бы делая втайне, кладёт руку ему на плечо. Уже более ненавязчиво, но требовательно сжимает острую лопатку Михаэлиса, что не сдерживает вздох, с удовольствием вырвавшийся из глотки. Есть в этом движении нечто интимное и эротичное. Сиэль придаёт этому движению удивительную значимость, знаковость. И непоколебимое требование. Как это по-аристократически, всего лишь сжать плечо товарища, чтобы он понял, что от требуется нечто. Это ненавязчиво, но невозможно игнорировать. Жест этот… Чрезвычайно в репертуаре Сиэля. Незаметно, но.. до чего же властно. Себастьяну нравится, когда он берёт всё в свои руки. Это первый человек на его памяти, который говорил ему что и как делать (после матери, конечно), и эти советы не бесполезное кудахтанье, а то, что нужно. Этот человек говорит ему идти туда, сделать то, принести сё. И чёрт, сатана, дьявол — и дальше по списку — ему так не хватало этого контроля и знания, что делать дальше, что Себастьян готов на всё, что скажет ему Фантомхайв, а ему, кажется, это и нравится. Абсолютный контроль и подчинение. То, что доктор прописал. И делает Фантомхайв это настолько грамотно, вовсе не подавляя волю подопечного. Он позволяет хамить, шутить, чувствовать себя свободными, вырваться из цепей, но… Всегда в итоге выходит победителем. Не сказать, что Себастьян свободолюбив, нет, он просто не любит жалких и глупых советов — слов, что так легко бросают на ветер. Сиэль приближается к шее медленно, заставляя Себастьяна ждать и понимать, что он ничего не может сделать с его медлительностью У Сиэля всё под контролем. Он отодвигает иссиня-чёрные волосы, чтобы открыть обзор на бледную шею. И всосаться в неё, словно в источник воды в пустыне, покусывать чуть ли не до кровоподтёков. Оставлять мелкие поцелуи, перед тем, как открыть глаза (в его же случае только один глаз) и узреть оставленный синяк — нет, не синяк, а метка того, кому Себастьян принадлежит. Метка того, кто заставляет Михаэлиса развратно вздыхать. Метка, поставленная тем, кого хочется в момент повалить на кровать и разорвать к чертям всю мешающую одежду, скрывающую обзор на девственно-невинное тело. Себастьян не сдерживается, тянется своей бледной рукой к его лицу, хватает за подбородок со всей возможной жадностью и желанием. И Сиэль… Он не сопротивляется, что удивляет и разогревает, как пыл, так и интерес одновременно. Сиэль смотрит ему в глаза, кладёт руки на колени и знает, что где-то на самом дне этих янтарных глаз закралось желание, которое сегодня Себастьян утолит всеми возможными средствами. Сиэль знает, что на этот раз он не станет его останавливать, а позволит себя коснуться. Ему нужно это. Нужно как никогда. Нужные ему руки на своих бёдрах, на своей талии. Сиэль переступает через себя, позволяя этому человеку касаться своего тела так, словно оно во власти Себастьяна. Он готов, и пора бы себе эту готовность доказать. Уверенно посмотреть Себастьяну в глаза, опереться о его острые колени и поцеловать. Уверенно, сногсшибательно и со всей возможной страстью. Сиэль переплетает свой язык с его, легко закрывает глаза, зная, что с таким напором они вскоре опрокинут стул ко всем чертям. Секунд тридцать продолжается, как Сиэль любит называть это, обмен слюнями, подаривший ему искусанные губы. Они останавливаются, чтобы вздохнуть, набрать воздуха в лёгкие, перевести сбившееся дыхание. Сиэль жадно втягивает воздух с закрытыми глазами, но, открывая их, видит, как партнёр быстро бросает на пол свои штаны и всё со стола; он пытается не спугнуть момент, всё ещё будто бы ненароком, касаясь Сиэля, в районе то паха, то ягодиц, распаляя желание. И наконец когда все приготовления завершены с честью, он совершенно бесцеремонно стягивает с Сиэля штаны, игнорируя появившиеся на его бёдрах мурашки, хватает Сиэля под ягодицы и усаживает на стол, вовсе не на кровать. Сказать, что Фантомхайв этого не ожидал, значит, ничего не сказать. Впрочем он был не против. Он сейчас вряд ли мог бы быть против чего-то, особенно когда Себастьян впивался куда-то в пространство между ключицей и шеей. Сказать, что оба позабыли и об истории, и о литературе напрочь, значит ничего не сказать. Им попросту надоело строить из себя нормальных. И Сиэль, и Себастьян хотят друг друга. Так зачем же врать самим себе? Секс — это удовольствие. Сиэль, а уж тем более Себастьян, не намерены лишать себя его. Себастьяну нужна разрядка, Сиэлю же — новые ощущения. Все остаются в выигрыше. Лопатки требовательно ударяются о стену. Себастьян явно перебарщивает, он готов рвать, трогать, наслаждаться, касаться, быть рядом с этим человеком. А Сиэль каждый синяк будет вспоминать с довольной ухмылкой и удовольствием. Язык Михаэлиса требовательно снова впивается в рот, проверяет давно изученную полость, проходится языком по ровным рядам зубов, кусает губы до кровоподтёков, расстёгивая столетнюю рубашку, стараясь делать это аккуратно, но одна пуговица не выдерживает и отлетает куда-то далеко в угол комнаты и приземляется, ударяясь о паркет. Всё равно, всё равно абсолютно, сейчас бы только скорее отбросить рубашку на кровать, освобождая разгорячённое тело, которое с удовольствием поддастся на движения Себастьяна. Тот снимает футболку так быстро, что слышно аж как нити на одежде трещат. Сиэль чувствует его дыхание где-то на мочке уха, которую требовательно посасывают-покусывают, будто бы ожидая вознаграждения за свои старания, но Сиэль так легко сдаваться не собирается: он молчит, заставляя себя смыкать губы, как только стон готов из них вырваться. Нет, он хочет помучать Себастьяна, заставить его вытягивать из Сиэля стоны буквально клешнями. Хочется этого. Особенно, когда уже всё равно на то, где тебя касаются. Впервые за столько лет Сиэлю наплевать, нет, он даже хочет, чтобы его касались везде, где только это возможно. И касания сейчас вовсе не противны. Касания Себастьяна приятны, что самое удивительное в нём. Он трогает аккуратно, будто бы боясь сломать, но в то же время с абсолютной уверенностью в том, что он делает. Это не было похоже на происшествие пятилетней давности, это не было ничем схоже с касаниями того самого ублюдка, успевшего облапать Сиэля тогда, когда чуть начало смеркаться. Он сел, сел благодаря Клодии, не успев ничего толком с Фантомхайвом сделать, но… Но ощущения остались. Сиэль никогда не забудет, как он вздрагивал от себастьяновых жестов по первости, как ему было непривычно. А Себастьян ничего не знает об этой ситуации, да и Сиэль не горит желанием рассказывать ему о себе ещё один нелицеприятный факт. Пусть всё будет так, как есть сейчас: почти что без изъянов. И ему нравится касаться кого-то в ответ, пусть и не настолько смело, насколько говорит. На минуту столкнувшись взглядами с Себастьяном, Сиэль замечает нечто, вроде удивления. Он не ожидал своей полностью позволенной роли доминанта, он не ожидал, что Сиэль так легко попадёт в его руки, что так легко прогнётся под горячими точечными касаниями позвонков. Покатые бёдра быстро оказываются под ладонями с длинными пальцами, которые вскоре перемещаются на колени. Себастьян особенно любит его колени, он всегда на них смотрит при любом удобном случае. И, впиваясь губами в выступающую ключицу, он как никогда понимает, что владеет ситуацией здесь он, а не Сиэль. Что Сиэль слаб физически, и отпор он дать попросту не в состоянии, что Сиэль призван руководить тем, как отпор за него дают другие. В сексе это проявлялось как нельзя лучше. Он позволяет себя кусать, позволяет шлёпать по пятой точке, — гладить по колену. Не сопротивляется. Ему нравится. Всё же их первый раз должен быть запоминающимся, настолько, насколько запоминающимся он может стать. С таким человеком первый раз не может быть обычным априори, особенно, когда он оттягивает твои волосы, словно бы моля о пощаде, когда другой рукай хватается за плечо, словно за последнюю нить к здравому смыслу. Себастьяну жутко хотелось снять с него эту глазную повязку. Он, оторвавшись от ключицы, протягивает руку, чтобы развязать этот шнурок, опоясывающий всю голову. Его руку перехватили пальцы: такие тонкие и напряжённые. — Не порть момент. Себастьян послушно опускает руку на лопатки, проводя по их контурам. Вздох Сиэля, его нос утыкается прямо в выпирающую ключицу Себастьяна, а Себастьян смотрит на сизую макушку и понимает, насколько он сейчас в его руках. Насколько Сиэль, снявши шкуру из дерзости и сарказма, беззащитен. И это заводит. Беззащитность и собственная власть опьяняют. Ему это нравится, он никогда не забудет. Сиэль с усмешкой прикусывает его за плечо. Доволен ли он сложившейся ситуацией? Доволен ли он, что его, абсолютно нагого, усадили на стол и страстно целуют в полдень при открытых занавесках? Да. Да, безапелляционно и точно. Он впервые за многие года смакует момент, впервые наслаждается. Впервые он точно знает, что не будет жалеть. Он открывается, позволяет себя касаться. Ему нравится. Нравится смотреть на обнажённую плоть партнёра, нравится чувствовать себя с кем-то рядом, нравится близость, нравится совокупность их дыханий, нравится видеть возбудившийся член — как будто бы самооценка от этого поднимается, — ему жутко всё нравится, а особенно — чувство живости, чувство реальности происходящего. И ощущение того, что искренность не наигранная, а самая что ни на есть настоящая. Себастьяну хочется отдаваться. И страшно от этого хотения, но отрицать его, а тем более подавлять Сиэль не станет. Не в его стиле врать самому себе. На острые колени давят, их раздвигают, массируют, будто бы успокаивая самого себя. Себастьян хочет снять созданное напряжение, хочет спустить пар. Он поднимает глаза на лицо партнёра, смотрит в единственный глаз. Сиэль, словно бы смилостивившись и не заставляя Себастьян самому искать ответ, кивает. Кивает уверенно. Без сомнений. Сиэль пододвигается ближе к краю стола, совершенно, кажется, потеряв страх. Теперь в его глазу горит один лишь только азарт. Он горит желанием узнать, что будет дальше. Себастьян делает половину шага навстречу, касаясь членом внутренней части бедра Фантомхайва. С губ Сиэля срывается отрывистый вздох, который он не в силах сдержать. Ему непривычно. Он никогда такого ещё не делал. Себастьян повторяет этот жест ещё раз, издевательски улыбаясь, будто бы в отместку за все те колкие выражения. Мстит шутливо, словно не наигравшееся дитя. Да, в сексе Себастьян чувствовал себя намного увереннее, чем в истории. — Садист ёбанный. — Вот это да… Какие слова мы знаем, — тянет Михаэлис не менее смеющимся тоном. Он сдавленно улыбается и начинает водить пальцами совсем около анального отверстия, после с усмешкой их облизывает, а Сиэль смотрит, как его длинный, красный и тонкий язык проводит по каждой из фаланг. Двигается палец медленно, боясь навредить. Руки Сиэля сжимаются в кулаке, губа вновь прокусана — всё, чтобы не заорать от боли: соседи ведь услышат. Себастьян, опасаясь сделать лишнее движение, медленно ведёт дорожку поцелуев от ключиц к соску, который быстро вбирает в рот, проводит по нему языком с особой бережностью, храня момент. Он чувствует, как по телу Фантомхайва проходит дрожь, чувствует, как он отдаётся его рукам и движениям, жестам. Он впервые видит Фантомхайва настолько ни о чём не думающим. Сиэль впервые при нём абсолютно голый. Во всех смыслах: от эрекции до надрывных стонов. Анальное отверстие совершенно узкое, никем ещё нетронутое, отчего на душе у Себастьяна ещё лучше. Сиэль, подобно первозданной материи, никем ещё не был тронут. Михаэлис не посмел бы его сравнить ни с одной из тех шлюх, с которыми он спал когда-то давно, в прошлой жизни — два месяца назад. Он аккуратно вводит один палец в анальное отверстие, делая это совершенно, как с хрустальной статуей. Он никогда не смог бы навредить Фантомхайву. Себастьян боится сделать ему больно. Он хочет обоюдного удовольствия, не только своего. И это так необычно для того, кто всю жизнь воспринимал секс как средство своего личного удовлетворения, Михаэлис в жизни бы не подумал, что будет заботиться о комфорте другого человека. Впрочем два месяца, считай, начало новой жизни. Себастьян вбирает в рот второй сосок, из-за чего протяжные вздохи с оттенком внезапности сменяются на развратные стоны, которых, кажется, он уже совсем не стесняется. Сиэль будто бы забывается в его прикосновениях, будто бы перестаёт чувствовать себя, чувствует только его. Только того, кто ведёт им. Того, кому позволено его касаться. Спина его изгибается, словно кошачья, позвонки порой хрустят: давно затёкшие кости. На этой же спине от напряжения проступают капельки пота, они вымученные признаки сексуального напряжения, льются по спине, словно драгоценные камни, на которые приятно смотреть Себастьяну: его стараниями драгоценные камни появились. Стол трясётся от его движений, но обвалом не грозит: слишком добротно сделан. Второй палец проникает в отверстие под немой, тщательно скрываемый стон: Сиэль всё ещё боится, что их услышат. А Себастьяну было наплевать. Давно наплевать, даже слишком. Он научился не обращать внимания на то, что говорят где-то далеко, за спиной. Он на шаг впереди в любом случае. На шаг впереди со сжатыми зубами, на шаг впереди с уверенным взглядом. Сиэль, будто бы не думая о том, что делает, насаживается на пальцы Себастьяна, отчего тот расслабленно с удовлетворением вздыхает. Он спокоен: его партнёру комфортно. Комфорт Сиэля превыше всего. Впервые в жизни комфорт кого-то превыше комфорта своего. Впрочем секс — дело деликатное, особенно, когда занимаешься им в первый раз. Целовать, распалять тело сидящего на столе как можно больше. Поцелуи всё чаще переходят в укусы — хочется больше Сиэля. Больше, как никогда. Стол трясётся, Сиэль изгибает спину, словно кошак, позвонки его хрустят, всё равно что ломаются. Ему самому так кажется. Себастьян вытаскивает свои длинные пальцы из анального отверстия медленно, стараясь не навредить — удивительная нежность по сравнению с укусами на плечах. Вздох равносилен передышке, а после снова к его анальному отверстию что-то приближается, стоит в упор близко и, наконец, входит. Постепенно, понемногу, словно боясь сломать итак нечто надломленное. Боясь услышать стон ещё более надрывный на грани с криком от боли. Неожиданно Себастьян понимает — этот факт возникает в голове слишком поздно — факт очевидный: нужна смазка. Не только природная. Впрочем, усаживая Сиэля на стол, он совсем не о том думал. Ласки вроде поцелуев прекратились. Себастьян поддерживает его спину одной рукой, чтобы… Он не знает зачем. Наверное, затем, чтобы он не ударился спиной ещё и о стену. Благо, стол достаточно широкий. Даже очень. Добротный такой, старого порядка. Стол. И Фантомхайв на столе. Щёки красные, словно два помидора. Себастьян ещё не видел его настолько раскрасневшимся. Несколько капель слюны стекают с искусанных губ. Глаз стеклянный, будто бы он пил неделями до этого, а на другом — повязка. Извечная повязка, которая не даёт узнать что-то новое о теле любовника. Лучшего любовника в его жизни. Повязкой закрыта тайна, тайна прямиком из прошлого, которую Сиэль предпочитает не вспоминать лишний раз. Сиэлю больно. Себастьян видит, как напряжена его челюсть, как сжимаются пальцы рук на его плечах, как они впиваются в кожу до царапин. Это видно по пронзительным полукрикам, когда Себастьян продвигается немного вперёд. Даже на самый миллиметр. Он шепчет на ухо Фантомхайву «тс…» в успокаивающем знаке. Себастьян смотрел слишком мало гейского порно, чтобы вытворять что-то подобное с чужим и таким хрупким телом. Он винит себя в том, что не предусмотрел презерватив или хотя бы смазку. И теперь слезы. Слёзы на чужих щеках, слёзы боли. Как бы то ни было, в тот момент уже нечего было останавливать. Путь назад отрезан. Сиэлю шепчут расслабить ягодицы, он вмиг находит это здравым решением и подчиняется. Уверенность в Себастьяне пересиливает. Секс — это боль блаженная. Секс — это то, что боль моральную снимает и уничтожает. Он вновь прокусывает губу, смотрит в глаза Себастьяну, которые, кажется, обеспокоены тем, что по его щекам текут слёзы. И Сиэль улыбается, улыбается сразу после вскрика. Именно эти слёзы нужны, чтобы отпустить всех тех, кто стоит далеко позади, тех, кто остался в прошлом. В далёком прошлом. В этот момент существует только он и Себастьян, который членом слегка касается простаты под крик сорванным голосом. Двигается секунду, вторую. Он чувствует, что сейчас кончит. Нет, кончать в него в таком состоянии — просто садизм. Выходит медленно, сдерживая себя, насколько это возможно. Сиэль бы попросил его сделать это быстрее, но глотка будто бы исчерпала свой лимит на ближайшие сутки. Себастьян кончает. Живот, бёдра и часть стола оказываются в чём-то скользком, природном и, наверное, естественным. Он еле стоит на ногах, опираясь на бёдра Сиэля, пытающегося отдышаться. Восстановить дыхание особенно трудно, как бы не получить приступ. Вдруг Михаэлис возвращается из состояния транса: в голове миллиарды мыслей, но вот ни одну схватить за хвост и удержать не выходит. Он смотрит в глаза партнёру. Сам весь красный, взволнованный и возбуждённый. И в одном синем глазу читается благодарность. Спасибо за боль, Себастьян. Обмякшее и субтильное тело, сидящее напротив Себастьяна с одним глазом кажется самой уязвимой вещью в мире. Голова вдруг опустела у обоих. Измождены мыслями, измождены движениями и касаниями. Приятная усталость и понимание того, что Сиэль отдал контроль в сексе другому человеку. Полностью доверился. Без остатка отдался в руки другому человеку. После случая пятилетней давности. Это победа. Победа Сиэля над собой. Но когда Сиэль только расслабился, Себастьян решает, что если кончил только он, то секс не удался в принципе. Удовольствие должны получить оба. — Иди сюда, — говорит Михаэлис, призывая партнёра подвинуться на край стола, так, чтобы на нём оставались только измученные ягодицы. Сиэль вопрошающе смотрит на Михаэлиса, будто бы ища подвох. Себастьян бросает на него вымученный ехидный взгляд. Фантомхайв понимает: его стальной солдат перенервничал и устал, хочет отдохнуть и полежать на диване. Но он просто не может простить себе того, что его любовник не испытал оргазма. Он касается напряжённого члена Фантомхайва аккуратно, будто пробуя его на прочность, точно сейчас же разгорячённая плоть разлетится на тысячи частичек. Сиэль приподнимает брови в интересующемся выражении лица. Он внимательно наблюдает за нервными вспотевшими пальцами, которые начинают гладить его член, проводить по нему, почти что не притрагиваясь. Сиэль не в силах сопротивляться, поэтому позволяет Себастьяну делать всё, что тот хочет. Даже дрочить себе. Себастьян это возможностью нагло пользуется, ощущая под ладонями горячую и нежную кожу, на которую начинает надавливать всё сильнее. Сиэль как-то лениво, вынужденно вздыхает. Себастьян усмехается такому наплевательскому отношению к своим действиям и начинает двигать руками быстрее. Вздохи превращаются в резкие стоны, что невольно вырываются из глотки. У Фантомхайва больше нет сил сдерживать свои эмоции. Не хочется ему сейчас ничего, — только ощущать его пальцы на своём члене. Это прекрасно. И так же на выдохе, будто бы устало, он кончает. Жидкость попадает на стул, на живот Себастьяна, на пол, на ковер… Везде. Но это настолько мелочное обстоятельство, что по сравнению с их прекрасным сексом оно ничего не решает. Абсолютно. Им обоим этот акт был попросту необходим. Секс — шаг к новой жизни. Их жизни. Себастьян судорожно соображает, что же делать первее: убрать остатки их.. совокупления тел или же набрать ванну. Впрочем, всё это сделать придётся: так что не важно в каком порядке. После секса мозг не способен строить логические цепочки. Он берёт Сиэля под бёдра, укладывает на кровать бережно, подобно бриллианту в сто карат. Укладывает на кровать самое дорогое, что у него есть. Кровать несильно скрипит, Сиэль пытается распрямить ноги безболезненно, казалось, устала каждая конечность его тела, каждая мышца, каждый мускул. Каждая клетка. Но это настолько томная и приятная усталость, что Фантомхайв готов её испытывать вечность. Он смотрит в глаза Михаэлису с благодарностью, впервые ничего там не ища. Уставшая благодарность. Михаэлис бежит в ванную за тряпкой, а заодно включает в меру тёплую воду. Он когда-то занимался анальным сексом с одной особой, именно она ему и подсказала, что после такого положено набирать ванну. Тёплую ванну. Конечно, это был не первый её опыт в отличие от шестнадцатилетнего Себастьяна. Зато сейчас он был этому опыту чрезмерно благодарен. Нужные знания вспоминаются в самый нужный момент. Хоть что-то полезное было в его мозгу. Всё такой же голый он несётся через всю квартиру — убирать за ними обоими. В Себастьяне ликует всё: от мышц до мыслей. Он теперь с Сиэлем. Он трогал его, он узнал его тело полностью. Сиэль позволил это. Позволил всё, что хотел делать с ним Себастьян, зная, что Михаэлис ему не навредит. Доверие. Доверие сквозь ночи размышлений, доверие сквозь истерику. Доверие, переступая через свои привычки. Сиэль. Теперь полностью его Сиэль. Он вытирает мебель рваными движениями под пристальным взглядом синего глаза. Себастьян улыбается, Себастьян так тепло улыбается, что у Сиэля что-то внутри сжимается и разливается, будто бы момент недавней сладостной истомы повторяется в этом тепле его улыбки. Сиэль в этом растворяется. И Себастьян, стоя абсолютно нагой перед окном с не задёрнутыми занавесками, смотрел на такую же голую тушку на кровати. Этим утром они друг друга любили. Этим утром они были только сами свои и ничьи больше. Оба тонули в своей самости с завидной уверенностью. Оба были в своём утоплении уверены. Никто не сомневался. И горячая ванная, в которую Себастьян положил, словно куклу, Сиэля, обнажила каждую их метку, которую оставила их игра. Синяки, засосы, следы от укусов. Сиэль поджал ноги с трудом, чтобы Михаэлис смог хотя бы ополоснуться. Вода. Она стекала по его ровному, струнному телу так безапелляционно, будто бы должна была там быть: на искусанных широких плечах, на мелких царапинах на лопатках, на сильных ногах. Везде. За этим движением было так.. приятно наблюдать. За движением воды на теле родного человека. Позже он начал намывать самого Фантомхайва: аккуратные движение, боящиеся повредить бледную кожу, настолько повреждённую. Ранки были и на ногах, и на бёдрах в частности, видимо, слишком резко посадил на стол. Кожа у Сиэля тонкая. Чуть тронь, и сразу появляется синяк. Себастьян закусывал губу, Сиэль же посмеивался. Боль эфемерная, боль блаженная. Та боль, которая нужна любому живому существу. И тихое, такое эфемерное «спасибо», которые произнесено в самые ключицы. Слово, щекочущее дыхание и самое нутро Михаэлиса, которому снова позволили нести себя на руках. Сиэль. Интересный, необычный, нетронутый никем, кроме него. Тот, кто даже в ванной не снял повязку со словом «позже». Эта грёбаная глазная повязка, которую так хочется сорвать, но Себастьян упорно держит руки при себе. Сдерживается, но злится. Сиэль тоже знает пределы терпения: Михаэлиса надолго не хватит. Они потрахались, разделили друг с другом ложе… Нет, стол. Но он всё ещё не снял с себя повязку. И когда Себастьян ложится рядом на кровать, приобнимая одной из рук, а во второй держа справочник по истории — он так хочет поступить на юриста — Сиэль раз и навсегда уясняет: это наверняка его человек. Но впрочем он с ватными мозгами совершенно не хочет думать о будущем, не хочет думать о прошлом, только о том, что несёт в себе настоящее. В настоящем он уверен абсолютно. Рядом с этим человеком, который щедро дарит Фантомхайву то настоящее, о котором не хочется думать, хочется чувствовать. Фантомхайв хочет вновь научиться чувствовать. Конечно, этого не выйдет, но… Эта попытка жить настоящим стоила каждого синяка. Стоила каждого касания. Стоила прошлого и будущего. Он был доволен. Они оба были довольны.

***

Дверь Себастьяну открывает Клодия. Она ещё в рубашке и юбке-карандаше: вся при рабочем параде. Он бегло оглядывает прихожую, и, не замечая ничего нового, Себастьян обращает внимание на папку с документами в руках. Фаномхайв-старшая сказала, что всё это необходимо для официального отлынивания от армейской службы. Михаэлис так и не понимал, зачем она это делает: то ли для того, чтобы помочь своему внуку остаться при друге, а может быть, ворошение связей имеет свою выгоду. В любом случае, разгадать Фантомхайвов — всё равно что биться головой о стену: дельного ничего не выбьешь. Себастьян быстро и громко хлопает дверью, закрывая её, но… Тут же его барабанные перепонки улавливают звук: такой приятный, словно кто-то играет на скрипке. Тут же Михаэлис застывает, думая, кто это может быть. Игра была виртуозна. Редко в руках кого-то скрипка звучит настолько.. гармонично. Правильно. Безукоризненно. Женщина напротив прикладывает палец к губам, мол, тише, ты разве не слышишь? И Себастьян слышит, как музыка разливается по всей квартире. В советской квартире, в грёбанном старом доме, звучит она — царица всех музыкальных инструментов — скрипка. У него всё внутри переворачивается, будто бы живот вот-вот вывернется наизнанку. Нечто необъятное, тревожащее и всеобъемлющее. И этот человек со скрипкой в руках и ирреальным звуком, что исторгает музыкальный инструмент. Каждый из них не на своём месте. Совершенно не там, где должны быть. — Впервые за полгода взял скрипку в руки, — делится Клодия довольным шёпотом, будто бы произошло нечто невообразимое. Впрочем действительно за несколько месяцев их знакомства Сиэль ни разу не сыграл на скрипке, хотя Себастьян досконально помнил, где она стояла: вон там, в углу его комнаты, на специализированной подставке. А тут вдруг так неожиданно и просто, словно не было никакого труда заставить себя взять в руки эту скрипку. Мелодия быстрая, отрывистая, живая, будто бы несущаяся далеко вдаль. Себастьяну представляется пурга и ворох… Ворох чего-то эфемерного и инфантильного, вперемешку с завидной взрослостью и зрелостью. И, пожалуй, с одиночеством. Непреодолимым, но в своей степени гениальным. Все гении — одиночки. Сиэль Фантомхайв не исключение. Себастьян быстро передаёт папку Клодии, которая быстро прошлась глазами по содержимому и удовлетворённо кивнула, что значило, мол, все бумажки были в сборе. Бумажки, без которых ты букашка. «Без бумажки ты букашка, а с бумажкой — человек», — говорила Лилиан Михаэлис, усмехаясь и идя в больницу, чтобы оформить очередную справку. Он вспоминает мать слишком часто в последнее время. Вчера с Гансом говорили о ней. Говорили впрочем с братом о многом. Оказалось, что десятилетний мальчик тоже уже не совсем невинная игрушка. Человек. Прорезающаяся личность. Себастьян перед ним извинился за то, что они не смогут остаться вместе. Ответ был таков: «Я понимаю. Тебе же так тяжело было работать…». Михаэлис поразился и неожиданно успокоился. Неожиданно для самого себя. Брат его понимает, как и его очевидные мотивы. Себастьяну хочется жить для себя. И брат его за это не порицает. Впрочем никто из них двоих не страдал гиперопекой. Они друзья, не более. Друзья, которые готовы были прийти друг ко другу на помощь в любой момент. Себастьян, казалось, впервые говорил с ребёнком настолько долго. И Михаэлис не допустит того, чтобы брат не пережил этого времени. Он ни в коем случае не желает для брата ещё более тяжёлой судьбы. Он не хочет видеть перед собой человека, который так же, как и Сиэль, не может заснуть ночью. Которого мучают свои же воспоминания. Мучают и высасывают силы. Но Сиэль сильнее. И брат будет сильнее, чем его же мозг там в деревне, среди растений и весёлой ребятни. Ему не место в криминальной столице. Это обитель таких, как они с Фантомхайвом: никому не нужных снобов и давно всеми забытых бедных людей. Ах, да, и третий тип: гопники, воришки и криминальные авторитеты. Отец был одним из таких. Но не Себастьян. Себастьян другой, он пообещал себе стать другим. Именно поэтому идёт на юриста и готов зубрить все реформы Избранной рады, чтобы только сдать, чтобы побороться за свою жизнь. Борьба. Себастьян кивает головой в сторону зала, спрашивая у Клодии разрешения пройти и посмотреть, как Фантомхайв управляется со скрипкой. Получает удовлетворительный кивок. Проходит несколько шагов в уже знакомом направлении, не думаю практически. И благодаря сквозной арке, видит. Видит его. Видит Сиэля Фантомхайва, играющего на скрипке — инструменте аристократов. Себастьян запускает пятерню в лохмы, взъерошивает, обводит взглядом Фантомхайва, которого несколько дней назад лишил девственности. Но… Нет, это совершенно был не тот Сиэль, что так легко поддался сильным и уверенным в своём сексуальном опыте рукам. Это был Фантомхайв, могущий пригвоздить любого к ламинату взглядом. Осанка прямая, словно струна этой же скрипки, всё тело, словно кошачье, напряжено и безусловно готово отдаться скрипке в руках. Руки. О, его руки. На этих тонких и бледных руках даже выступили синеватые линии, означавшие наличие вен, по которым текла кровь. Голубая кровь. Такая же голубая, как и его глаз. Пальцы обхватывают смычок самыми уверенными и профессиональными движениями и двигали им так же. С такой же непоколебимостью. Пальцы правой руки прижимают скрипку к искусанной шее. Себастьян понимает, что синяки не пройдут за пару дней. Зато запоминающееся. Интересно, не давит ли ему скрипка прямо на полученный засос, не больно ли? Он снова вспоминает слова матери, которые эхом проносятся в голове: «Когда музыканты играют, они все в музыке. Она их забирает к себе. Конечно, пианино, на котором я играю, совсем не то, но однажды мы обязательно сходим в филармонию — посмотреть на скрипачей. Вот кто играет по-настоящему». И перед ним стоял человек, который полностью воплощал образ его матери, любившей фортепиано больше, чем свои груди. В филармонию они сходить не успели. Но вот перед ним стоит самый что ни на есть настоящий скрипач и играет. Играет, крышесносно выделывая на тонких струнах такие пируэты пальцами. Казалось, что это сочетание запомнить попросту нереально. Но Сиэль вполне существенен. Сиэль — исполнение мечты матери-пианистки, которая всегда восхищалась скрипачами. На кофейном столике лежали ноты, на которые Фантомхайв не смотрел: глаз был закрыт, он не видел Себастьяна и, скорее всего, вообще не услышал, как тот зашёл. Первая страница нот гласит: «Winter» Vivaldi. Очевидно, Фантомхайв знает это произведение наизусть. Зима Вивальди. Это, конечно, Себастьяну ни о чём не говорит, но музыка наверняка полностью отражает настроение играющего… Отрывистая, резкая, готовая уничтожить всё на своём пути, снести всё подчистую. Себастьяну нравится. Себастьян находит в этой мелодии необходимый им драйв. Им обоим необходимый. Смычок в его руках — вещица волшебная. Он ею владеет виртуозно. Настолько же уверенно, сколь рука Себастьян пообещал переломать одному скоту все пальцы, если тот ещё раз тронет Фантомхайва. Истинное произведение искусства человека. Истинность в каждом его движении смычка. Руки. Губ, которые, едва открываясь и смыкаясь, проговаривают что-то важное. И сокровенное. И он открывает глаза, которые по чудесному стечению обстоятельств оказываются обращены прямиком на его лицо. Неслучайная случайность. Поразительное совпадение. И всего лишь игра судьбы с ними обоими. Так же азартно и быстро, как скользил смычок по струнам. Встречаются взглядами. Сиэль чувствует себя более голым, чем когда раздвинул ноги перед Михаэлисом на столе. И как же он тут оказался?.. Чёртов, чёртов Михаэлис! О понятии «не входи в мою обитель, пока я не разрешу» не слышал. Хотя нет, напротив, он слышал хорошо. Но посчитал, что ему всё дозволено. И ошибся. Ох, как глубоко ошибся. Такие ошибки непростительны. И Сиэль зол, зол до белой горячки и до пелены, застилающей глаза. На сегодня его хватит. На сегодня ему определённо хватит и скрипки, и Себастьяна. Хоть с момента их.. соития прошла уже неделя, но Сиэль совершенно не чувствует себя способным снова отдать столько же своей энергии, как отдал в тот раз. Он не всё ещё обдумал. Он ещё не всё свёл к общему анализу. Он думает. И ему нужно время. И скрипка помогает ему это время сконцентрировать в одном моменте. В вакууме. А в вакууме всегда думается легче. И никто не имеет право становиться воздухом в его безвоздушном одномоментном пространстве. И Себастьян в том числе. Он слишком высоко ценит своё личное пространство. Сиэль понимает, что Клодия за дверью наверняка усмехается. Ей смешно. Безграничное коварство и детское желание разозлить и раззадорить. Желание не поддаваться детским шуткам его родственницы борется с праведным гневом. Он зол на неё, за то, что впустила Себастьяна. Он зол на Себастьяна за то, что тот просто вошёл. Смычок застывает в напряжённой руке, на которой воинственно выступили вены. И абсолютно спокойное, звонкое: — Вон. «Вон» оглушительно бьёт по ушам Михаэлиса. В этом «вон» команда собаке и гнев. Самый страшный гнев, который он знал — спокойный. Спокойный, как перед атомным взрывом. После оглушающей вспышки, согласно некоторым источникам, приходит контузия. Так и здесь: взрыв и оглушение. И шок, вслед за которым всегда следует озарение. Он понимает свою ошибку — осознание является в глазах. Он поднимает руки, словно бы бросает пистолет. Себастьян искривляет губы в усмешке. Нет, это не презрение. Это то, чего Сиэль никогда не хотел бы видеть в свою сторону, — снисхождение к своей персоне. Что-то вздымается огненным столбом в груди и стремительно выпрыгивает наружу. В синем глазе вздымается пламя. Этот взгляд был фатальной ошибкой. Себастьян забылся. И Сиэль тоже забылся, позволяя себе возмущённый вздох и неосторожный и необдуманный взмах рукой, в которой он держал скрипку. Инструмент чуть не разбился о рядом стоящую тумбу. Сиэль смотрит на его поднятые руки, вспоминает недавнее снисхождение во взгляде и кипит. — Вон, псина, вон, — цедит Фантомхайв сквозь зубы, стараясь не порвать последнюю ниточку, на которой держится его способность к самообладанию. И Себастьян уходит, разворачиваясь. Фантомхайв смотрит ему вслед, смотрит на его острую фигуру. А как только он исчезает из виду, то появляется Клодия с ликованием во взгляде: шалость удалась. Близнец Уизли собственной персоной. Только вот когда-то неудавшаяся копия, — а теперь единственный оригинал — этого не выносит. Попросту не выносит. Себастьян ушёл. А Сиэль бросает скрипку на диван и громко хлопает дверью.